КРОН54

Он зажал гашетку пушки и пулемётов, достреливая то, что осталось от боекомплекта. Самолёт противника взорвался за мгновение до столкновения. Пётр не помнил самого удара. В памяти остался только резкий рывок, когда самолёт тряхнуло так, что ремни врезались в плечи, а перед глазами на миг всё почернело.

Потом он, стиснув зубы, перевёл рычаг газа назад, выпустил посадочные щитки и схватил ручку управления самолётом двумя руками, стараясь удержать машину ровнее.

Шасси он не выпустил, зная, что на мягком поле колёса вынудят истребитель капотировать. Самолёт приземлился на брюхо, пробороздив землю. Удар был такой силы, что в глазах потемнело, и Пётр на несколько мгновений потерял сознание.

Когда очнулся, почувствовал нестерпимую боль почти во всём теле. Двое техников волокли его от разгорающегося самолёта — они буквально вытащили его из огня.

— Живой! — крикнул один из техников. — Он живой!

Его уложили на носилки и быстро понесли к медицинской палатке.

Его взгляд встретился с взглядом девушки в белом халате. Она стояла рядом, бледная, с дрожащими руками, покрытая копотью и брызгами чужой крови на халате; на щеках виднелись свежие дорожки от слёз.

Она уже не плакала. Она работала аккуратно, даже нежно: промывала, смазывала и бинтовала его обожжённые руки, ноги, шею и грудь, шептала что;то утешительное.

Позже он узнал, что она пряталась за машиной, а её мать — доктор — побежала и попала под пули. Очередь прошла по всей машине, убив водителя и чудом не попав в девушку.

— Вы спасли мне жизнь, — тихо сказала девушка, когда Пётр уже лежал в палате.

Её звали Лида. Она родилась в 1918 году в крепости Нарва, где тогда кипели бои и где её отец, белый офицер, до последнего держал оборону. Он погиб, прикрывая эвакуацию гражданских, среди которых была её мать, вынесшая её ещё младенцем на руках. Мать Лиды оставалась одинокой вдовой до того дня, когда американские пули прервали её жизнь.


Каждый день Лида размачивала повязки и аккуратно отрывала их от сочащегося сукровицей обнажённого мяса ожогов. Это была настоящая пытка — и для него, и для неё.

Просто так снять намертво прилипшие бинты с ожогов невозможно. Эта процедура требует особой аккуратности. Каждый ожог нужно обработать, чтобы не дать ему загноиться.

Дни складывались в недели. Ожоги заживали медленно, оставляя на коже следы, которые останутся навсегда. Но Пётр не жаловался. Для него самым главным лекарством было то, что Лида всегда была рядом.


Едва Пётр смог ходить, всё ещё в бинтах, он пришёл доложить о своей готовности продолжить службу. Командир даже не поднял глаз от бумаг.

Командир аэродрома не стал устраивать разбирательств. Он вообще редко говорил лишнее, а в тот день и вовсе был непривычно молчалив.

— Садись, — коротко бросил он. — Ты знаешь, сколько лечат такие ожоги?

— Нет, — ответил Пётр.

— На это уйдут годы. Иди и лечись.

— Я иду на поправку, — возразил Пётр.

— Ты сделал, что должен был. Теперь лечись до тех пор, пока не пройдёшь ВВК.

Командир достал из ящика конверт.

— Вскроешь только после того, как пройдёшь комиссию и будешь допущен к полётам. Плёнка с твоего фотокинопулемёта очень понравилась кое;кому из Москвы. Но про тот бой забудь и никому не рассказывай.
— К тебе как к коммунисту и советскому гражданину претензий нет. Но если эта информация попадёт не в те руки, разбираться будут не с ними, а с нами. А у нас и без того дел хватает.

Он выдвинул ящик стола, достал катушку плёнки фотокинопулемёта и, не глядя, бросил её в печку. Пламя на мгновение вспыхнуло ярче, потом опало, и от улики не осталось даже пепла.

— Про тот бой забудь, — сказал командир.

— Ставлю тебе боевое задание — лечиться и выздоравливать. Свободен, — строго сказал командир.
— Есть, товарищ командир, — сказал Пётр, развернулся и вышел из кабинета.


А потом пришёл приказ об отпуске аж на 180дней. И Пётр, не раздумывая, направился родную в Сибирь — к маме и деду Пантелею.

Лида без раздумий согласилась поехать с ним.

— Там всё другое, — предупреждал Пётр. — Там люди живут по;своему, дружно и крепко, без лишних слов. Дед мой — человек прямой. Если что не так, скажет в лицо.

— Я не боюсь, — ответила Лида. — Я столько всего уже видела.

Дорога была долгой: холодные вагоны, пересадки, стук колёс, который будто отсчитывал дни до чего;то нового. Пётр смотрел на проплывающие мимо леса и поля и думал, что впервые за долгое время ему не хочется никуда спешить. Рядом сидела Лида, держала его руку в своей, и этого было достаточно.

В селе их встретили тихо. Дед Пантелей вышел на крыльцо, посмотрел на Петра, потом на девушку рядом с ним и только кивнул — так, как умел только он: коротко, но так, что в этом кивке было и одобрение, и принятие.

И Пётр понял, что большего благословения и не нужно.

— А где мама? — спросил он у деда.
— Она работает в школе, скоро будет.

— Проходите, теперь вы дома, — сказал Пантелей.

Дед усадил гостей за стол и поставил на него большую кастрюлю окрошки.

Окрошка у деда была особая. Как он говорил, единственно правильная. Никакого кваса, никакого кефира — только святая вода и уксус в правильных пропорциях. Резаная картошка, яйца, редиска, огурцы, натуральная говяжья колбаса, немного сметаны и зелень.

— Вкус неописуемый, — сказала Лида, — никогда ничего подобного не ела.

Пантелей довольно улыбнулся в бороду:

— Древний фамильный рецепт.

Дверь резко распахнулась, и на пороге появилась мама Петра, раскрасневшаяся от бега.

— Сыночек! — воскликнула она и бросилась к нему.

Сын встал и обнял родную, не находя слов.

— Что же с тобой случилось, весь в бинтах! — плакала мать.

— Всё пройдёт, мам, всё пройдёт, — попытался он её утешить.


Пётр и Лида зарегистрировали брак в загсе как было предписано согласно Указа Президиума Верховного Совета СССР от 8 июля 1944 года.

Но позже венчались в маленькой сельской церкви, у дьякона Никифора. На свадьбе не было пышных речей, зато были люди, которые знали Петра с детства, и дед, стоявший рядом, — прямой и спокойный, как скала. Лида надела простое платье, а в волосы вплела полевые цветы. И когда она смотрела на Петра, в её глазах было столько света, что казалось, будто вся эта долгая, тяжёлая война наконец отступила.

После свадьбы Пётр долго стоял у старого забора, глядя на закат. Лида подошла, обняла его, прижалась щекой к плечу.

— О чём думаешь? — тихо спросила она.

Он улыбнулся — не широко, а так, как улыбаются люди, прошедшие через многое и наконец нашедшие свой берег.

— Думаю, что всё только начинается, — ответил он. — И что теперь у меня есть ради чего жить. Это было раннее утро 9 мая 1945 года. Всю страну ждала разностная весть и новая мирная жизнь.

\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\
=прошло больше года=

Офицер указал на стул, не поднимая глаз от разложенной перед ним сводки. Пётр сел, невольно обратив внимание на железную решётку в окне.

— Помнишь седьмое ноября в Нише? — спросил офицер, закуривая.

— Так точно, — ответил Пётр.

— Налёт на Ниш не был ошибкой штурмана или путаницей с опознавательными знаками. Это была разведка боем. Проверка сети аэродромов на Балканах. Наши союзники оказались, — офицер сделал долгую затяжку, — липовыми.

Перед глазами Петра, как киноплёнка, пронеслись воспоминания о тех событиях: быстрый старт, набор высоты и сразу прицельный огонь, хаос на земле, мешанина воздушного боя. Вой горящего мотора и столкновение с землёй. Госпиталь и бинты, от которых он не мог избавиться больше года. Пётр достал платок и стёр пот со лба.

— И это не отдельный эпизод. Это часть большой картины. Ты слышал про Фултонскую речь Черчилля? Месяц назад, пятого марта? — спросил офицер.

— По радио передавали. Что-то про «железный занавес», — неуверенно ответил Пётр.

— За всем этим стоят сухие штабные расчёты. Черчилль просто сказал вслух то, что американцы уже напечатали в документах под грифом «Совершенно секретно». Он легализовал угрозу. Мы истощены. Противник знает, что, если ударить сейчас, пока мы не восстановили заводы, можно диктовать условия.

У нас есть копии их рабочих документов. Ещё в сорок пятом, сразу после Потсдама, когда Трумэн намекнул Сталину на испытательный взрыв, штабы начали формировать списки целей. Москва, Ленинград, Горький, Куйбышев… Двадцать городов. Расчётная мощность — двадцать–тридцать атомных бомб. Это не слухи из эмигрантских газет. Это документы Объединённого комитета начальников штабов США. Они считали даже процент потерь своей авиации — около пятидесяти процентов машин потеряют только на первом этапе прорыва ПВО.

Пётр молча смотрел на карту.

Эти планы не исчезают, они становятся детальнее. Сначала «Пинчер», теперь «Чариотир». Цель первого дня — уничтожить максимум наших промышленных мощностей. Дальше — оккупация, деление страны на зоны, развёртывание сотен дивизий. Они признают в тексте плана: сплочение советского общества под ударом весьма вероятно, паника не гарантирована. Поэтому им критически важно знать нашу скорость реакции до начала операции. И Ниш был частью этого прощупывания. Как и десятки других инцидентов по периметру, которые списывают на навигационные ошибки.

Офицер затушил папиросу о край медной пепельницы и посмотрел Петру прямо в глаза.

— Теперь слушай главное. Никому ни слова. Даже тем, кому доверяешь больше всего. Жене, технику в капонире, фронтовым друзьям. Потому что самое опасное — это не враг за линией будущего горизонта. Это эхо чужих планов, которое уже звучит здесь, в наших городах. Один хвастливый рассказ у пивной бочки — и вражеская агентура получит подтверждение уязвимости узла связи.

Он достал из папки плотный конверт без маркировки и протянул через стол.

— Здесь частоты резервной связи, точки сбора, позывные. Теперь ты входишь в группу КРОН. Твой личный номер — 54. Вопросы?

Пётр взял конверт. Он не чувствовал страха — только привычную, холодную ясность перед вылетом в плохую погоду.

— Никак нет. Разрешите готовиться?

— Твоя задача — осваивать новейшие разработки КБ Микояна и быть готовым к экстренным боевым вылетам в любое время.

Офицер чуть заметно кивнул, впервые за весь разговор позволяя себе тень улыбки.

— Иди. И помни: Родина смотрит на тебя с надеждой. Родине нужны щит и меч.
Будь готов, Пётр Иванович.


Пётр вышел из подъезда управления контрразведки и на секунду замер на верхней ступени, привыкая к шуму улицы.

Он сунул плотный конверт без маркировки во внутренний карман шинели, поверх сложенного вчетверо письма от командира полка, и почувствовал, как бумага царапнула пальцами нательный крестик. «Никому ни слова», — сказал офицер. Есть вещи, которые нельзя доверить даже тишине собственного дома.

У газетного киоска висел свежий номер «Правды». На первой полосе — сводки о восстановлении заводов, графики выполнения плана по чугуну, заметка об открытии новой сельской школы. Обычная, упрямая мирная жизнь. Никто из этих людей, стоящих в очереди, не знал, что где-то в тихих кабинетах штабов уже считают, сколько атомных бомб нужно, чтобы стереть с лица земли, их города навсегда.

Когда он наконец добрался до дома, Лида ждала его у окна. Свет низкой лампы падал на её плечи, высекая мягкий золотой контур. Она не стала спрашивать, где он был весь день и почему вернулся так поздно, не сказав ни слова утром. Просто подошла, молча обняла, прижалась щекой к здоровому плечу, намеренно обходя обожжённую сторону шеи — ту самую метку за бой у Ниша.

— Ты пахнешь дождём, — тихо сказала она, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. — И гарью. Как будто опять был там…

Пётр хотел соврать, хотел сказать, что просто долго шёл пешком, что ветер дул не с той стороны завода. Но вместо этого он осторожно, боясь напугать её резкостью своего голоса, произнёс:

— Лида… Если вдруг меня не будет дома. Если однажды я уйду и не скажу куда — ты не пугайся. Слышишь? Просто знай: я там, где должен быть.

Она подняла голову. В тёплом свете абажура её лицо показалось Петру уставшим и очень взрослым, старше его собственных тридцати лет. Она сняла невидимую пылинку с воротника его шинели, хотя сукно было идеально чистым.

— Я не буду спрашивать, Пётр. Никогда не буду, если ты сам не сможешь сказать. Но я буду тебя ждать. Всегда.


А утро началось с резкого, требовательного стука в дверь, расколовшего эту хрупкую тишину. Почтальон принёс плотный, хрустящий лист официального вызова: «Ввиду вашей высокой квалификации, подтверждённого боевого опыта и исключительных волевых качеств приглашаем вас пройти медицинскую комиссию и собеседование для зачисления в группу лётчиков;испытателей КБ Микояна». И короткая приписка внизу, значившая больше любых гербовых печатей: рекомендация от человека, который никогда не разбрасывается чужим доверием.

Лида прочла бумагу через его плечо, касаясь кончиками пальцев строчек. Её дыхание на мгновение прервалось.

— Значит, опять небо? — спросила она.

— Опять, — кивнул он, чувствуя, как внутри отпускает ледяная пружина последних суток.