Амброз Бирс
Пепел маяка
(Историческая монография, написанная в 4930 году)
Пепел грядущего: Политическое пророчество Амброза Бирса
Предисловие переводчика
Перед вами — уникальный документ в истории мировой литературы, который до сегодняшнего дня оставался абсолютно неизвестным русскоязычной аудитории. Сатирический футуристический трактат Амброза Бирса «Пепел маяка» («Ashes of the Beacon»), впервые опубликованный в 1909 году и вошедший в восьмой том его прижизненного Полного собрания сочинений (1912 г.), переведен и публикуется на русском языке впервые. Наш перевод ломает устоявшийся стереотип о Бирсе как об авторе исключительно «страшных» готических рассказов и лаконичных военных новелл, открывая перед читателем великого американского прозаика в редчайшей для него ипостаси — как мрачного социального мыслителя, политического пророка и создателя одной из первых масштабных антиутопий двадцатого века.
Литературная судьба Амброза Бирса в России сложилась парадоксально. На протяжении десятилетий отечественные издательства тиражировали его «Случай на мосту через Совиный ручей» или «Словарь Сатаны», но обходили молчанием его огромный пласт глубокой социально-политической публицистики. Между тем, именно в «Пепле маяка» Бирс совершил поразительный художественный и интеллектуальный прорыв, предвосхитив появление таких титанов жанра, как Евгений Замятин, Олдос Хаксли и Джордж Оруэлл. Задолго до того, как мир содрогнулся от тоталитарных систем и глобальных кризисов, Бирс, ведомый своим неподражаемым, бритвенно-острым цинизмом, сумел разглядеть скрытые, системные дефекты западного индустриального общества и спроецировать их в далекое будущее.
Форма произведения подчеркнуто академична и строга. Повествование ведется от лица ученого-историка из невероятно далекого 4930 года, который беспристрастно, с ледяным спокойствием препарирует причины гибели и полного исчезновения с лица земли некогда могущественной цивилизации Соединенных Штатов Америки (в тексте иронично именуемых «Connected States»). Для достижения максимального комического и сатирического эффекта Бирс заставляет своего исследователя из сорокового века блуждать в потемках исторической памяти, путая великие мегаполисы прошлого с нищими рыбацкими деревнями (как в случае с Сан-Франциско и деревушкой Гхароо) и расшифровывая имена американских отцов-основателей сквозь призму религиозных культов, превративших Томаса Джефферсона в младшее божество «Гафферсона», а национальный символ Англии — в древнего короля «Джона Буля».
Однако за этой тонкой сатирической игрой ребусов скрывается глубочайшая философская драма. Бирс бьет по самым священным фетишам буржуазной цивилизации: по концепции «самоуправления», которую он объявляет логическим противоречием, по «власти большинства», оборачивающейся легитимизацией права грубой силы, и по священной догме «свободы слова», ставшей идеальным полем для разрушительной деятельности радикальных анархических сект. С пугающей пророческой точностью автор предсказывает грядущие системные кризисы: перерождение рабочих союзов в агрессивные синдикаты, тотальный подкуп судейского корпуса и прессы, финансовые махинации олигархических «трестов» с разводненными акциями и, наконец, безумную систему протекционизма, превратившую портовые таможни в военные крепости для уничтожения международной торговли.
Венцом бирсовского провидения становится описание «великой битвы между трудом и капиталом», которая разрешается не победой одной из сторон, а их циничным сговором ради совместного грабежа рядовых потребителей — скрытая монополия, которая убаюкивает общество ложной стабильностью перед неизбежным, кровавым финалом. Апокалипсис республики у Бирса начинается не с космической катастрофы, а с бытового абсурда — бунта из-за подорожавшей бараньей почки, запускающего триста семьдесят лет разрушительных междоусобных войн и погружающего континент в первобытное варварство.
При работе над этим эксклюзивным переводом главной задачей было бережное сохранение уникальной авторской интонации. Перевод выдержан в строгом, тяжелом, академичном викторианском стиле, который Бирс намеренно использует для создания контраста с чудовищным, гротескным содержанием своей хроники. В текст полностью возвращены все оригинальные футуристические термины (колтабы, прастамы, блукусы), латинские изречения и сложнейшие смысловые переходы. Эта публикация призвана вернуть русскому читателю подлинного, не урезанного цензурой и временем Амброза Бирса — Короля в Жёлтом американском цинизме, чей «Пепел маяка» сегодня, спустя столетие, звучит не как забытая сатира прошлого, а как суровое, актуальное предупреждение дню сегодняшнему.
Андрей Меньщиков
________________________________________
Глава I. Логическое противоречие республики
Среди множества причин, которые, сплетясь воедино, привели к столь плачевному и позорному краху идеи «самоуправления» в древней Америке, самой общей и всеобъемлющей была, разумеется, сама практическая невыполнимость этой системы. В свете современной культуры и будучи наставлены уроками истории, мы без труда различаем всю глупость тех грубых и незрелых идей, на которых древние американцы основывали то, что они именовали «республиканскими институтами». Они поддерживали их, пока это было возможно, с пылом, граничащим с религиозным фанатизмом, даже когда плоды этой системы уже были очевидно катастрофическими.
Для нас сегодня совершенно ясно, что само слово «самоуправление» заключает в себе непреодолимое логическое противоречие. Ибо суть управления — это контроль чего-то одного над чем-то другим, подлежащим контролю. Когда же управляемый субъект тождественен субъекту управляющему, никакого управления не существует. И хотя на протяжении некоторого времени — как это и было в рассматриваемом нами случае — в обществе может сохраняться значительная степень взаимной терпимости, создающая обманчивую видимость общественного порядка, это заблуждение неизбежно рассеивается, как оно в конце концов и произошло, уничтожив ту самую иллюзию, что породила его на свет.
Привычка повиноваться писаному закону, прививаемая поколениями уважения к твердой государственной власти, способной силой утверждать свое верховенство, способна удерживать умы людей очень долго, со все убывающей силой воздействуя на воображение народа. Однако неизбежно наступает час, когда традиции предаются забвению, а иллюзии истощаются. Когда люди окончательно понимают, что более нет внешней силы, способной их обуздать, исчезает и последнее препятствие для свободного проявления того слепого эгоизма, который является доминирующей чертой и фундаментальным мотивом человеческой природы и человеческих поступков соответственно.
Политическая жизнь, которая прежде еще сохраняла подобие спора о принципах, стремительно превращается в неприкрытую грызню за личные и классовые интересы. Ее методы становятся откровенно циничными и служат лишь выгоде отдельных группировок. Патриотизм и уважение к закону превращаются в забытую сказку. И тогда анархия, более не маскирующаяся под «согласие управляемых», обнажает свою руку, и, говоря словами нашего величайшего живого поэта, заставляет пасть завесу, и вселенский мрак поглощает этот свет!
Древние американцы представляли собой весьма разнородное племя; их кровь была смесью всех рас, известных в их эпоху. Их правительство, пока оно существовало, являлось не более чем рыхлым, изменчивым выражением прихотей и капризов случайного большинства — то есть большинства невежественного, беспокойного и безрассудного. Такая система давала самую полную свободу и простор для проявления всех первобытных инстинктов и низменных страстей расы. И пока эта власть еще сохраняла хоть какую-то сдерживающую силу, то был лишь слабый диктат настоящего над могуществом прошлого — угасающая привычка вечно искать самовыражения в безграничных свободах и потакании собственным слабостям, не терпящим никакого контроля. В истории этого несчастного народа мы видим обнаженную человеческую волю в ее самом диком, беззаконном состоянии, лишенную страха перед властью или последствиями собственных деяний. И вряд ли что-то может служить для нас более поучительным уроком.
Об американской форме правления — хотя сама она являлась величайшим из зол, терзавших своих жертв, — здесь нет нужды говорить много. Эта система исчезла с лица земли, дискредитированная непрерывной чередой сокрушительных провалов во всех частях света, от самых ранних исторических времен до ее окончательного угасания. Ни один из современных исследователей политической истории не видит в ней ничего, кроме вредоносного порождения теоретиков и визионеров — тех самых ослепленных гордыней безумцев, которых наш милостивый суверен удостоил презрительного именования «торговцами надеждой на службе у сынов алчности».
Современному политическому философу нет нужды тратить время на доказательство абсурдности республиканского правления, подобно тому как математик избавлен от необходимости доказывать глупость пересечения параллельных прямых. И все же древние американцы цеплялись за свое заблуждение со слепой, безвестной верой, даже когда стонали под тяжестью самых невыносимых его бремен. Более того, они искренне считали свою систему даром божественного происхождения. В их умах укоренилось верование, будто республика была основана богом по имени Вашингтон, чей культ, наряду с поклонением таким младшим божествам (dii minores), как Гафферсон, Джексон и Линкольн (последний, вероятно, тождественен еврейскому Аврааму), тянется блестящей нитью сквозь всю ткань их моральной наготы.
Некоторые камни со странными надписями на многих языках были обнаружены исследователем Дройхорсом в диких лесах у реки Бхитт (которую он справедливо считает древним Потомаком) совсем недавно, в годы правления нашего Барукама IV. Эти камни, по всей видимости, являются фрагментами монумента или храма, воздвигнутого в честь Вашингтона в его божественном статусе Основателя и Хранителя республиканских институтов. И если это тутеларное божество древних американцев действительно изобрело представительное правление, то они были далеко не первыми, кому оно открыло тайну его создания, и далеко не последними, кому оно отказало в знании того, как это правление удержать от краха.
Глава II. Роковой рубеж
Хотя многие из причин, которые в своем роковом сочетании привели к падению великой американской республики, действовали с самого момента ее основания — будучи, как уже говорилось, органически вшиты в саму систему, — окончательный распад этой бесформенной ткани завершился лишь к 1995 году (древние по какой-то неведомой нам причине вели летоисчисление именно так). В тот год разгром и поголовное истребление последней регулярной армии закона и порядка на лавовых полях Калифорнии навсегда погасили последние огни просвещенного патриотизма и утопили в крови остатки монархического возрождения. С этого момента вооруженное сопротивление анархии свелось к беспорядочным и ничтожным стычкам, которые вели мелкие банды наемников на службе у богатых одиночек, да столь же немощные отряды обреченных, сражавшихся за собственные жизни. В тот же год так называемые «Три Президента» были изгнаны из своих столиц — Цинциннати, Нового Орлеана и Дулута. Их армии полностью разложились из-за дезертирства, а сами правители нашли свою смерть от рук разъяренной толпы.
Бурный период между 1920 и 1995 годами с его неисчислимыми потерями крови и богатств, его чудовищными столкновениями армий, калейдоскопическими сменами правительств и непрекращающимся перекраиванием государственных границ, его бесконечной хроникой политических убийств и проскрипций — всеми этими ужасами, неизбежно сопутствующими междоусобным войнам беззаконной по своей природе расы, — окончательно истощил и сломил дух последних защитников легитимной власти. Они более не могли противостоять неизбежному и были искренне рады возможности просто сохранить жизнь на любых условиях, какие только могли выторговать.
Однако цель этого очерка — не простое изложение исторических фактов, но глубокий анализ породивших их условий. Мы стремимся не пересказать бедственные события, и без того прекрасно известные любому студенту, изучающему эту ущербную цивилизацию, но проследить сам генезис и развитие тех причин, которые привели к катастрофе. Историки нашей эпохи оставили после себя богатейший материал по этой теме. В трудах Голпека «Упадок и разрушение американских республик», Сосеби «История политических заблуждений» и, прежде всего, в монументальном бессмертном труде Гункукса «Взлет, прогресс, крах и угасание Соединенных Штатов Америки» плоды этих исследований собраны в избытке. Эти события изложены там с такой дотошностью и добросовестностью, что добавить к ним нечего. Нам остается лишь извлечь из них главный, пугающий моральный урок.
Поверхностному наблюдателю может показаться излишним указывать на органические дефекты формы правления, которую сама история столь безжалостно смела, как политический мусор, с лица земли. Однако мы не должны забывать, что задолго до зарождения американских республик — и за века до падения Франции и Ирландии — эта система была полностью дискредитирована сокрушительными провалами среди самых просвещенных и могущественных наций древности: греков, римлян, а еще раньше — египтян и китайцев. К урокам этих великих катастроф основатели республик восемнадцатого и девятнадцатого веков остались абсолютно слепы и глухи. Имеем ли мы право полагать, что наше собственное потомство окажется мудрее, будучи наставлено большим числом исторических примеров? И насколько сильны будут эти примеры в их памяти? Ведь образы Китая, Египта, Греции и Рима уже почти полностью растворились в тумане веков; они известны нам лишь по редким отчетам археологов, да и то весьма смутно и недостоверно. Краткая и несовершенная хроника прошлых веков, которую мы гордо именуем Историей, подобна тому бродячему индийскому плющу, который, пуская новые корни по мере своего продвижения, засыхает и умирает с одного конца, пока растет с другого. История непрерывно погибает, навсегда исчезая в тех пространствах, которые она уже миновала.
Глава III. Хроники внутреннего распада
Из тех немногих драгоценных рукописей, что дошли до нас от раннего периода американской республики, мы получаем ясное, хоть и фрагментарное представление о беспорядках и беззаконии, терзавших эту странную и несчастную нацию. Оставляя исторически знаменитые «рабочие волнения» для более пространного рассмотрения в будущем, мы можем резюмировать здесь некоторые итоги едва ли более чем векового с четвертью периода «самоуправления», в том виде, в каком оно существовало на этом континенте непосредственно перед ужасным концом.
В начале «двадцатого века» тщательное изучение заслуживающих доверия современных хроник и официальных записей, именовавшихся «газетами» (newspapers), показало, что при населении около 80 000 000 человек ежегодное число убийств составляло не менее 10 000. Это число из года в год продолжало увеличиваться не только в абсолютном выражении, но и пропорционально росту населения, пока, по словам Дамблшоу, который, как полагают, написал свои знаменитые «Мемуары выжившего» в 1908 году их эры, «практика самоубийства не показалась излишним обычаем, ибо если у человека хватает терпения, его ближний обязательно избавит его от страданий». Из этих 10 000 убийц менее трех процентов носили хоть какое-то наказание, помимо кратковременного тюремного заключения в тех случаях, когда они оказывались неспособны внести залог в ожидании суда. Если главная цель любого правительства — это безопасность жизни гражданина и его защита от агрессии, то какой тип правления обнажают перед нами эти ужасающие цифры? И все же, ослепленные своей воображаемой «свободой», эти странные люди находили в созерцании всех этих преступлений лишь повод для нескончаемых патриотических выкриков, и это ничуть не подрывало их веру в совершенство собственной системы. Они были подобны человеку, стоящему на скале, которую уже затапливает прибывающий прилив, и кричащему своим соседям на соседних утесах о своем абсолютном превосходстве и безопасности.
Когда трое мужчин пускаются в предприятие, в котором они имеют равный интерес, и в руководстве которым они обладают равной властью, неизбежно получается, что любое решение, одобренное двоими из них, будет принято — с согласия или без согласия третьего. Это называется — или называлось, когда это было общепринятым принципом в политических и иных делах — «властью большинства». Очевидно, что при описанных пагубных условиях это единственный практически выполнимый план хоть что-то сдвинуть с места. А и В правят и подавляют С не потому, что они должны это делать, но потому, что они могут; не потому, что они мудрее, но потому, что они сильнее. Дабы избежать конфликта, в котором он гарантированно потерпит поражение, С подчиняется, как только голосование завершено. При этом С имеет ровно такие же шансы оказаться правым, как А и В вместе взятые. Тот выдающийся древний философ, профессор Ричард А. Проктор (или Пророктор, как теперь пишут это имя ученые), наглядно показал с помощью теории вероятностей, что любой из этой троицы при одинаковом уровне интеллекта имеет гораздо больше шансов оказаться правым, нежели двое других в союзе.
Именно так утверждается «власть большинства» как политическая система. В сущности, это не более чем дискредитированный и позорный принцип «кто силен, тот и прав», однако на ранних этапах жизни республики этот истинный характер правления большинства оставался скрыт. Привычка отдавать все вопросы политики на откуп подсчету носов и безропотно подчиняться результату облекала это судилище ореолом святости. То, что поначалу воспринималось как приказ грубой силы, со временем начали почитать как оракул мудрости. Бесчисленные примеры — такие, как знаменитые случаи с Галилеем и Кили, когда один человек оказывался прав, а весь остальной человеческий род заблуждался, — полностью игнорировались, их значение упускалось, а «общественное мнение» почиталось как божественный и непогрешимый путеводитель сквозь любое болото, в которое оно слепо ступало, и над каждым обрывом, куда оно швыряло нацию в своем хаотичном движении. Разумеется, рано или поздно на этом пути должно было встретиться болото, которое задушит, или пропасть, которая раздавит общество. Дабы полностью осознать весь абсурд древней веры в мудрость большинства, пусть любезный читатель вообразит нашего милостивого Суверена хоть в чем-то неправым, или его единодушное Министерство — совершающим ошибку!
Во второй половине «девятнадцатого века» в Соединенных (в тексте — Connected) Штатах возник политический элемент, оппозиционный любому правительству, который прямо провозгласил своей целью анархию. Эта поразительная ересь не была продуктом местной почвы; ее семена были импортированы из Европы вместе с эмиграцией или изгнанием преступников, врожденно неспособных понять и оценить блага монархических институтов, и чьим единственным методом протеста было убийство. Правительства, против которых они злоумышляли на своей родине, были слишком сильны властью и слишком просвещены в своей политике, чтобы их можно было свергнуть. Сотни из них были преданы смерти, тысячи брошены в тюрьмы и отправлены в изгнание. Но в Америке, куда бежали эти спасшиеся радикалы, они обнаружили условия, целиком благоприятные для воплощения своих замыслов.
Глава IV. Фетиши свободы и триумф варварства
Священным фетишем американцев была «свобода слова». Считалось, что если злым людям позволить открыто провозглашать свои пагубные намерения, они не пойдут дальше в направлении их исполнения — будто заявив о том, что они хотели бы сделать, они потеряют к этому всякий интерес. Тесная связь между словом и действием ими совершенно не понималась. Поскольку сами американцы давно привыкли в своих политических дебатах и дискуссиях использовать бессмысленные декларации и угрозы, которые они не имели ни малейшего намерения исполнять, они полагали, что и другие поступают так же. Угрозам этих отчаянных и фанатичных изгоев они приписывали не больше значения, чем своим собственным предвыборным речам. Они также думали, что иностранные анархисты, променяв «тиранию королей» на «тираническое правление большинства», утихомирятся, удовлетварятся своей новой и лучшей долей и со временем станут добрыми и законопослушными гражданами.
Анархист того далекого времени (благодаря твердой руке наших милостивых суверенов этот вид ныне полностью истреблен) был совершенно иным существом, нежели то, каким его воображали наши ослепленные предки. Он наносил удары по правительству не потому, что оно было плохим, а потому, что это было правительство. Он ненавидел власть не за ее тиранию, а за ее силу. И дабы сделать это очевидным для всех, он чаще всего выбирал свою жертву среди тех правителей, чье правление было наиболее мягким и благородным. Из семи первых Президентов американской республики, погибших от рук убийц, не менее четырех пали от рук анархистов, не имевших к ним никаких личных претензий — их вела лишь непримиримая вражда к закону и авторитету власти. Пятая же жертва и вовсе была известным демагогом, который незадолго до этого помиловал убийцу четвертого.
Полем самой активной деятельности анархистов всегда была республика — не только для того, чтобы подчеркнуть свою беспристрастную ненависть к любому правительству, но и по причине органической слабости этой формы правления, ее неспособности защитить себя от любого рода агрессии со стороны даже небольшого числа людей, объединенных общим злым умыслом. В республике та тонкая корка, что сдерживала огни насилия и мятежа, была самой тонкой.
Переселение в так называемый Новый Свет не принесло первоначальным анархистам никакого исправления и не сделало их добрыми гражданами. Из вековой тайной войны против конкретных форм власти в своих странах они унаследовали глухую, горькую вражду к любому авторитету, даже самому благодетельному. На новой родине они стали еще хуже, чем на старой. Под солнцем безграничных возможностей чахлая и болезненная поросль их извращенной натуры окрепла, налилась соком и принесла обильные плоды. Они окружили себя прозелитами из числа праздных, порочных и неудачливых слоев общества. Каждое такое сообщество становилось очагом моральной и политической заразы. Тем, кто еще не был готов принять чистую анархию, предлагалась более мягкая догма Социализма, а тем, кто был еще слабее в вере — нечто туманное, именовавшееся Реформой. Каждый вовлекался в эту систему ровно в той степени, в какой очерствение его совести и характер его недовольства делали его пригодным для использования.
В то же время остальная масса народа продолжала убаюкивать себя ложным чувством безопасности, порожденным верой в то, будто они каким-то магическим образом избавлены от действия всех факторов, пагубных для национального благосостояния и целостности. Человеческая природа, полагали они, на Западе совершенно иная, нежели на Востоке; в Новом Свете старые причины не вызовут прежних следствий, а республика обладает неким внутренним бессмертием, не зависящим от любых действий по ее сохранению. Они верили, что слова и фразы обладают талисманной силой, и усыпляли себя, бесконечно повторяя заклинания: «свобода», «все люди равны перед законом», «веления совести», «свобода слова» — будто эти чары могли изгнать духов ночи. И когда они, наконец, открыли глаза перед лицом обступивших их смертельных опасностей, когда увидели, что то, что они принимали за магическое могущество своей формы правления и ее гарантированную безопасность, на деле являлось радикальной слабостью и смертельной угрозой — они обнаружили, что их законы совершенно неадекватны для подавления врага, который оказался слишком силен. Вера в то, что недовольный смутьян, вооруженный свободой слова, газетой, избирательным бюллетенем и винтовкой, менее опасен, чем смутьян с молчаливым языком, пустыми руками и под надзором полиции, была окончательно отброшена — но слишком поздно. От этого глупого сна нация была пробуждена грохотом оружия, визгом женщин и кровавым заревом горящих городов.
Начавшись с чудовищной бойни в Сент-Луисе в одну из ночей 1920 года, когда не менее двадцати двух тысяч граждан были убиты прямо на улицах, а половина города уничтожена, волна погромов покатилась по стране с пугающей быстротой. Нью-Йорк пал в следующем месяце; многие тысячи его жителей, спасаясь от огня и меча, бросались в залив и тонули. «Рев воды в их ушах, — пишет Бардеаль, — усиливался хриплым ревом их окровавленных преследователей, чья жажда крови не могла быть утолена даже морем». Неделю спустя Вашингтон был полностью разрушен, все его общественные здания и архивы сожжены; Президент и его Министерство убиты, Конгресс разогнан, а бесчисленное количество чиновников и частных лиц погибло. Из всех главных городов только Чикаго и Сан-Франциско избежали этой участи. Жители первого поголовно примкнули к анархистам, а второй был доблестно и успешно защищен силами китайцев.
Городские анархисты в конце концов были усмирены, и некое подобие порядка восстановилось, но еще большие бедствия и куда более острый позор ожидали эту несчастную нацию, о чем мы и поведаем далее.
Отвлекаясь от этой ветви нашей темы, дабы рассмотреть причины краха и кровавого распада великой американской республики, помимо тех, что были органически заложены в самой форме правления, будет нелишним бросить беглый взгляд на то, что при поверхностном рассмотрении кажется непоследовательным феноменом великого материального процветания. Нельзя отрицать, что эта несчастная нация одно время была чрезвычайно богатой, поскольку национальное богатство являлось для них мерой и главным доказательством процветания. Среди всех народов мира они были самой богатой нацией. Но какой страшной ценой, ценой принесения в жертву лучших качеств человеческой натуры было куплено это богатство! Оно было достигнуто путем полного пренебрежения любым образованием, кроме грубого, элементарного его сорта, который готовил человека лишь к низменным радостям бизнеса и финансовых дел, но полностью лишал его способности к разумному наслаждению жизнью. Возводя ценность богатства в абсолют, делая его главным тестом и мерилом человеческих достоинств; игнорируя искусство, презирая литературу и науку — за исключением тех случаев, когда они могли способствовать набиванию кошелька; устанавливая и поддерживая искусственные стандарты морали, которые прощали любые преступления против собственности и покоя граждан, если они совершались ради наживы; безжалостно вытравливая из своей натуры любые чувства и стремления, не связанные с накоплением имущества — эти цивилизованные дикари и коммерческие варвары стремительно приближались к своему позорному концу. Еще до того, как завершилась первая половина второго века их существования как нации, они пали так низко по шкале морали, что считалось вполне достойным делом пожать руку и принять в своем доме человека, который разбогател заведомо бесчестными и коррумпированными методами. Харли заявляет, что даже редакторы и авторы газет, яростно нападавшие на таких дельцов на страницах своих изданий, в публичных местах вовсю «водили с ними дружбу» (Hobnobbing). (Суть социальной церемонии под названием «хобноб» ныне утеряна, но известно, что это был знак близкой дружбы и покровительства). Когда люди посвящают все силы своего ума и тела исключительно накоплению богатства, богатство действительно накапливается. Но какая в этом польза? Будет нелишним процитировать здесь слова одного из величайших авторов древности, чьи труды — увы, лишь во фрагментах — дошли до нас:
«Богатство накопилось в огромных массах; и бедность, также накопившись в избытке, лежит непроходимой пропастью, отделяющей его; они противостоят друг другу, не общаясь, подобно силам на положительном и отрицательном полюсах. Боги этого низшего мира восседают на сверкающих тронах, менее счастливые, чем боги Эпикура, но столь же ленивые и столь же бессильные; в то время как безграничный живой хаос невежества и голода бурлит, ужасающий в своей темной ярости, под их ногами. Как много среди нас тех, кого можно уподобить повапленному гробу: снаружи — лишь помпа и сила, но внутри — всё полно ужаса, отчаяния и костей мертвецов! Железные дороги с их огненными повозками объединяют все концы земли; причалы и молы с их бесчисленными величественными флотами укрощают океан, превращая его в покорного носильщика тяжестей; тысячи рук из плоти и металла побеждают всё вокруг, от вершин гор до самых глубин рудников и каверн земли моря, без устали трудясь на благо человека; и всё же человек остается необслуженным. Он подчинил себе эту планету, свое жилище и наследие, но не пожинает никаких плодов от этой победы. Печально смотреть на это: на высшей стадии цивилизации девять десятых человечества вынуждены вести жестокую борьбу на уровне дикарей или даже животных — борьбу против голода. Страны богаты, процветают во всех видах роста сверх всякой меры; но люди этих стран бедны, они сильнее чем когда-либо нуждаются во всем необходимом для существования, как внешнем, так и внутреннем — нуждаются в вере, в знаниях, в деньгах, в пище».
К этой мрачной картине американского «процветания» в девятнадцатом веке ничего существенного не может быть добавлено даже самым вдохновенным художником. Давайте просто начертаем на этом сумрачном полотне памятные слова одного известного поэта того периода:
Та страна мчится к несчастной судьбе,
Где люди ничтожны, а золото велико.
Одним из самых «священных» прав древнего американца был суд над обвиняемым со стороны «коллегии равных ему присяжных». Это право в Америке было гарантировано писаной конституцией. Почти повсеместно считалось, что оно берет свое начало в Великой хартии вольностей — знаменитом документе, который определенные мятежные дворяне другой страны силой и под угрозой смерти заставили подписать своего суверена. Однако тот знаменитый «билль о правах» вовсе не дошел до нас целиком, но исследования ученых доказали с абсолютной определенностью, что он не содержал никакого упоминания о суде присяжных, который, по правде говоря, был совершенно неизвестен его авторам. Слова judicium parium означали для них нечто совершенно иное — а именно, суд всего сообщества свободных людей. Сами эти слова и данная практика предшествовали Великой хартии вольностей на много веков и были общими для франков и других германских народов, среди которых судебный «суд присяжных» состоял из лиц, имевших непосредственное знание о деле — лиц, которых в более поздние времена стали называть «свидетелями» и которых сурово исключали из судейских кресел.
Трудно представить себе более неуклюжий и неэффективный механизм для установления истины и отправления правосудия, нежели коллегия из двенадцати человек со средним интеллектом, даже среди нас самих. Каким же, в таком случае, должно было быть это устройство у полудиких племен Соединенных Штатов Америки! На самом же деле ситуация была еще хуже, ибо существовала практика, препятствовавшая мужчинам даже со средним интеллектом служить в качестве присяжных. Присяжные должны были быть жителями той местности, где было совершено преступление, а поскольку о каждом преступлении становилось широко известно задолго до того, как обвиняемый представал перед судом, то, как правило, любой человек, который читал или говорил об этом процессе, объявлялся дисквалифицированным для службы. Это происходило в стране, где, если грамотный человек не читал о местных преступлениях, это означало лишь то, что он читал о преступлениях чужих, либо, если он не делал ни того, ни другого, он был занят чем-то куда более предосудительным!
К двенадцати избранным таким образом мужчинам противоборствующие адвокаты обращались со своими неискренними мольбами, а свидетели представляли на их рассмотрение свои тщательно отрепетированные показания, по большей части ложные. Настолько скудоумными были эти присяжные, что огромная часть времени на каждом процессе тратилась на то, чтобы скрыть от них определенные виды доказательств, которым нельзя было доверять; и все же адвокатам дозволялось представлять им любые ложные аргументы, какие им было угодно, и подкреплять их инсинуациями без всякой связи с делом и логики. Апелляции к их страстям, их симпатиям, их предрассудкам рассматривались судьями как легитимные инструменты влияния и допускались на основании теории, будто бы низость одной стороны уравновесит низость другой. В уголовном процессе ожидалось, что прокурор будет неоднократно и в самой торжественной манере заявлять о своей личной вере в виновность обвиняемого, а адвокат защиты с такой же серьезностью будет утверждать свою личную убежденность в невиновности своего клиента. Как могли они внушить присяжным веру в то, что сами не осмеливались утверждать искренне? Не зафиксировано ни одного случая, чтобы какой-либо юрист когда-либо восстал против железного авторитета этих условий и встал на защиту истины и совести. Таковы были, воистину, сами условия его существования как адвоката — факт, в котором они легко убеждали сами себя, дабы смягчить низость своего повиновения системе или же полностью ее оправдать.
Судьи, как правило, были ничуть не лучше адвокатов, ибо прежде чем занять судейское кресло, они обязательно должны были побывать адвокатами, унаследовав от этой профессии фатальную неспособность к беспристрастному суждению. Большинство из них в получении своей должности зависело от благосклонности народа, что также было фатально для независимости, достоинства и беспристрастности, на которые они столь торжественно претендовали. В своих решениях они потакали — насколько хватало дерзости — любому интересу, классу или человеку, который обладал достаточным могуществом, чтобы помочь им или навредить на следующих выборах. Занимая столь высокий пост на столь шатких и кратковременных условиях, они поддавались огромному искушению обогащаться за счет услужливых кошельков богатых тяжущихся сторон, а также, в ущерб правосудию, всячески заискивали перед практикующими в их судах адвокатами, в чьей среде им и самим вскоре, возможно, пришлось бы практиковать.
В высших судах страны, где присяжные были неизвестны, а назначенные судьи занимали свои посты пожизненно, эти ужасающие условия не имели силы, и там Справедливость, казалось бы, могла обрести покой и приют; но именно там она подчас и вовсе не находила себе места. К несчастью, великие судьи несли на себе клеймо своего образования. Они пробивали себе путь к вершинам сквозь гниль и слизь низших судов, и их судейские мантии сохраняли на себе следы этого позорного пути. К несчастью, привычка заискивать перед присяжными, столь укоренившаяся в них в бытность адвокатами, трансформировалась в высших трибуналах в специфические моральные характеристики и профессиональные методы, усвоенные на низших ступенях карьеры. Вместо того чтобы помогать закону устанавливать истину, они мошенничали в аргументах и вольно обходились с фактами, обманывая суд всякий раз, когда считали, что это послужит интересам их дела. В итоге вся судебная система Соединенных Штатов Америки была неэффективной, позорной и коррумпированной.
Такой результат можно было легко предвидеть, и он, без сомнения, предсказывался патриотами, чьи предостережения, увы, не дошли до нас. Лишенные защиты закона, граждане не могли быть уверены ни в сохранности своего имущества, ни в безопасности собственной жизни. Алчность набивала свои сундуки за счет скудных сбережений Бережливости; личная месть заняла место законного возмездия; безумные толпы бунтовали и убивали, пользуясь фактическим иммунитетом от наказания или порицания, и вся земля была багряной от преступлений.
Удивительным феноменом того времени был судебный иммунитет женщин-преступниц. Среди американцев женщина занимала совершенно уникальное место в истории наций. Если ей и впрямь не поклонялись как божеству — как утверждают некоторые историки, среди которых великий Сагаб-Джоффой (Sagab-Joffoy), — то, во всяком случае, к ней относились с чувством такого благоговения, которое современный разум едва ли способен постичь. Некое подобие сострадания к ее ментальной неполноценности, некая степень снисходительности к слабостям ее темперамента, некая степень иммунитета за преступления, которые эти особенности за собой влекли — всё это присуще всем народам, поднявшимся выше уровня дикарей. В древней Америке эти рыцарские чувства находили свое открытое и законное выражение лишь в освобождении женщины от бремени участия в политической и военной службе; законы не давали ей явного освобождения от ответственности за преступления. Но когда она совершала убийство, ее арестовывали; когда арестовывали — предавали суду, хотя происхождение и смысл этих процедур ныне совершенно неизвестны.
Гункукс, чьи исследования в области юриспруденции древности позволяют ему говорить со знанием дела о многих вещах, приводит здесь не более чем гипотезу о том, что суд над женщинами за убийства в девятнадцатом веке и первой четверти двадцатого был пережитком более раннего обычая действительно осуждать и наказывать их. Однако кажется крайне невероятным, чтобы народ, который однажды начал предавать своих женщин-убийц смерти, когда-либо добровольно отказался от очевидных преимуществ этой практики, сохраняя при этом с бессмысленным упорством некоторые из ее дорогостоящих предварительных форм. Какова бы ни была истинная причина, обычай этот соблюдался со всей серьезностью намерений. Гункукс заявляет, что ему известны один или два случая (он, впрочем, не называет свои источники), когда дело доходило до осуждения и приговора, и добавляет, что вредоносные сентименталисты, которые всегда предавались торжественному шутовству, протестуя против «законного убийства женщин», поднимали настоящий гвалт и наполняли всю землю своими стенаниями. Среди феноменов наглого бесстыдства [43] выделяется тот факт, что некоторые из этих громогласных защитников права женщин убивать безнаказанно сами были женщинами! Как бы то ни было, приговоры, если они вообще когда-либо выносились, никогда не приводились в исполнение, и в течение первой четверти двадцатого века бессмысленный обычай предания женщин-убийц суду был окончательно заброшен.
Каковы были последствия освобождения женщин от этого весьма значительного неудобства, у нас нет данных судить, если только мы не поймем как намек на это некоторые весьма туманные слова знаменитого Эдварда Бока (Edward Bok) — единственного писателя того периода, чьи труды уцелели. В своем монументальном эссе о варварской пенологии под названием «Похлопывание по запястью» он связывает «эмансипацию женщины от пут закона» и «лучшие перспективы мужчины на скорую смерть» таким образом, что некоторые усмотрели в этом причинно-следственную связь. Следует, однако, признать, что подобная интерпретация не находит поддержки в общем характере его прозы, которая чрезвычайно гуманна, утонченна и женственна.
Говорили, что труды этого великого человека — единственное выжившее свидетельство его эпохи, но в этом мы не можем быть до конца уверены. Существует фрагмент анонимного эссе о юридической ответственности женщин, который многие америкологи [44] относят к началу двадцатого века. Безусловно, оно не могло быть написано позже середины столетия, ибо к тому времени женщина уже была окончательно освобождена от любой ответственности перед любым законом, кроме закона ее собственной воли. Это эссе представляет собой аргумент против столь несовершенного иммунитета, какой она пользовалась во времена автора.
«Утверждают, — пишет автор, — что женщины, будучи менее рациональными и более эмоциональными, нежели мужчины, не должны нести ответственность в равной с ними степени. На это можно возразить, что наказание за преступление призвано быть не актом возмездия, но предостережением и сдерживающим фактором. Поэтому оно особенно необходимо тем, кого труднее достичь иными формами предупреждения и разубеждения. Контроль над своенравными должен заключаться не в уменьшении ограничений, но в их умножении. Тот, кто не может быть обуздан разумом, должен быть обуздан страхом — это избитая истина, лежащая в основании всех пенологических систем. Аргумент об освобождении женщин от наказания в равной степени применим и к освобождению закоренелых преступников, ибо они точно так же аномально недоступны для разума и аномально склонны к повиновению импульсам своих необузданных страстей. Освободить их от ограничений [45] страха перед наказанием было бы дерзким новшеством, которое до сих пор не нашло ни одного уважаемого сторонника за пределами их собственного преступного класса».
«Совсем недавно это опасное расширение смысла фразы „эмансипация женщины“ было подкреплено странным заступничеством со стороны женщин, объявивших себя „защитницами своего пола“. Их аргумент сводится к следующему: „Нам отказано в праве голоса при создании законов, касающихся вынесения смертного приговора; поэтому несправедливо требовать от нас ответственности перед законами, на которые мы не давали своего согласия“. Разумеется, этот аргумент столь же широк, как и весь свод законов; оно сводится ни к чему иному, как к требованию всеобщего иммунитета женщин от любых законов вообще, ибо ни в одном из них женское согласие никогда не спрашивалось и не учитывалось. Но давайте рассмотрим это поразительное притязание применительно лишь к тому предложению, ради продвижения которого оно ныне выдвигается: освобождению женщин от смертной казни за убийство. В конечном анализе это предстает как простое требование компенсации. Оно гласит: „Вы должны нам компенсацию (solatium). Поскольку вы отрицаете наше право на голосование, вы должны предоставить нам право на убийство. Мы не оцениваем это право столь же высоко, как избирательное, но мы дорожим им“».
«И они, по всей видимости, действительно дорожат им: не имея легального, но [46] пользуясь фактическим иммунитетом от наказания, женщины этой страны убивают в среднем до одной тысячи человек ежегодно, причем девять из десяти жертв — мужчины. Коллегии присяжных, состоящие из мужчин, подстрекаемые и поддерживаемые общественным мнением, фактически лишили каждого взрослого американца мужского пола его законного права на жизнь. Если смерть любого мужчины желанна для любой женщины, по какой бы ни было причине, этот мужчина остается абсолютно беззащитным. Ей достаточно просто убить его и заявить, что он обидел или оскорбил ее. Некоторые почти невероятные примеры недавнего времени доказывают, что нет такой женщины, которая стояла бы слишком низко для получения иммунитета, и нет такого преступления против жизни, которое было бы достаточно отвратительным во всех элементах своей порочности, чтобы заставить присяжных осудить убийцу, или же, если она осуждена и приговорена, заставить палача привести приговор в исполнение».
В этом интересном фрагменте, цитируемом Бозулом в его «Истории вымершей цивилизации», мы узнаем кое-что о позоре и опасностях американского гражданства при институтах, которые, еще не пройдя свой предопределенный путь до несчастного конца, все же казались в некоторой степени выносимыми. То, во что эти институты превратились впоследствии, стало уже хрестоматийной историей. Истинная правда заключается в том, что закон о суде присяжных был в конце концов отменен. Эта система потерпела полный крах, но произошло это лишь после того, как она окончательно подточила и уничтожила уважение всей нации к закону как таковому, ко всем формам государственной власти, к общественному порядку и частным добродетелям. Этот институт, который некогда в другой стране служил их грубым и неотесанным предкам щитом для защиты от тиранов, в самой Америке самым плачевным образом не смог защитить граждан от самих себя. И когда в припадке безумия нация окончательно отшвырнула его прочь, это не было актом раскаяния людей, осознавших свою ошибку; то был поступок тех, кто потерял всякое терпение по отношению к истине, в которой это заблуждение продолжало существовать. Они отбросили его, не как неэффективное ограничение, но именно как ограничение; не потому, что суд присяжных более не являлся инструментом справедливости для установления истины, но потому, что они панически боялись, как бы он снова не стал таковым. Проще говоря, суд присяжных был упразднен лишь тогда, когда он окончательно спровоцировал тотальную анархию.
Прежде чем перейти к рассмотрению иной сферы жизни этой древней цивилизации, я не могу удержаться, дабы не пересказать — вслед за ученым и хитроумным Гункуксом — единственный известный в истории случай, когда общественная ирония выразила себя в благородном искусстве скульптора. В древнем городе Хохокус некогда стоял монумент колоссального размера и впечатляющего величия. Он был воздвигнут на средства, собранные по общественной подписке, в память о человеке, чья единственная заслуга перед обществом заключалась в том, что он однажды отслужил в качестве присяжного заседателя на одном знаменитом процессе по делу об убийстве, детали которого до нас не дошли. Этот судебный процесс занимал залы заседаний [48] и приковывал к себе общественное внимание на протяжении многих недель, будучи предметом яростного и горького спора как со стороны обвинения, так и со стороны защиты. Когда, наконец, судья передал дело присяжным, произнеся свою самую знаменитую речь с судейской скамьи, немедленно было проведено голосование. Выяснилось, что одиннадцать присяжных высказались за оправдание подсудимого, и лишь один — за признание его виновным. И точно такое же соотношение голосов повторялось при каждом новом голосовании из тех более чем пятидесяти, что были проведены в течение двух недель, пока коллегия была наглухо заперта в комнате для совещаний. Более того, этот единственный упрямый присяжный наотрез отказывался обсуждать дело; он выслушивал с терпеливым вниманием речи одиннадцати своих возмущенных оппонентов, даже когда они осыпали его угрозами личного насилия, но сам не произносил ни единого слова в ответ. Наконец, судом официально разногласия были зафиксированы, коллегия присяжных распущена, а упрямый заседатель был с позором изгнан из города разъяренной толпой обывателей. Отчаявшись добиться успеха в новом процессе и втайне признавая свою личную веру в невиновность подсудимого, государственный прокурор направил ходатайство об освобождении узника, которое судья и удовлетворил, сопроводив его замечаниями, недвусмысленно дававшими понять его собственную убежденность в том, что судили совершенно не того человека.
Годы спустя обвиняемый скончался, перед смертью полностью и подробно признавшись в своей вине. А чуть позже один из тех самых [49] присяжных, что были приведены к присяге для разбора этого дела, признался, что сам он присутствовал на процессе только в самый первый день. Всю остальную часть судебного разбирательства его тайно подменял родной брат-близнец — тот самый упрямый член коллегии, который был абсолютно глухонемым от рождения.
Монумент этому выдающемуся слуге общества был окончательно низвергнут и полностью уничтожен сильным землетрясением в 2342 году.
Одной из главных причин того всеобщего народного недовольства, которое в итоге привело к колоссальным событиям, завершившимся распадом великой республики, историки и археологи единодушно считают то, что древние именовали «страхованием» (insurance). О точной природе этого фактора в укладе национальной жизни того далекого времени мы ныне информированы весьма несовершенно; многие из его деталей безвозвратно погибли в тумане веков. И все же его общие контуры вырисовываются пред нами сквозь мглу времен с гораздо большей отчетливостью и точностью, нежели это возможно во многих других, куда более важных вопросах.
В монументальном труде профессора Голунк-Дорсто (Golunk-Dorsto) «Краткий отчет о страховом заблуждении в древней Америке» мы имеем наиболее значительное и авторитетное современное изложение этой темы; а широко известный том Гаклера (Gakler) «Безумства древности» содержит в себе множество весьма интересных материалов, к ней относящихся. Из этих и некоторых других [50] источников исследователь человеческого неразумия может полностью реконструировать это поразительное заблуждение страхования, подобно тому как великий натуралист Бограмус (Bogramus) по трем уцелевшим суставам хвоста полностью восстановил облик древнего слона, от копыт до кончиков бивней.
Игра в страхование, в том виде, в каком в нее практиковали древние американцы (и, как предполагает Гаклер, некоторые из диких племен Европы), являлась азартной игрой, азартным пари в самом чистом, неприкрытом и простом виде. Это было так, несмотря на тот сентиментальный и благородный характер, который ее сторонники усердно пытались придать некоторым ее формам ради большего процветания своих сомнительных сделок с доверчивыми простофилями. В своей основе это было обычное пари между страховщиком и застрахованным лицом. Количество способов, какими... [51] пари заключалось — причем все они до единого были изобретены самим страховщиком — было почти бесконечным, но ни в одном из них не было ни малейшего отступления от внутренней природы этой сделки, каковой она предстает в своей простейшей и наиболее откровенной форме, что мы и изложим далее.
Для тех, кто не обучен экономическим институтам древности, необходимо пояснить, что в древней Америке, задолго до разрушительной Японской войны, индивидуальное владение собственностью было неограниченным; каждому человеку дозволялось захватывать столько, сколько он был способен удержать, и владеть этим как своим собственным, без малейшего отношения к его личным нуждам и без оглядки на то, нашел ли он этому какое-либо полезное применение или нет. По какой-то системе распределения, ныне совершенно непонятной, вся обитаемая поверхность земли вместе с минеральными недрами, залегавшими под ней, была поделена между горсткой избранных счастливчиков, так что для детей всех остальных людей буквально не оставалось иного места на планете, где они могли бы законно родиться, кроме как в открытом море.
На участке той суши, которую ему удалось приобрести в собственность или арендовать для этой цели у другого лица, человек строил дом стоимостью, скажем, в десять тысяч друзоров. (Древняя единица стоимости именовалась «доллар», но ныне ничего не известно о ее настоящей ценности). Задолго до того, как строительство этого здания было полностью завершено, владельца начинали осаждать зазывалы и подставные агенты страховой игры, которые изливали в его уши самые изощренные объяснения всех преимуществ пари на то, что его жилище сгорит дотла. Ибо с поразительным легкомыслием люди того времени продолжали, из поколения в поколение, строить дома из самых легковоспламеняющихся материалов. Лица, которых представляли эти зазывалы, — они именовали себя «страховыми компаниями», — стояли наготове, чтобы принять это пари; факт, который, по всей видимости, не вызывал ни малейшего подозрения в уме домовладельца.
Теоретически, разумеется, если дом сгорал, выплата по этому пари должна была частично или полностью возместить победителю потерю его жилища, но на практике результат [52] этой сделки обычно оказывался совершенно иным. За саму привилегию заключить пари на то, что его собственность будет уничтожена огнем, владелец был обязан ежегодно выплачивать джентльмену, державшему пари, что этого не произойдет, определенный процент от стоимости строения, именовавшийся «премией». Сумма этой премии определялась самой компанией, которая нанимала профессиональных статистиков и актуариев, дабы рассчитать ее таким образом, чтобы — согласно теории вероятностей — задолго до того, как дому «придет срок сгореть», компания успела получить от владельца гораздо больше стоимости здания в виде этих самых премий. Иными словами, владелец дома сам же полностью снабжал компанию деньгами для выплаты своего собственного выигрыша, да еще и приплачивал сверху изрядную сумму.
Но как же, спросят нас, актуарии компании могли быть твердо уверены в том, что дом этого человека простоит до тех пор, пока он не выплатит в виде премий сумму, превышающую его страховую стоимость, — то есть больше, чем компании придется ему вернуть в случае пожара? Разумеется, актуарий не мог знать этого наверняка в отношении одного конкретного дома, но из своей статистики он доподлинно знал, сколько именно домов из десяти тысяч сгорает в первый год своего существования, сколько во второй, в третий и так далее. Это было всё, что ему требовалось знать, при том что сами домовладельцы не смыслили в этом абсолютно ничего. Он устанавливал свои тарифы в строгом соответствии с этими фактами, и случайный проигрыш пари в каком-то отдельном, единичном случае ничуть не подрывал уверенности компании в общем гарантированном выигрыше.
Подобно всем остальным профессиональным игрокам, компания ожидала, что время от времени она будет проигрывать, но твердо знала, что на длинной дистанции она останется в колоссальном выигрыше; что означало, что в каждом конкретном случае она гарантированно побеждала. Имея перед собой тысячу открытых игровых столов, в каждом из которых шансы сторон были равны, ослепленная жертва почему-то предпочитала «садиться» именно за тот стол, где все шансы были изначально направлены против нее. Обманутый сказками зазывал, ошеломленный сложными и непостижимыми «расчетами», выдвинутыми ради его же разорения, и вечно слыша в ушах своего воображения треск и рев пожирающего его имущество пламени, обыватель хватался за призрачную надежду обыграть — весьма непрямым путем, это правда — «человека, который держит стол». Он должен был твердо знать, что если компания может позволить себе застраховать его, то сам он никак не может позволить себе застраховаться. Он должен был понимать, что вся масса застрахованных выплачивает страховщикам гораздо больше денег, чем страховщики когда-либо возвращают им; иначе этот бизнес просто не мог бы существовать.
Это обстоятельство сами компании признавали с величайшей охотой; более того, они с гордостью выставляли напоказ свои колоссальные доходы (именовавшиеся ими «активами») в качестве главного аргумента и приманки, чтобы заставить публику играть против них в эту игру. Эти выигрыши [54] доказывали их способность платить в случае своего проигрыша, и это было абсолютной правдой. Чего они, к несчастью, никогда не могли доказать, так это своей готовности платить, которая, судя по уцелевшим несовершенным судебным записям того периода, чрезвычайно часто отсутствовала напрочь. Гаклер сообщает, что в случае с катастрофой города Сан-Франциско — который весьма сомнительно отождествляется Макронусом с руинами современной рыбацкой деревушки Гхароо (Gharoo), — именно нежелание страховых компаний выплачивать свои долги по пари повлекло за собой самые роковые и монументальные последствия для всей нации.
В 1906 году их эры город Сан-Франциско был полностью уничтожен колоссальным пожаром. Это опустошительное бедствие было вызвано трением: обыкновенная свинья почесалась о выпирающий угол грубого деревянного здания. Более ста тысяч человек погибли в огне и дыму, а общие потери имущества были оценены выдающимся историком Кобо-Догаргуа (Kobo-Dogargua) в фантастические полтора миллиона друзоров. На более чем две трети от этой астрономической суммы страховые компании лично приняли пари, но выплачивать выигрыш категорически отказались. В свое оправдание эти дельцы нагло заявили, что действие, совершенное свиньей, являлось «деянием Божьим» (act of God), которое в аналогичных судебных прецедентах компаний экспресс-доставки было прямо и специфически запрещено к трактовке как действие, наносящее ущерб интересам сторон контракта или являющееся результатом согласованного предприятия.
В ходе последовавших за этим затяжных судебных разбирательств адвокаты компаний привели два весьма примечательных прецедента. За несколько лет до катастрофы в Сан-Франциско другой американский город пережил точно такое же бедствие из-за того, что корова пнула ногой керосиновую лампу. В том случае страховые компании также успешно оспорили свою финансовую ответственность на том основании, что корова, явно подстрекаемая некими сверхъестественными силами, противозаконно вмешалась в результат пари, в котором она сама не являлась договаривающейся стороной. Защита страховщиков тогда утверждала, что право на возмещение ущерба домовладельцы должны требовать не от них, а от непосредственного владельца коровы. В своем решении, поддержавшем эту точку зрения и закрывшем судебный иск, ученый судья (который впоследствии, по странному совпадению, стал президентом одной из компаний-ответчиков) в юридических формулировках того периода объявил поступок коровы «очевидным и вопиющим случаем непозволительного вмешательства». Кобо-Догаргуа полагает, что это решение позже было отменено апелляционным судом совершенно иной политической окраски, и компании были вынуждены пойти на компромисс, но никаких официальных записей об этом до нас не дошло. Одно можно сказать наверняка: в процессе по делу Сан-Франциско этот прецедент настойчиво выдвигался юристами как неоспоримый закон.
Другой прецедент, который компании цитировали с особым, торжествующим нажимом, относился к весьма прискорбному происшествию в знаменитом клубе миллионеров в Лондоне — столице известного короля Джона Буля. Некий джентльмен, проходивший по улице мимо здания клуба, внезапно упал в тяжелом эпилептическом припадке и забился в конвульсиях. Его немедленно занесли в залы клуба. Двое членов этого заведения, не теряя времени, тут же заключили пари на его жизнь. В этот момент врач, который случайно оказался поблизости, подошел к пациенту и уже готов был приступить к реанимации, как вдруг один из джентльменов, поставивших деньги на смерть бедняги, выступил вперед, грубо оттолкнул медика и остановил его, заявив буквально следующее: «Сэр, я настоятельно прошу вас заняться вашим собственным делом. У меня на этот припадок поставлены большие деньги!» Без сомнения, эти два поразительных прецедента не исчерпывали всей базы аргументов защиты в страховой тяжбе Сан-Франциско, но остальные судебные ходатайства, увы, безвозвратно утеряны для нас.
Из множества форм этого азартного промысла, известного как страхование, то, что древние именовали «страхованием жизни» (life insurance), являлось, по всей видимости, самым порочным и отвратительным. В своей основе оно ничем не отличалось от страхования от огня, морского или несчастного случая, но обладало добавочной, исключительной оскорбительностью, поскольку представляло собой пари на человеческие жизни. По сути, держатель полиса делал циничную ставку на жизни тех людей, которые по всем законам морали должны были почитаться им как самые священные существа, полностью огражденные от скверны коммерческого оборота. С точки зрения практического функционирования этот гнусный бизнес характеризовался куда более свирепой, неприкрытой и вопиющей нечестностью, нежели любой иной род деятельности древних варваров. До таких масштабов открытого грабежа доходили менеджеры этих контор, что в конце концов ангельское терпение публики было окончательно исчерпано. Относительно тривиальное происшествие накалило тлеющие угли народного возмущения до белого каления, в огне которого весь страховой бизнес страны был раз и навсегда сожжен дотла вместе со всеми игроками, которые его изобрели и практиковали.
Президент одной из таких страховых компаний, прогуливаясь однажды утром по улице Нью-Йорка, имел несчастье случайно наступить на хвост бродячей собаке и в ответ на ее естественный защитный укус грубо и свирепо пнул животное сапогом. Обезумев от боли, несчастная тварь с жутким воем бросилась в сторону группы праздных обывателей, стоявших перед дверями бакалейной лавки. В древней Америке собака являлась священным, тотемным животным, которому фанатично поклонялись все слои и сословия племен. Зеваки у лавки немедленно подняли яростный крик и, набросившись на обидчика, жестоко забили его на месте до смерти.
Этот акт насилия оказался заразным, подобно чуме: мужчины, женщины и дети тысячами высыпали из своих жилищ, вооружаясь любыми предметами, которые попадались под руку, и исторгая дикие крики мести. Эта неуправляемая, колоссальная толпа легко смяла немногочисленные отряды полиции и двинулась маршем от одной страховой конторы к другой. Обыватели последовательно и методично громили и разрушали здания, убивали всех судейских и руководящих чиновников компаний, на которых им удавалось наложить свои оккупационные руки, и гнали обезумевших от ужаса выживших страховщиков к самому побережью. Толпа загнала их прямо в морские волны, «где, — как повествует одна колоритная старинная хроника того времени, — они были немедленно и с аппетитом сожраны своими близкими родственниками — акулами». Этот карнавал дикого насилия бушевал весь день, и к моменту, когда солнце окончательно зашло за горизонт, в Америке не осталось в живых ни одного человека, хоть как-то связанного с любой формой страхования.
Свирепой и кровавой была эта массовая резня, но она стала лишь увертюрой к полному распаду. Как только новости об этом погроме разнеслись, со сверканием и треском разлетаясь по проводам, с помощью которых в те века передавались известия по стране, город за городом начали подхватывать эту кровавую заразу. Повсюду, даже в самых глухих деревушках и тихих земледельческих округах, обманутые простофили поднялись против своих циничных эксплуататоров. Тлеющее годами глухое недовольство вспыхнуло яростным пламенем, и в течение одной недели всё, что осталось от страховой системы в Америке — это лишь хроника чудовищного и жестокого массового заблуждения, написанная кровью его создателей на руинах их контор.
Глава X. Гинеколатрия и культ Бледной Маски
Другой примечательной чертой этой грубой и примитивной цивилизации американцев являлась их религия. Это был политеизм, каковой вообще свойственен всем отсталым народам древности, и среди множества их младших божеств центральное место занимали их собственные женщины. Данный факт долгое время оспаривался весьма уважаемыми авторитетами нашей эпохи, среди которых выделяются ученый Гункукс и молодой Кеклер (Kekler); однако весь колоссальный вес археологических свидетельств направлен против их сомнений. Как весьма хитроумно и тонко указывает Сагаб-Джоффой, ни одно существо более низкого, чем божественный, ранга не получило бы даже у самых диких и неразвитых племен столь неограниченного и безусловного разрешения на убийство.
Среди американцев женщина, как уже подробно указывалось выше, действительно обладала этой абсолютной свободой рук и пользовалась ею с поистине ужасающим и разрушительным эффектом — факт, который делает рассмотрение их религиозного культа полностью уместным в рамках нашей монографии. Если в истории этой несчастной расы и был хоть один случай, когда американская женщина понесла законное наказание за убийство мужчины, то никаких записей или следов этого прецедента в раскопках не обнаружено. В то же время вся уцелевшая американская литература, которой мы располагаем, доверху набита самым восторженным, сентиментальным и глупым славословием в адрес вымышленных добродетелей и воображаемого изящества женских особей человеческого вида. Один древний автор в своем безумии доходит до того, что прямо утверждает, будто уважение к женскому полу является фундаментом политической стабильности государства и краеугольным камнем гражданской и религиозной свободы! Само собой разумеется, что после кровавого распада республики и начала свирепых междоусобных войн между племенами эта «гинеколатрия» (Gyneolatry) мгновенно превратилась в истощенный, мертвый культ, и женщина была немедленно возвращена на свое законное историческое место — в состояние покорного и благодетельного подчинения мужчине.
К великому сожалению, нам почти ничего не известно о путях и средствах сообщения в древней Америке, помимо самих названий этих устройств. По всей видимости, передвижение осуществлялось преимущественно с помощью так называемых «железных дорог» (railroads), на которых богатые и могущественные ассоциации мужчин транспортировали своих сограждан в своего рода повозках на чрезвычайно низкой, черепашьей скорости, редко превышавшей пятьдесят или шестьдесят миль в час. По меркам нашего времени это расстояние и время равняются примерно семи колтабам за один гриллог.
Несмотря на столь медленное и осторожное движение этих экипажей, общее число жертв и фатальных катастроф на путях было поистине невероятным. В знаменитом Зопетрогском археологическом музее бережно хранится официальный рапорт (обнаруженный в ходе раскопок, проведенных исследователем Дройхорсом на предполагаемом месте нахождения Вашингтона), составленный Государственной комиссией Соединенных Штатов. Из этого бесценного документа мы с ужасом узнаем, что только за один 1907 год их эры железные дороги этой страны уничтожили 5 000 человек и покалечили еще 72 286 граждан. Сами комиссары в своем докладе с тревогой отмечают, что эта смертность ровно в два раза превышает общие потери человеческих жизней в знаменитой битве при Геттисберге — историческом сражении, о котором мы ныне не знаем ничего, кроме самого имени. Таков был средний ежегодный уровень кровавой жатвы на железных дорогах того периода; и если эти цифры и вызывали какие-то дебаты в обществе, то они привели разве что к полному отсутствию каких-либо реформ, ибо в более поздних хрониках мы находим показатели смертности еще более чудовищными.
То, что все эти жертвы можно было легко предотвратить, наглядно доказывается тем неоспоримым фактом, что в тот же самый год на железных дорогах Великобритании, где скорость поездов была значительно выше, а интервалы между составами меньше, за все двенадцать месяцев погиб всего один-единственный пассажир. Вся разница крылась исключительно в форме правления: в Великобритании было правительство, которое действительно управляло; в Америке же правительства не было. К великому счастью для всего человечества, этот тип правления, который принципиально не управляет — это пресловутое «самоуправление», или «правительство из народа, силами народа и для народа» (если использовать это бессмысленное и парадоксальное заклинание того времени), — навсегда стерто с лица нашей планеты.
Органическая и неизлечимая слабость республиканского правления заключалась в том, что оно слепо предполагало наличие честности и интеллекта у так называемых «масс», которые на самом деле никогда не были ни честными, ни умными. Подобная система была бы превосходным и идеальным правительством для народа, состоящего из столь добрых, мудрых и праведных существ, что они и вовсе не нуждались бы ни в каком правительстве вообще. В стране же, пораженной этой системой, лидеры и политики по самой природе вещей неизбежно становились демагогами; ибо они могли достичь вершин власти, постов и влияния исключительно путем грубой лести в адрес простонародья и рабского, угоднического подчинения воле безграмотного большинства. Во всей древней американской политической литературе мы тщетно будем искать хотя бы одно-единственное проявление чистой истины, разума или здравого смысла в отношении этих деликатных вопросов. Ни в одном тексте нет даже робкого намека на то, что толпа на самом деле была невежественной, порочной и слепой — какой мы доподлинно знаем её по историческим документам, и какой она неизбежно должна быть в любой стране мира, до какого бы высокого среднего уровня интеллекта и морали ни поднимались отдельные ее представители. Ибо понятия «интеллект» и «мораль» суть термины относительные и сравнительные; стандартом для сравнения здесь всегда должен выступать уровень интеллекта и морали самых мудрых, благородных и лучших граждан, которых в любом обществе всегда явное и ничтожное меньшинство. Какой бы общий прогресс ни совершала нация, те, кто не стоит у руля и не находится на вершине интеллектуальной пирамиды, неизбежно остаются позади — они остаются невежественными и аморальными по отношению к новым стандартам культуры, и оказываются абсолютно непригодными для контроля и понимания тех более высоких и широких задач государственной политики, которые диктуются поступательным ходом истории. Там, где имеет место истинный и всеобщий прогресс, философ вчерашнего дня неизбежно предстал бы невеждой сегодня, а почтенный гражданин одного поколения показался бы порочным отребьем для другого. Простой крестьянин нашей просвещенной эпохи несравнимо выше по своему развитию, чем самый крупный государственный деятель древней Америки, и все же наш крестьянин совершенно непригоден для управления государством, ибо для этого священного труда у нас есть те, кто развит еще выше и лучше.
Сама мысль о том, что собрание людей может быть умнее и мудрее, нежели самый мудрый из его отдельных членов, кажется современному аналитическому уму столь очевидной, грубой и детской ошибкой, что трудно даже вообразить, как вообще какое-либо человеческое существо, пусть даже самое дикое и первобытное, могло искренне верить в этот абсурд. И все же мы точно знаем, что в древней Америке это было твердой, непоколебимой государственной догмой и политической верой. Люди того времени, по всей видимости, даже не пытались объяснить себе, каким именно образом дополнительная мудрость и государственная глубина могут внезапно зародиться в головах граждан от простого факта их совместного сбора в залах заседаний, которые они именовали своими «законодательными органами». Они просто принимали это как мистический факт и основывали на этом безумном допущении всю свою государственную систему, ни разу не усомнившись в ее фундаментальной ложности. Это было точно так же, как если бы кто-то всерьез утверждал, будто весь горный хребет в своей массе может быть выше, чем его самая высокая одиночная вершина. Говоря бессмертными словами великого историка Голпека: «Ранние американцы свято верили, что единицы интеллекта — это обычные слагаемые величины, которые можно суммировать на бумаге»; или, как еще более едко и остроумно замечает по этому поводу Сосеби в своих хрониках: «Они искренне полагали, что в комбинации множества отдельных идиотизмов как раз и кроется высший секрет государственного здравомыслия».
Сами американцы, как уже неоднократно указывалось, так никогда и не поняли, что даже в их собственной среде большинство управляло обществом вовсе не потому, что оно имело на это какое-то моральное право, и не потому, что оно было мудрее, а исключительно потому, что оно было сильнее грубой физической силой. Простой подсчет носов определял вовсе не лучшую, справедливую политику государства, а лишь выявлял наиболее мощную, вооруженную группировку. Более слабое меньшинство подчинялось результату голосования, как правило, лишь потому, что альтернативой была немедленная гражданская война, в которой оно гарантированно потерпело бы сокрушительное поражение из-за численного превосходства врага. И все же в самые первые, романтические годы существования республики эти люди совершенно искренне и со всей серьезностью именовали это вынужденное подчинение силе «уважением к народному вердикту». Они даже цитировали на латыни старинное изречение, гласившее, что «голос народа — это голос Божий» (vox populi, vox dei). Это отвратительное, вопиющее богохульство слетало с их уст с поразительной легкостью и цинизмом как раз в те моменты, когда они, потерпев сокрушительное поражение на избирательных участках, без малейшего изменения своих личных убеждений послушно склоняли головы перед диктатом победителей.
Разумеется, такое правительство было органически бессильно сдержать любую агрессию или предотвратить покушение на общественное благосостояние, как только сколько-нибудь значительная и сплоченная масса избирателей объединялась ради достижения своей корыстной цели. Примечательный прецедент такого рода был детально зафиксирован историком Бамскотом (Bamscot) в его фундаментальном труде «Некоторые порочные цивилизации». После окончания первой из великих внутренних войн древней Америки выжившие ветераны-победители объединились в мощную организацию. На первых порах эта структура казалась чисто социальной, благотворительной и благородной; однако очень быстро она полностью переродилась и подпала под контроль хищных, беспринципных политиков. Ради сохранения своей личной власти эти вожди цинично развратили своих последователей, начав распределять среди них колоссальные суммы денег, которые они буквально вымогали у государственного казначейства под постоянной угрозой поднять военный мятеж и полностью свергнуть правительство. Менее чем через полвека после окончания той войны страх, который эти ветераны внушали любой политической партии, контролировавшей государственные финансы, вырос до таких масштабов, что сумма их ежегодных вымолачиваний из казны составляла не менее семнадцать миллионов прастамов! Как наивно и простодушно отмечает Дамблшоу в своих записках: «Спасши в боях свою страну, эти галантные джентльмены вполне естественно решили забрать ее себе в качестве законного военного трофея». Рассказ о последующем справедливом и поголовном истреблении остатков этой хищной и не раскаявшейся организации со стороны банд рабочих союзов, куда более привычных к жестокому использованию оружия, выходит за рамки нашей монографии. Этот инцидент упомянут здесь исключительно потому, что он является классическим и наиболее типичным примером того неприкрытого, наглого грабежа, который клеймил весь период краткого и позорного существования этой республики. Эта «Великая Армия», как они гордо именовали себя, была ничуть не лучше и не хуже сотен других аналогичных организаций того времени, не имевших никакой иной цели, кроме открытого грабежа казны и шантажа власти. Чуть позже почти все классы, сословия и профессии в Америке организовались в такие же тайные заговоры и синдикаты, каждый из которых стремился урвать себе несправедливое преимущество и льготы через лоббирование законов. Партия власти не имела ни малейшей твердости духа, чтобы отказать этим грабителям, а оппозиция не имела мужества, чтобы встать на защиту государства. Пик абсолютного, гротескного абсурда в этом направлении был достигнут в 1918 году их эры, когда национальная ассоциация парикмахеров, известная под напыщенным именем «Рыцари Бритвы», умудрилась силой шантажа протащить через парламент страны закон, учреждавший пост их официального представителя в Кабинете Президента и объявлявший ношение бороды уголовным преступлением, караемым тюрьмой!
В труде Сосеби «История популярного правления» также подробно упоминается еще одна чудовищная и пагубная политическая практика того времени, известная под именем «Защиты американской промышленности» (Protection). Современная наука и реставрационные исследования пока не могут с точностью установить, в чем именно заключался истинный характер этого феномена; мы знаем его преимущественно по тем разрушительным эффектам, которые он за собой повлек. Однако из того немногого, что нам доступно сегодня, я склонен безоговорочно причислить этот протекционизм к числу самых вредоносных сил, задействованных в уничтожении американских республик, и особенно Соединенных Штатов. Эта зараза, по всей видимости, не была исключительной чертой одного лишь «народного правления»: некоторые современные ей монархии Европы также были поражены этим недугом, но по божественной милости, которая во все века охраняет законные троны, их правителям удалось вовремя отвратить от себя эти бедственные последствия. По свидетельствам Дебретина (Debrethin) и ряда других авторов, суть этой «Защиты» заключалась в том, что за счет всеобщего, тяжелого налогообложения всего народа горстка избранных и фаворизированных граждан содержалась властью в роскошных общественных дворцах, где они проводили всё свое время в праздности, песнопениях, танцах и всех видах буйного разгула. Чтобы эти счастливчики совсем не обленились и не растеряли остатки человеческого облика, их обязывали нанимать за счет казны определенное число рабочих для выполнения абсолютно бессмысленного труда: возведения гигантских каменных столбов и немедленного их разрушения, рытья глубоких ям в земле и столь же поспешного засыпания их грунтом, переливания воды из одних бочек в другие и обратно, и тому подобных занятий. Несчастные рабочие на этих объектах подвергались самой жестокой тирании и угнетению со стороны надсмотрщиков; однако твердое знание того, что их заработная плата выплачивается напрямую из карманов тех самых сограждан, чьей тяжелой работой эти фавориты обогащались, приносило труженикам такое глубокое моральное удовлетворение и радость, что ничто на свете не могло заставить их покинуть службу у этих бездушных нанимателей ради более легкого и полезного для общества труда.
Другой характерной чертой этой безумной системы «Защиты» было постоянное содержание в главных морских портах страны мощных военных фортов под странным названием «таможни» (customs-houses). Эти цитадели были до зубов вооружены тяжелыми орудиями, береговой артиллерией и предназначались исключительно для одной цели — уничтожения или отгона мирных торговых судов иностранных государств, пытавшихся приблизиться к американским берегам. Именно этот фактор привел к тому, что во всем остальном мире Соединенные Штаты стали презрительно именовать «Республикой-Отшельником» — имя, которым сами ослепленные американцы почему-то чрезвычайно гордились, совершенно позабыв, что незадолго до этого они сами силой оружия и отправкой военных эскадр заставили открыть для своей торговли закрытые порты Японии и других стран Востока. В их же собственном случае, если какому-нибудь чужеземному торговому кораблю удавалось прийти к их берегам совершенно пустым и каким-то чудом уклониться от ураганного огня пушек «таможни», ему — в качестве редкого исключения — дозволялось причалить к молу и бесплатно забрать на борт любой груз американских товаров.
Совершенно очевидно, что такая государственная система была чистым, неприкрытым злом; однако наша понятная неуверенность во всех деталях этого протекционизма не дает нам права отводить ему фиксированное и главное место среди непосредственных причин национального краха. То, что этот метод приносил казне колоссальные, шальные доходы — абсолютный факт; но то, что сам метод был глубоко бесчестным — факт не менее очевидный. Эти излишки доходов — известные в хрониках под именем «профицита» (surplus) — вызывали такой суеверный ужас и отвращение у политиков, пока они лежали мертвым грузом в государственном казначействе, что обе главные политические партии страны существовали, судя по всему, лишь ради одной великой патриотической цели — поскорее эти излишки из казны выгрести и пустить по ветру.
Но как же, спросит изумленный читатель нашего времени, люди при столь чудовищном и безумном управлении могли вообще существовать и уживаться друг с другом столь долго, да еще и сохранять подобие порядка?
Из тех скудных документов, что дошли до нас, со всей отчетливостью следует, что уживались они на самом деле чрезвычайно скверно. Они были постоянной и легкой добычей для всех видов политических авантюристов, чья власть и влияние в большинстве случаев ограничивались лишь циничным могуществом других таких же политических хищников, столь же нечистоплотных и жадных. Ровно половина всех налогов, со страшным трудом выжатых из населения, беззастенчиво разворовывалась кликами чиновников. Их общественные земли — миллионы квадратных миль девственной природы — были за бесценок поделены между бандами заговорщиков и олигархов. Дороги между поселениями и улицы их гигантских городов были почти непроходимы от грязи и мусора. Их помпезные общественные здания, задуманные в самом отвратительном варварском вкусе и требовавшие для постройки баснословных сумм (половина из которых оседала в карманах подрядчиков), начинали с треском рушиться на головы самих строителей еще задолго до того, как объект был официально сдан в эксплуатацию. Самые деликатные, важные и стратегические функции государственного управления без колебаний вверялись людям, не имевшим ни малейших знаний, ни опыта, ни чести, которые своей тотальной коррупцией непрерывно ставили под удар общественные интересы, а своей глупостью позорили само имя нации на международной арене.
Одним словом, весь шлейф зол, органически нераздельных с самой сутью республиканского правления, терзал этот несчастный народ с десятикратной силой, сплетаясь с сотнями других, еще более жутких пороков, порожденных их собственной порочной социальной системой. Принято было считать, что их демократические институты гарантируют им вечный мир и процветание; однако за первые три четверти века своего существования эта «мирная» нация умудрилась провести три масштабные и разрушительные войны: войну чистой мести, войну неспровоцированной агрессии и, наконец, самую кровавую, свирепую и расточительную гражданскую бойню, известную человечеству до того момента — войну между собой. А прежде чем исполнилось полтора века с момента основания республики, они пережили невиданный национальный позор, когда Император Японии силой своего флота полностью сжег и разрушил множество их процветающих портовых городов в ходе территориального конфликта, который сами американцы безумно спровоцировали своим высокомерным стремлением к установлению своего господства на Дальнем Востоке.
Однако самым важным, глубинным и роковым фактором, который в итоге и привел к окончательному насильственному упразднению республики и тем неописуемым ужасам, что за этим последовали, стал феномен, известный в их хрониках под именем «великой битвы между трудом и капиталом». Эта эпохальная, кровопролитная и затяжная схватка началась весьма причудливым образом — с яростной агитации, поднятой на рубеже веков несколькими амбициозными и эгоистичными женщинами. Поначалу их речи падали на совершенно невнимательные, глухие и негостеприимные уши обывателей; однако со временем эта догма завоевала широкое признание в массах. Она провозглашала абсолютное равенство полов и требовала немедленной «полной эмансипации» женщины. Истинная правда заключается в том, что американская женщина, как уже указывалось в нашей главе о религии, и без того являлась объектом искреннего поклонения со стороны мужчин и обладала — в силу смиренных мужских добродетелей, взращенных веками ее уединенной домашней жизни — фактическим, подтвержденным судебной практикой правом на безнаказанное убийство. К ней относились с глубочайшим и искренним почтением. Мужчины того далекого времени питали к женщинам, помимо религиозного преклонения, особое, странное и малопонятное нам чувство, известное в их языке под именем «любовь». Природа этого психологического вывиха до конца не ясна нашей науке; на протяжении веков она вызывала множество споров, приносивших больше тепла, нежели света. Ясно лишь одно: это чувство в своей основе состояло из благоволения и доброй воли и уходило своими корнями исключительно в экономическую и физическую зависимость женщины от мужчины. Возможно, в нем было нечто от того характера благодушной снисходительности, с которой мы сегодня взираем на наших верных рабов, наших детей и наших домашних животных — на всё то, что по своей природе слабо, беззащитно, зависимо и в силу этого совершенно неопасно для нашего доминирования.
Но женщина древней Америки не пожелала оставаться в этом статусе. Ее суетливые и сверхактивные защитники научили ее требовать права голоса на выборах, права занимать государственные посты, владеть собственностью наравне с мужчинами и вступать в прямую экономическую конкуренцию с ними на рынке труда. И чего бы эта разбалованная женщина ни потребовала, ослепленные «любовью» мужчины в конце концов безропотно отдавали ей. Каковы были последствия этого шага для общественной морали, нас здесь не касается; мы точно знаем, что предрекаемый демагогами расцвет политической чистоты так и не наступил, равно как и коммерческая честность не получила ни малейшего импульса от участия женщин в бизнесе. Что действительно и неизбежно наступило, так это невиданная дотоле, яростная, жестокая и беспощадная конкуренция в индустриальном мире, вызванная мгновенным увеличением численности работающего населения более чем на тридцать процентов!
Ни в одну эпоху и ни в одной стране мира на нашей планете никогда не существовало такого количества рабочих мест, которое могло бы полностью покрыть потребности всех желающих трудиться. Эффект от этого искусственного и колоссального впрыска миллионов новых рабочих рук в рамках всего одного поколения был поистине катастрофическим для социальной ткани республики. Каждая женщина, получавшая место на фабрике или в конторе, тем самым неизбежно вытесняла или полностью лишала работы какого-то мужчину. Этот мужчина, вынужденный в поисках куска хлеба соглашаться на более грязный и низкооплачиваемый труд, в свою очередь вытеснял другого, менее удачливого работника, и так далее по цепочке — пока самые слабые, не приспособленные или просто самые несчастные представители этой серии окончательно не выбрасывались на самое дно жизни, превращаясь в бродяг. Эти люди становились кочевыми, озлобленными нищими и потенциальными преступниками. Общее число таких опасных, вооруженных ненавистью скитальцев в начале двадцатого века их эры было оценено выдающимся демографом Холобомом (Holobom) в колоссальную и страшную цифру — не менее семи с половиной блукусов! Разумеется, именно эти миллионы отверженных мужчин и стали тем самым горючим материалом, сухим порохом, который вспыхнул ярким пламенем при первых же искрах народного мятежа, анархии и гражданского восстания.
Этот несчастный результат, напрямую вытекавший из безумного вторжения женщин в индустриальную сферу, не принес в итоге никакой реальной материальной выгоды и самому женскому полу. Отдельные женщины, там и здесь, возможно, действительно заработали себе независимость и капитал, которых они иначе никогда бы не получили; но секс в своей массе не выиграл от этого абсолютно ничего. Женщины начали обеспечивать себя сами ничуть не лучше и не сытнее, чем их прежде обеспечивали — и продолжали бы обеспечивать — те самые мужчины, которых они столь успешно и недальновидно вытеснили с рабочих мест. Весь этот мрачный социальный инцидент в истории великой республики не освещен ни одним, даже самым слабым проблеском человеческого разума.
Задолго до этого пагубного вторжения женщин на фабрики и в конторы в Америке уже сложились условия, которые сами по себе несли смертельную угрозу для стабильности всего общества. Некоторые философы того периода, копаясь в сомнительных и превратно понятых фактах коммерческой и индустриальной истории, совершили «великое открытие». Они провозгласили существование некоего незыблемого принципа, который им угодно было назвать «законом спроса и предложения». Этот тезис они принялись истолковывать с такой изощренной, лукавой софистикой и подкреплять таким обильным количеством фальшивых иллюстраций и примеров, что этот в корне дефектный и ущербный закон, ограниченный и перекроенный в реальности тысячами других жизненных факторов, начал почитаться нацией как единственное объяснение и базис материального процветания. Он был возведен в ранг непогрешимого правила для надлежащего ведения любых индустриальных дел. В слепом повиновении этому «закону» — понимаемому ими в самом строгом, буквальном и безжалостном смысле — работодатели и наемные рабочие превратили его в железный авторитет, регулирующий все их взаимоотношения. Они полностью отбросили прочь вековые традиции взаимной зависимости, уважения и патриотизма, посчитав их вредными пережитками прошлого, мешающими свободному функционированию рынка.
Каждый работодатель начал искренне и свято верить, что его прямой и священный долг перед бизнесом заключается в том, чтобы приобретать человеческий труд за как можно меньшее количество денег, даже если плоды этого труда он продавал за максимально возможную цену. Соображения элементарной гуманности и жалости вовсе не были полностью выжжены из его сердца, но они самым суровым образом исключались из сферы его деловых интересов. Многие из этих глубоко заблуждавшихся людей, уходя вечером из своих контор, могли жертвовать огромные суммы денег на различные благотворительные нужды: основывали университеты, строили больницы, открывали публичные библиотеки и даже останавливались на улице, чтобы подать монету нищему; но стоило им вернуться на свои фабрики и заводы, как о нуждах собственных рабочих они мгновенно забывали, и те не получали от них ни малейшей заботы. Историк Страман (Straman) в своих знаменитых «Мемуарах» приводит весьма характерный случай, когда один чрезвычайно богатый мануфактурщик ответил своему рабочему, просившему о скромной прибавке к жалованью на том основании, что он более не способен содержать семью на те гроши, что ему платят: «Ваша семья для меня ничто. Я не могу позволить себе смешивать благотворительность с моим бизнесом». И при всем этом, добавляет автор хроники, буквально за день до этого разговора данный господин безраздельно пожертвовал целую тысячу друзоров на нужды «Приюта для престарелых моряков». Он вполне мог позволить себе заботиться о наемниках других предпринимателей, но категорически отказывался делать это для своих собственных. Его ограниченный купеческий ум был органически неспособен понять, что акт справедливости и милосердия, который он столь успешно исполнил для чужаков, примени он его к своим людям, ничуть не сильнее урезал бы маржу его чистой прибыли, но принес бы ему колоссальное и неоценимое преимущество в виде преданного, благодарного и усердного труда.
Со своей стороны, наемные рабочие были ничуть не лучше своих хозяев. Их отношение к нанимателям было, как они сами это гордо именовали, «чисто коммерческим». Они не вкладывали в труд ни капли души, вечно стремясь делать как можно меньше за те деньги, что они получали, точно так же, как их работодатели стремились платить как можно меньше за ту работу, которую они покупали. Интересы этих двух классов, будучи изначально поставлены в условия непримиримого антагонизма, породили глубокое взаимное недоверие, быстро переросшее в глухую, яростную ненависть. Каждое новое проявление этого застарелого недуга влекло за собой поступки, которые лишь сильнее расширяли пропасть между ними. В этой системе не было места ни для честной, радостной службы с одной стороны, ни для щедрой, безвозмездной оплаты труда с другой.
Еще более жесткие индустриальные условия, порожденные бурным и бездумным вторжением женщин в новую для них сферу деятельности, вызвали среди рабочего мужского населения чувство слепого, глухого недовольства и панической тревоги. Ведомые этим безотчетным страхом, мужчины начали лихорадочно объединяться ради взаимной защиты, сами до конца не понимая, против чего именно они борются. Они сформировали так называемые «рабочие союзы» (labor unions), искренне веря, будто они открыли нечто абсолютно новое, прогрессивное и чрезвычайно эффективное для улучшения своей доли. И это происходило при том, что с самых ранних исторических времен — в древнем Риме, в Греции, в Египте и в Ассирии — этот метод борьбы рабочих союзов с их извечными инструментами в виде забастовок (striking) и уличных бунтов был полностью и беспощадно дискредитирован непрерывной чередой сокрушительных провалов.
Один из древнейших манускриптов той эпохи, долгое время хранившийся в музее Турина, но ныне безвозвратно утерянный для науки, подробно повествовал о том, как рабочие, нанятые на строительство царского некрополя в великих Фивах, будучи глубоко недовольны качеством и объемом выдаваемого им пайка зерна и масла, наотрез отказались работать. Они с криками вырвались из своего казенного квартала и устроили затяжной кровавый погром на улицах, который в конце концов был быстро и безжалостно подавлен плотными залпами стрел регулярной армии. И точно так же, несмотря на все симпатии и активную помощь со стороны диких, окровавленных толп городского плебса, самым плачевным образом заканчивалась и любая американская «забастовка».
Организованные изначально ради банальной самозащиты и имевшие на первых порах кратковременный, частичный успех, эти рабочие лиги очень быстро переродились в жесточайшие, ненасытные тирании. Они стали настолько безрассудными в своих эгоистичных требованиях и настолько наглыми и беспринципными в методах их навязывания государству, что гражданские законы оказались органически неспособны с ними совладать. Губернаторы были вынуждены регулярно бросать регулярные воинские части различных штатов на защиту частной собственности и жизней граждан; но в большинстве случаев солдаты либо мгновенно братались с рабочими лигами, либо в панике разбегались, либо терпели сокрушительное поражение в открытых уличных боях. Дикие, безумные толпы бунтовщиков неизменно пользовались лицемерным сочувствием, поддержкой и поощрением со стороны продажной прессы и трусливых политиков, поскольку и те, и другие панически боялись их организованной силы и усердно заискивали перед ними ради их голосов. Судьи, чье пребывание в должностях напрямую зависело не только от «рабочего голоса», но и от одобрения контролируемых демагогами газет, без колебаний отшвыривали в сторону законы против заговоров и до предела натягивали юридическую ткань, оправдывая любые погромы, поджоги и прямые убийства.
До какого неописуемого, гротескного предела дошло это всеобщее безумие, наглядно доказывает тот исторический факт, что в 1931 году их эры отказ одного провинциального трактирщика предоставить половину выходного дня помощнику повара повлек за собой безапелляционное, немедленное закрытие половины крупнейших фабрик и заводов страны, полный паралич всего железнодорожного сообщения, остановку движения любых грузов по воде и суше и тотальный паралич всей индустрии государства. Многие тысячи семей, включая самих «забастовщиков» и их несчастных друзей, мгновенно оказались лицом к лицу с лютым, опустошительным голодом. Вооруженные конфликты вспыхнули с пугающей быстротой в каждом без исключения штате республики; сотни людей были зверски убиты прямо на улицах, а колоссальное количество имущества сожжено и полностью уничтожено.
Крах, однако, был изначально вшит в саму методологию этого движения; ибо его успех целиком и полностью зависел от абсолютного единодушия всех участников. Чем больше становилась численность этих профсоюзов и чем более грозной и смертоносной была их явная угроза для индустрии страны, тем более высокой и привлекательной становилась награда за предательство их интересов. В этот роковой момент штрейкбрехерство (strike-breaking) превратилось в легальную, отлаженную, регулярную профессию. Этот промысел был великолепно организован, снабжен офицерским корпусом и до зубов экипирован для выполнения своей специфической службы на огромные деньги капитала и под руководством лучших умов, которые им управляли. С этого самого мига смертный приговор рабочему синдикализму был окончательно подписан и стал неизбежен. Впрочем, труды рабочих союзов в Америке просто не успели просуществовать достаточно долго, чтобы умереть именно этой позорной смертью.
Совершенно естественно, что мощные комбинации Труда неизбежно повлекли за собой ответные, куда более грандиозные комбинации Капитала. На первых порах эти купеческие союзы носили чисто оборонительный характер, будучи вызваны к жизни суровой необходимостью противостоять агрессии со стороны рабочих лиг. Однако трюк с объединением сил, едва будучи однажды изучен и освоен дельцами, мгновенно обнажил перед ними фантастические перспективы для извлечения колоссальных прибылей в таких направлениях, о которых самые первые промоутеры этой системы не смели даже мечтать в своих лучших снах. Деятельность этих союзов очень быстро вышла за рамки простой войны с профсоюзами их же собственным оружием, дополненным превосходящей купеческой хитростью, связями и капиталом. Проницательные, энергичные и циничные люди, чьи коммерческие таланты и опыт уже сделали их баснословно богатыми в те времена, пока простые рабочие оставались нищими, не замедлили осознать все колоссальные преимущества кооперации взамен прежней глупой конкуренции между собой. Они продолжали яростно и безжалостно душить рабочие союзы, но полностью прекратили воевать друг с другом.
Результат этого сговора проявился незамедлительно: в течение краткого исторического периода жизни всего двух поколений практически весь бизнес, вся промышленность и все финансы огромной страны целиком и полностью оказались в руках нескольких гигантских, монопольных корпораций. Эти структуры управлялись наглыми, беспринципными людьми, которые с помощью дерзких, изощренных методов заставили всю массу народа платить огромную, унизительную дань их личной алчности.
В стране, где деньги были абсолютно всемогущи, эта колоссальная финансовая власть использовалась без малейших ограничений и без тени какого-либо стыда или угрызений совести. Судьи открыто подкупались ради вынесения нужных вердиктов; коллегии присяжных покупались оптом ради оправдания преступлений капитала; газеты содержались на тайные субсидии ради нужной общественной поддержки, а законодатели предавали своих избирателей, пачками штампуя самые драконовские и угнетающие законы. С помощью этих коррумпированных методов, а также благодаря естественному преимуществу колоссального опыта в ведении масштабных дел и согласованности своих действий, капиталисты в кратчайшие сроки полностью восстановили свое древнее абсолютное господство. Положение простого труженика стало во много раз хуже и позорнее, нежели оно когда-либо было до этого в истории. Историк Страман заявляет, что в его время два миллиона абсолютно ни в чем не повинных и мирных рабочих различных отраслей промышленности были в один день выброшены на улицу без малейшего предупреждения, официально объявлены бродягами и по приговорам судов лишены ушей лишь из-за того, что один обиженный лодочник на канале в припадке дурного настроения пнул капитанскую собаку (которая к тому же была чистокровным ретривером), и животное упало в воду.
Если бы люди того далекого времени были действительно честными и умными существами — какими их усердно пытались выставить в своих речах продажные политики, — эти гигантские комбинации капитала не нанесли бы обществу ни малейшего вреда. Более того, они стали бы величайшим благом для всей цивилизации, поскольку позволяли колоссально снизить издержки производства, упорядочить дистрибуцию товаров, гарантировать рабочим постоянную занятость, открыть блестящие возможности для проявления личных талантов и поставлять на рынок усовершенствованный продукт по значительно сниженной цене. Главной, венчающей заслугой этой системы должно было стать то, что вся индустрия огромной страны, будучи полностью контролируема из единого центра горсткой людей, могла быть легко, одним росчерком пера обуздана и подчинена закону — при условии, конечно, что сам закон администрировался бы честно и твердо. При старом хаотичном порядке разрозненных юрисдикций, требовавшем тысяч отдельных судебных исков, государство не могло сделать почти ничего для обуздания коммерческой алчности. При новой же монопольной системе контроль был полностью возможен, и временами правительству действительно удавалось добиться некоторых успехов.
Однако это затишье продолжалось недолго. Органическое жульничество, корысть и нечестность, бывшие фундаментальными чертами американского характера, позволили этим способным и напрочь лишенным совести менеджерам — «капитанам индустрии» и «королям финансов» — легко покупать себе за деньги любые юридические преимущества, иммунитеты и привилегии, которые по своему масштабу далеко превосходили всё, что рабочие союзы когда-то пытались вырвать силой угроз и обещанием голосов. Парламенты, суды, исполнительные чиновники — все источники легитимной власти и все пружины государственного контроля были осквернены, подточены коррупцией и полностью парализованы. Это продолжалось до тех пор, пока истинное право и справедливость в ужасе не бежали с этой проклятой земли, а само имя страны не превратилось в невыносимое, удушливое зловоние в ноздрях всего цивилизованного человечества.
Здесь мы обязаны на минуту прервать наше повествование, дабы зафиксировать тот факт, что большинство обвинений, которые жертвы этих «трестов» столь яростно выдвигали против своих мучителей, совершенно не учитывали крайнюю степень глупости, эгоизма и жадности со стороны самих этих жертв. Излюбленный метод, с помощью которого гигантские корпорации полностью уничтожали в корне любую конкуренцию со стороны мелких лавочников и «индивидуальных дилеров», заключался в банальном временном занижении цен (underselling). Этот метод становился возможным исключительно благодаря безграничному, слепому эгоизму самих потребителей, которые, громко жалуясь на засилье трестов, сами же несли им свои деньги. Мелкие торговцы вполне могли бы выстоять в этой борьбе, прояви их соседи хоть каплю солидарности и верности; но при наличии возможности купить товар на копейку дешевле у монополиста никакое удержание рынка мелкими дилерами было физически невозможно. Когда трест временно опускал цену на свой продукт, эти люди с радостью и жадностью бежали скупать его, пользуясь моментом; а затем яростно проклинали этот же трест за то, что он разорил их соседа-лавочника. Когда же монополия, уничтожив конкурента, закономерно поднимала цену вдвое, обыватели начинали сыпать проклятиями уже за то, что трест разоряет их самих! Трудно понять, что вообще эти корпорации могли сделать такого, что показалось бы этой глупой толпе приемлемым; и нет ничего удивительного в том, что менеджеры трестов очень скоро научились полностью игнорировать весь этот яростный народный гвалт и с абсолютным хладнокровием продолжали грабить тех, кого было просто невозможно умиротворить с помощью разума.
Другим из множества грехов, в которых совершенно справедливо обвиняли этих «королей финансов», было следующее: они скупали различные объекты недвижимости и предприятия реальной стоимостью, скажем, в десять миллионов тех самых «долларов» (ценность которых, как уже говорилось, ныне полностью утеряна для науки), и немедленно выпускали под это имущество пакет акций номиналом в пятьдесят миллионов. Их яростные критики на страницах газет именовали эту практику «созданием сорока миллионов долларов из чистого воздуха». Дельцы действительно создавали этот финансовый пузырь; но сами по себе эти дутые, «разводненные» акции ("watered" stocks) не имели абсолютно никакой разрушительной силы до тех пор, пока их никто не покупал. А в девяти случаях из десяти тот несчастный обыватель, который их приобретал, делал это исключительно из собственной жадности, в безумной надежде получить колоссальное богатство за ничто, обманув законы рынка. Покупатель в данном случае был ничуть не лучше и не честнее продавца. Он был точно таким же азартным игроком. Он сознательно садился «играть против системы человека, который держит стол» — и, разумеется, самым закономерным образом оставался без гроша. После этого он, само собой, поднимал истошный крик о помощи; но все эти ламентации, хоть их и усердно подхватывали и раздували демагоги в парламентах, оказывались совершенно бесполезными для его кошелька.
Даже рудиментарный, зачаточный интеллект этой первобытной расы американцев был способен уразуметь всю глупость и неисполнимость законов, которые запрещали бы продавцу выставлять свою собственную цену на вещь, которую он желает продать, и открыто заявлять, что эта вещь стоит именно этих денег. В конце концов, в те далекие века никто не был обязан верить ему на слово под страхом смерти. О тех немногих гражданах, кто покупал эти дутые акции в абсолютной «доброй воле», искренне считая их надежной инвестицией, которая принесет им честные дивиденды, можно сказать лишь одно, используя бессмертные слова древнего римского автора: «Против глупости бессильны даже боги». Государственные законы, которые могли бы полностью и адекватно защитить дурака от закономерных последствий его собственной глупости, неизбежно нанесли бы сокрушительный удар по всей свободной торговле и полностью прекратили бы любой коммерческий оборот на планете. Грех этого «избыточного капитализма» отличался по своему масштабу, но ничуть не отличался по своей внутренней гнусной сути от повседневной практики любого мелкого продавца или клерка в любой лавке того времени. И тем не менее, та яростная, слепая народная ненависть, которую этот процесс стабильно генерировал в массах, должна быть безоговорочно признана современными исследователями одной из главных и непосредственных причин, породивших те дикие, кровавые восстания, что в итоге и сокрушили республику.
Когда в стране окончательно сформировались эти два колоссальных, безжалостных и напрочь лишенных совести треста — тотальный синдикат Труда с одной стороны и монопольный концерн Капитала с другой, — все мыслимые возможности для их дальнейшего расширения и взаимного уничтожения казались полностью исчерпанными. Казалось, общество замерло в патетическом равновесии перед неизбежным взрывом. Но в этот момент на сцену явился дерзкий, гениальный план слияния этих двух воюющих сторон! И этот невероятный, чудовищный проект был действительно воплощен в жизнь.
Требования рабочих о постоянном увеличении их заработной платы до сих пор всегда натыкались на рост стоимости жизни, который сам по себе был вызван увеличением издержек производства из-за былых вынужденных уступок капитала их аппетитам. Но в первые годы двадцатого века сторонние наблюдатели с изумлением заметили со стороны лидеров Капитала странное, прогрессирующее ослабление их былого сопротивления нуждам профсоюзов. Каждая новая, всё более грабительская и безрассудная декларация рабочих лиг теперь встречала со стороны хозяев заводов гораздо меньше упорства и борьбы; Капитал почему-то стремительно сдавал свои позиции как раз в тот момент, когда его собственные позиции, подкрепленные армиями тренированных штрейкбрехеров, были прочны как никогда.
Разгадка этого феномена была ужасающей: некий гениальный злоумышленник, чье имя, к великому сожалению, безвозвратно стерто со страниц истории, разработал и предложил воюющим сторонам секретный план по объединению их сил ради совместного, тотального и безнаказанного грабежа всего остального населения страны! В тех отрывочных документах, что дошли до нас, подробности этого заговора отсутствуют, но мы точно знаем, что шаг за шагом этот невероятный проект был полностью реализован. Зарплаты рабочих взлетели до умопомрачительных высот. Стоимость жизни, разумеется, немедленно поползла вслед за ними, поскольку работодатели — эти новые союзники Труда — заложили все эти издержки в цену товаров, используя против внешнего потребителя те самые инструменты бойкота, шантажа и запугивания, которые рабочие лиги раньше использовали против них самих. Эти наценки с лихвой компенсировали любые траты капитала, а сами корпорации начали получать колоссальные скрытые скидки и бонусы.
Для тех же граждан, кто не принадлежал ни к синдикату Труда, ни к концерну Капитала, в этой системе не было ни малейшей пощады. Забастовки мгновенно ушли в прошлое; бывшие штрейкбрехеры со слезами радости на глазах влились в ряды профсоюзов; а то, что древние авторы именовали «индустриальным недоводьствием», полностью исчезло с лица земли, словно, говоря словами одного поэта того времени, «по мановению волшебной палочки чародея». Вся страна погрузилась в состояние абсолютного покоя, глубокого затишья и железного порядка.
А затем грянула буря.
Некий обыватель в городе Спринг-Вэлли (или Сент-Луисе, данные хроник расходятся) зашел однажды вечером в мясную лавку и приобрел обыкновенную баранью почку за безумную, астрономическую цену в семь с половиной долларов. Внезапно осознав весь масштаб своего разорения, несчастный мужчина замер посреди торгового зала, поднял глаза к небу и в ярости воскликнул на весь город: «Как общественный деятель и честный гражданин, я отдал двадцать лучших лет своей земной жизни делу примирения труда и капитала! Я полностью преуспел в этом предприятии, и да простит Господь мою назойливую, глупую душу!»
Эта горькая реплика была встречена присутствующими с яростным негодованием. В лавке немедленно вспыхнула жестокая драка, мгновенно переросшая в полномасштабный городской бунт. И когда солнце окончательно зашло за горизонт в тот страшный вечер, его последние багровые лучи упали на руины великого мегаполиса, буквально утопавшего в дыму и крови ста растерзанных миллионеров и двадцати тысяч простых граждан и сынов труда!
Студентам, изучающим историю этих смутных и страшных времен, нет нужды пересказывать, какие еще более ужасные и опустошительные события последовали за этим кровавым возмездием. В течение сорока восьми часов вся страна, от края до края, была охвачена бушующим пламенем тотального восстания, немедленно переросшего в затяжные, свирепые междоусобные войны. Эти внутренние бойни длились без перерыва долгие триста семьдесят лет и были отмечены такими проявлениями дикого варварства и жестокости, что современный историк едва ли может заставить себя зафиксировать их на бумаге. Всё это грандиозное, колоссальное здание «народного правительства», этот сияющий оплот человеческих заблуждений, ложных догм и системных злоупотреблений властью, с треском рухнуло и превратилось в прах. На протяжении многих столетий среди его поверженных, заросших бурьяном колонн и разбитых каменных стен на находили себе приют лишь угасающие стаи одичавших, укрывающихся от дневного света анархистов, на смену которым вскоре пришли орды полуголых дикарей в звериных шкурах, влачивших жалкое существование на подножном корму, питаясь падалью и сырым мясом — бледные остатки некогда великой и угасшей цивилизации. Всё это в конце концов полностью исчезло со страниц истории, навсегда погрузившись во тьму, непроницаемую для любых догадок и гипотез исследователей.
________________________________________
Завершая этот краткий, поспешный и несовершенный очерк о гибели древнего мира, я не могу удержаться, дабы не пересказать один поразительный эпизод той разрушительной и противоестественной схватки между Трудом и Капиталом, который я обнаружил зафиксированным в почти позабытом труде Антролиуса (Antrolius), являвшегося непосредственным очевидцем этого происшествия.
В те дни, когда страсти обеих противоборствующих сторон были накалены до абсолютного предела, а сцены уличного насилия и убийств стали повседневной нормой жизни городов, в Москве (или Нью-Йорке) внезапно разнесся странный слух. Шептались, будто в строго определенный час конкретного дня некто — никто не мог сказать доподлинно, кто именно пустил этот слух, — поднимется на мраморные ступени Капитолия и обратится к народу. Было заявлено, что этот человек провозгласит грандиозный, совершенный план полного примирения всех конфликтующих интересов и положит конец этой затянувшейся кровавой распре.
В назначенный час тысячи людей заполнили огромную площадь перед зданием. То была жуткая, дышащая ненавистью толпа: там стояли мрачные, хмурые капиталисты, окруженные отрядами наемных телохранителей с заряженным огнестрельным оружием, а прямо напротив них расположились суровые, обозленные рабочие, прячущие под складками своей одежды динамитные бомбы. Все глаза были неотрывно устремлены на пустующую верхнюю площадку лестницы.
Внезапно на указанном месте появился человек. Никто не видел, откуда именно он пришел; казалось, будто он находился там всегда — настолько естественным, абсолютным и пугающим было его величественное, неземное спокойствие. Это был высокий, смертельно бледный мужчина, одетый в длинную простую робу. Его голова была непокрыта, а длинные светлые волосы мягкими волнами падали на плечи. Его глубокие глаза были полны безграничного сострадания и жалости, а в самом абрисе его лица и осанке сквозило такое величие, что вся эта ревущая многотысячная толпа, объятая суеверным ужасом, мгновенно затихла и замерла в абсолютной тишине еще до того, как он успел произнести первое слово.
Мужчина медленно сделал один шаг вперед, приближаясь к краю парапета, поднял правую руку от локтя и указал указательным пальцем строго вверх, в пустое свинцовое небо. А затем он заговорил — голосом невыразимо сладким, глубоким и серьезным:
«И как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними».
Эти странные, забытые слова он повторил в той же торжественной, звенящей тишине ровно три раза. А затем, пока затаившая дыхание многотысячная толпа замерла в ожидании продолжения его великой речи, мужчина спокойно повернулся, сошел по ступеням вниз и пошел прямо сквозь гущу людей. Позже каждый из стоявших там граждан под присягой утверждал, что этот странник прошел на расстоянии вытянутой руки от того места, где он сам стоял.
На одно долгое мгновение толпа оцепенела, лишившись дара речи от глубокого изумления, разочарования и непонимания. А затем тишина взорвалась дикими, свирепыми и яростными криками: «Линчуйте его! Линчуйте гада!», а некоторые из свидетелей позже утверждали, что в этом реве отчетливо слышалось страшное слово: «Распни!»
Обезумевшая от ярости многотысячная толпа бросилась в дикую, хаотичную погоню за нарушителем их покоя. Но люди в панике бежали в совершенно разных направлениях, топча друг друга, и этого странного бледного человека больше никогда и ни один человек на этой планете не видел.
*****
Пепел маяка. А. Бирс
© Copyright: Андрей Меньщиков, 2026
Свидетельство о публикации №226082201660
Свидетельство о публикации №226082201660
Рецензии