Свобода

Когда какой-либо идее удаётся всецело занять наши чувства и мысли, то всё остальное уже кажется нам неважным. Не знаю почему у меня возникла такая острая необходимость, но мне обязательно нужно было оказаться на другом конце города, причём прибыть туда именно сейчас, несмотря на то, что я в это время обычно принимаю душ и ложусь спать. Хотя, по правде говоря, в данный момент мне было позволительно пренебречь своей давней привычкой, поскольку это был мой сон, а в нём время течёт иначе и не имеет того определяющего смысла, какой назначен ему в состоянии бодрствования. В сновидении время действительно не столь значимо, равно как оказывается несущественным физический масштаб вкупе с пространственной перспективой, а такие серьёзные вещи, как причины и следствия, в царстве Морфея, чаще всего меняются своими местами. К тому же сюжетная канва сна не предполагает никакой логической основы, ибо разворачивается вокруг впечатлений нашей параллельной жизни, где не существует законов и любому действию предписана абсолютная свобода, которая бессмысленна и непредсказуема, как всё, что отмечено маркером абсолюта.
Я наскоро оделся и вышел из дома. Вечерний город показался мне совершенно чужим, так как  создавалось впечатление, что все улицы переплетались в замысловатом клубке, в котором знакомые здания оказывались вовсе не там, где им полагалось быть, а пассажирский транспорт переменил свои привычные маршруты и прежнее расписание.
В сторону западной городской окраины, куда я так стремился, один за другим шли пустые троллейбусы с четырёхзначными номерами. Заметив меня, один из них притормозил на остановке и открыл двери.
«Куда будем следовать?»  – спросил меня кондуктор, словно именно он управлял машиной. Возможно, билетёр просто заскучал в отсутствии пассажиров и решил затеять разговор, чтобы немного взбодриться пустопорожней болтовней. Я немного задумался и недоумённо пожал плечами.
«Ну да, тогда понятно, – участливо протянул кондуктор, словно я ему доходчиво разъяснил – куда мне надобно и зачем. – Садитесь, ваша остановка ещё нескоро. Повернём налево и там, у моста, ваш выход».
«Как хорошо-то он сказал: выход, – подумалось мне. – С одной стороны выход – это заключительная точка любого маршрута, неизменное положение назначенной цели, а с другой – полная неопределённость дальнейшего перемещения и необходимость прокладки последующего пути с учётом всех обстоятельств, способных ограничить свободу предпринимаемых действий».
Несмотря на заверение кондуктора, что «левый поворот» ожидается совсем нескоро, троллейбус, едва отъехав от остановки, тут же свернул с Кантемировской на Лесной.
«Странно, – подумалось мне, – троллейбусы же по Лесному не ходят!» Я плотно прижался лицом к оконному стеклу и обнаружил, что над проспектом отсутствуют электрические провода, а на нём самом я не заметил ни одной машины. По обочинам магистрали уныло тянулась небольшая канава, за которой темнели деревянные двухэтажные дома, освещённые ядовитым светом керосиновых фонарей. Отчего-то, глядя на фонари, мне вспомнилось блоковское прилагательное «жолтый». Оно внезапно засветилось в сознании злотворным прямоугольником запылённого окна, болезненно растревожив память поиском сопутствующих ассоциаций. Однако видение совсем недолго держалось в смоге вечерних сумерек. Оно быстро исчезло, ибо сознание и не думало противиться его самоутверждению в качестве жолтого, сразу же признав за ним такой статус в качестве полноправного дольщика цветовой палитры.
«Какими же всё-таки провидчески точными бывают поэты. Ну а, Александр Александрович вообще был способен распознавать саму природу вещей, какими бы многосложными они ни казались», – чуть ли не вслух произнёс я, потому что кондуктор оживился и как-то особенно пристально посмотрел на меня. Нагловатое внимание кондуктора меня ничуть не смутило, и я ответил ему точно таким же сосредоточенным взглядом, что в моём случае было вполне объяснимо, поскольку кондуктор каким-то непонятным образом успел сменить свою оранжевую жилетку на строгую униформу. Теперь он был одет в чёрную двубортную тужурку с ремнём через плечо, на голове его была старомодная фуражка с синим околышем и лакированным козырьком, а на груди красовалась массивная номерная бляха.
– Чем мудрёней вещь, тем больше она сама по себе, – засмеялся в усы кондуктор, который, очевидно, уловил только конец моего высказывания. Фразу, которую я обронил случайно, он не понял и не расслышал, однако это не помешало ему попытаться начать беседу. Я не привык вступать в досужие разговоры с незнакомыми мне людьми, но явленный мне маскарад, когда карнавальные костюмы надевают не только люди, но улицы и дома, вынудил вести себя совсем по-другому.
– Каким же это образом возможно существовать самому по себе, когда ты всего лишь часть единого целого?
– Оно абсолютно понятно, – протянул кондуктор, – каждого должно взять в оборот. И это необходимо сделать, хотя любой из нас заведомо представлен не тем, кем является на самом деле.
– Как же нам тогда сорганизоваться в единое нерасторжимое целое, если каждый из нас непознаваемая сущность: общество взыскует с него одно, а он назначен совсем для другого. Если управиться с первым ещё как-то возможно, то вот как тогда разрешить второе?
– Целое по своей сути так же двусмысленно и столь же театрально по форме. Но оно востребует только то, что каждый из себя изображает. Всё, что мы наблюдаем вокруг себя, красноречиво свидетельствует об этом, кроме того, каждый из нас и стремится подать себя именно таким, каковым это самое целое готово его принять.
– Получается, что ни целое не желает принимать нас такими, какие мы есть, ни мы не желаем предстать перед ним во всей своей полноте?
– «Приемлю всё, как есть всё принимаю. Готов идти по выбитым следам, – продекламировал вдруг кондуктор, – отдам всю душу октябрю и маю, но только лиры милой не отдам...»
– «Я не отдам её в чужие руки, ни матери, ни другу, ни жене, – продолжил я начатое. – Лишь только мне она свои вверяла звуки и песни нежные лишь только пела мне».
– Мы не хотим делить ни с кем пространство личной свободы, а свобода не терпит никакой карнавальной фальши. Мы оставляем за собой право подлинности, с которым пришли в мир, а оплачиваем эту привилегию навязанной нам ролью.
– Представляю, сколь многосложно целое, если оно формируется по такому селективному принципу. Сумма частей превосходит по значению целое, и, пожалуй, самое ценное в этом неравенстве – тот самый излишек, откуда только что взяли строки, которые мы хорошо помним.
– Петроний утверждал, что весь мир занимается лицедейством. Казалось бы – зачем? Сетуя на несвободу образа и тесноту сценического костюма, мы забываем о том, что все те, кто заставляет нас заучивать роли, тоже ограничены кулисами, декорациями и реквизитом. Да и текст самой пьесы подчиняется законам композиционного единства и логике развития театрализованного представления. И никакой стилистической небрежности и несоразмерности частей! Мы приходим в мир, чтобы вести с ним внутренний диалог, именно в нём наше прошлое, настоящее и возможное будущее. Никто не вправе отнять у нас свободы непосредственного общения с миром, однако здесь уже давно обустроена сцена, и каждому из нас назначен свой выход и предписана роль со словами, которые следует заучить.
– Но не у всех у нас наличествует артистический талант и хорошая память.
– Так есть ведь суфлёры! Они-то и подскажут…
– Странный дуализм! Тогда получается, что как бы ни был стушёван рисунок роли, в приватном диалоге с миром непривеченных нет.
– Так и есть! «Я в этот мир пришёл, чтоб видеть море и пышный цвет долин. Я заключил миры в едином взоре. Я властелин». И эти слова имеет право повторить каждый, какая бы смешная роль ему не досталась…
На этом речь кондуктора оборвалась. Троллейбус резко притормозил и открыл двери.
– Ваш «выход»! – сухо сказал кондуктор, проговорив это так, словно не было нашей с ним откровенной беседы.
Я вышел из троллейбуса и увидел, что действительно нахожусь перед мостом. Это был Мало-Калинкин мост через канал Грибоедова, я узнал его по мощным полукруглым быкам и пирамидальным колоннам-обелискам, увенчанными яркими фонарями. Дальше тянулись знакомые дома бесконечной Садовой улицы, которую открывало горчичного цвета здание с броской и громоздкой вывеской – «Аптека».
«Блоковские места, – подумалось мне. – Пряжка тут поблизости, дом его с “высокими окнами”».
Я поспешил к мосту и едва не наткнулся, пребывая в мечтательной задумчивости, на стоящего там человека.
– А, это опять вы, Борис Михайлович!
Я недоумённо посмотрел на изящную худощавую фигуру с тонким нервным профилем и узнал в нём автора «жолтых окон». Очевидно, поэт думал о чём-то своём, поэтому и признал во мне кого-то другого. Этим другим вполне мог быть Борис Кустодиев, любивший подшутить над Александром Александровичем. Как-то однажды, на карнавале, переодевшись в вызывающий костюм таинственной незнакомки, Кустодиев сумел привлечь внимание Блока и жестоко его разыграть. Следуя за своей романтической грёзой, поэт легко попался на провокацию, и при попытке поцеловать руку у заинтересовавшей его особы, смог воочию лицезреть, как может выглядеть язвительная усмешка реальности, когда в протянутой для поцелуя руке разглядел грубые пальцы художника. Поэтому неудивительно, что Блок подумал, что действительность может обманывать его снова.
– Часто приходится обманываться, Александр Александрович. Результат наших наблюдений не всегда сочетается с истиной, хотя нам кажется, что, по крайней мере, такие очевидные вещи, как ночь, улица, фонарь и аптека – это доподлинно и навсегда.
– «Доподлинно и навсегда», Борис Михайлович, это понятия из словаря несвободы. Уж кому-кому, только не вам, столь убедительно воплощающему небывшее, прибегать к невольностям этого словаря.
– То есть вы полагаете, что между истиной и несвободой существует некая взаимосвязь?
– Взаимосвязь, Борис Михайлович, существует у всего со всем. Имеет значение лишь степень родства и тон созвучий.
– Один из известных мастеров вашего цеха, который всеми вами безоговорочно признан гением, писал, что «свобода приходит нагая», да ещё и позволяющая нам говорить с небом. Разве вы не улавливаете в этом посыле близкого созвучия между познанием и свободой? Не вы ли призывали нас «всем телом, всем сердцем, всем сознанием» — слушать музыку происходящего?
Блок внимательно посмотрел на меня, словно желал лишний раз увериться, хорошо ли сидит на Кустодиеве карнавальный костюм незнакомца.
– Нет, Борис Михайлович. Свобода недолго будет бросать «цветы на сердце» всему «самосвободному народу», дозволяя ему говорить с небом. Вскоре Небо предложит Свободе вкусить плод с дерева познания добра и зла, не оставляя при этом досужих пересудов с теми, кто панибратски продолжает беседовать с ним «на ты». И вдруг Свобода узнаёт, что она неподобающе нага, и поэтому необходимо срочно сшивать смоковные листья, чтобы сделать «себе опоясание».
– Обречённая картина получается, Александр Александрович, а я, как вы знаете, люблю всё изображать в мажоре, – подыграл я Блоку в его опасливом заблуждении.
– Да кто ж может отказать талантливому художнику в его праве! «Дорогою свободной иди, куда влечёт тебя свободный ум, усовершенствуя плоды любимых дум, не требуя наград за подвиг благородный». Главное, не снимайте свой маскарадный костюм камер-юнкера, и не выходите из той карнавальной роли, которой взыскует от вас Небо.
– Как же это непросто оказаться на карнавале холодного Неба и скрывать своё подлинное лицо под маской ряженого!
– «И к вздрагиваньям медленного хлада усталую ты душу приучи, чтоб было здесь ей ничего не надо, когда оттуда ринутся лучи…»
– Знать бы откуда, Александр Александрович! Беда многих, что они этого не знают и переоценивают роли, которые им назначены.
– А посмотрите вон туда! – Блок показал рукой куда-то вдаль. – Вон, туда нужно смотреть.
– Ничего не понимаю. Там ночь, улица, фонарь, аптека…
– Бессмысленный и тусклый свет, Борис Михайлович…
– Ещё интересней! Каббалистическая формула получается какая-то, Александр Александрович…
Блок медленно кивнул, и ещё что-то хотел сказать, но сигнал подъезжающего троллейбуса заставил его оглянуться и замолчать.
Троллейбус остановился поблизости и в открытых дверях я заметил моего знакомца, – кондуктора, одетого на этот раз в привычную оранжевую жилетку.
– Может воспользуетесь электротранспортом, Александр Александрович, – предложил я Блоку. Но тот отрицательно покачал головой.
– Нет. Свет оттуда мне не подходит. Он гораздо тусклей и ещё бессмысленнее…
Я заскочил в троллейбус, и он тронулся. Блок продолжал стоять на мосту и всматриваться вдаль. Я уселся поудобнее и больше не смотрел на ночной город. Салон машины, как и прежде, был свободен от пассажиров, а кондуктор вновь показывал чудеса перевоплощения. Теперь передо мной сидел высокий сухой господин, в плечо которого впилась острыми когтями хищная птица с мощным крючковатым клювом. Я узнал его по характерным усам и по глубокому, задумчивому взгляду светло-карих глаз.
– Мы в разговоре с вами тогда так и не поставили точку.
Я виновато посмотрел на Александра Грина, ибо мои мысли были ещё заняты беседой с Блоком, и мне не сразу удалось вспомнить, о чём мы говорили с кондуктором до встречи с поэтом, оттого просто пожал плечами.
– «Вы притворяетесь, что не понимаете. – Грин описал рукой в воздухе круг, – дело идёт о заговоре окружности против центра. Представьте вращение огромного диска в горизонтальной плоскости, – диска, все точки которого заполнены мыслящими, живыми существами. Чем ближе к центру, тем медленнее происходит вращение. Но точка окружности описывает круг с максимальной быстротой, равной неподвижности центра. Теперь сократим сравнение: Диск – это время, Движение – это жизнь и Центр – это есть истина, а мыслящие существа – люди. Чем ближе к центру, тем медленнее движение, но оно равно по времени движению точек окружности, – следовательно, оно достигает цели в более медленном темпе, не нарушая общей скорости достижения этой цели.
По окружности же с визгом и треском, как бы обгоняя внутренние, все более близкие к центру существования, описывает бешеные круги ложная жизнь, заражая людей меньших кругов той лихорадочной насыщенностью, которой полна сама, и нарушая их всё более и более спокойный внутренний ритм громом движения, до крайности удалённого от истины».
– Поэтому необходимо соблюдать правила, Александр Степанович, и будем следить за дорогой.
Я махнул рукой в сторону водительской кабины, где за лобовым стеклом уже виднелись вдали жёлтые оконные огни без малейших признаков жолтого оттенка. Тёмные дома вкупе с керосиновыми фонарями расположенные вдоль Лесной магистрали исчезли, но ровная неглубокая канава пока всё так же уныло продолжала тянуться вдоль грунтовой обочины.
– Ну да, люди – мыслящие существа, поэтому всячески стараются избегать лишнего шума.
Я кивнул Грину-кондуктору и нажал кнопку выхода, поскольку троллейбус уже свернул с Лесного на Кантемировскую…