1962-2048

От редакции. 

Эти тексты принес обычный посыльный, и они долго лежали на полке у одного из сотрудников, ничем не выделяясь среди десятков других. Но затем произошло нечто удивительное: наш главный редактор, заглянув в кабинет, будто бы внутренним чутьем выделил взглядом именно эту — ничем не примечательную внешне. Позже он признался, что его с непреодолимой, почти потусторонней силой потянуло взять в руки именно эту папку.

К сожалению, мир, должно быть, не досчитался множества шедевров, так навсегда и оставшихся пылиться на полках редакций и типографий.

Текст публикуется без изъятий, в оригинальной последовательности.

Часть 1.

Тема: По поводу временны;х сигналов / Пакет #451-;
От: Служба Хроно-Интеграции (Transtemporal Holdings)
Кому: [Ваш Идентификатор] 9256166044/3725040448
Дата (Ваша шкала): ~2026-08-16
Дата (Наша шкала): Эра Стаб. Цикл 7.842.19;

Здравствуйте.

Пишем вам по факту недавнего... скажем так, избыточно активного взаимодействия одного из наших клиентов (сектор "Ретро-Эмоции") с вашим временным сегментом. Клиент оставил довольно плотный поток данных, в том числе и о том, что для вас –  будущее. Наши анализаторы выявили в этом потоке наличие потенциально нестабильных нарративов и информационных фрагментов, способных вызвать нежелательные флуктуации в вашей текущей каузальной линии.

Согласно Мандату Временной Стабильности (Поправка Брэдбери-451), мы обязаны минимизировать риски непреднамеренных темпоральных возмущений. Вы, конечно, помните классическую аналогию Рэя Брэдбери про бабочку и хрупкость времени? Даже микроскопическое событие в прошлом способно вызвать катастрофические (или, реже, благоприятные) каскадные изменения в будущем. Раздавленное насекомое – измененное будущее. Принцип остается актуальным, хоть и значительно усложненным.

В силу этого мы сочли необходимым переслать вам основной массив этих воспоминаний, дополненный кое-какими уточнениями из открытых (у нас) архивов вашей эпохи и хронологическую реконструкцию воспоминаний упомянутых персонажей.
Однако, ключевой момент: осознавая риски, мы применили к этим воспоминаниям мягкую хроно-редакцию. Алгоритмы аккуратно нивелировали отдельные детали, которые наши предикторы помечали как триггеры потенциальных микро-парадоксов (вероятность >0.87) в вашем ближайшем будущем. Сорри за техножаргон, но подумайте об этом как о превентивной стабилизации – мы не стираем историю, мы слегка "притупляем углы" нарратива для безопасной интеграции в вашу реальность.

Также была применена методика картографической абстракции, предусматривающая устранение прямых географических указателей с целью минимизации психоэмоционального воздействия на реципиентов, ассоциированных с соответствующими локациями. В качестве компенсационного механизма использована имплантация контекстуальных якорных точек, включающих фактологические сводки, референциальные отсылки к авторам, цитируемым субъектом (в ряде случаев с элементами произвольной интерпретации), а также музыкальные произведения с хронологическим горизонтом, ограниченным 2026 годом — последним обновлением его плей-листа. Данный подход обеспечивает нарративную когерентность без индукции темпоральных аномалий. Финальный стратификационный слой дополнен поздними рефлексиями субъекта о глобальных событиях, морально-этических и этнопсихологических аспектах, что в совокупности формирует целостность санированного нарратива при сохранении хрупкого баланса темпорального континуума.
Цель проста: минимизировать шанс того, что случайно оброненное слово о "том, что было и будет" вызовет у вас не те воспоминания или решения сейчас, которые приведут к каскаду нежелательных изменений завтра. Стабильность континуума – наш приоритет.

Если этот пакет данных ассимилируется без инцидентов (читай: без парадоксов выше класса ;3, которые наши сенсоры отследят автоматически) и проявится устойчивый интерес к подобной информации в вашем сегменте – мы рассмотрим возможность передачи дополнительных, более специфичных пакетов. Конечно, тоже прошедших через наши фильтры "хроно-безопасности".

Это сообщение является односторонней коммуникацией. Не пытайтесь ответить – ваш канал не поддерживает обратную связь в нашу сторону. Просто примите это как информационный сигнал... с встроенным предохранителем.
Желаем вам вам стабильной и непрерывной линии времени.

С уважением,

Агент Службы Хроно-Интеграции (ИИ-Ассистент ;-уровня 3964)
Transtemporal Holdings "Корректируем вчера, сохраняя ваше завтра."

1962-2048 год. Начало.

Я появился на этот свет в маленьком городе Великой страны 13 апреля 1962-го – на полтора месяца раньше срока. Так что 13 число для меня счастливое, как не крути. Семейная байка гласит: мамуля так была счастлива, узнав про первого в космосе нашего Юрия, родившегося и провёдшего детство совсем недалеко от нашей деревеньки, что просто не удержалась и родила. "Шустряк ты мой, – смеялась она потом, – прёт вперёд, не дождавшись приглашения. Ну, кто ж откажет такому?" А вот врачи, чуть позднее сделав какие-то положенные замеры, посуровели. Потом один, с каменным лицом, бухнул матери: "Показатели... некоторые... зашкаливают в разы. Парень будет – огонь. Намучаетесь, держись крепче."

Так и вышло. Огонь. Только горел я в основном на улицах. Вырос классической безотцовщиной. Батя погиб, когда мне ещё двух лет не стукнуло –  в какой-то бессмысленной стычке. И бездедовщина – полная. Оба деда сгинули в мясорубках: один остался в снегах Зимней войны, другой – в серой земле у столицы Великой страны по гусеницами танков с крестами. Так что моя колыбель – это асфальт двора, мои няньки – пацаны с битыми носами, а университеты – подворотни и пустыри. Самый обычный уличный щенок, 1960-х годов выпуска. Только вот та "шустрость", что врачи намерили, и та кровь, что лилась у родни, аукнутся позже. Громче, чем я думал.

Шустрость та, врачебная, где она? Та самая, от которой мамуля пугалась, а врачи хмурились – выдохлась. Выцвела. В членах – давно уже не та прыть. Гибкость? Ха! Сейчас я не согнусь, чтобы поднять монетку, не заскрипев, как сарайная дверь на ржавых петлях. Суставы – будто песком набиты. Больше лежу, а может и всегда лежу. Как в Матрице. Старость, чо.

А вот голова... (не раз битая, ну и что? Голова – это кость!). Особенно после приема кое-каких... лекарств особенных. Не из районной аптечки, понятное дело. Из той, что потемнее да подороже. Или поди-знай-откуда. После них – бац! – и начинает она, башка, работать любопытно. Не то чтобы умнее, нет. Страннее.
Мозг начал подкидывать картинки. Не просто вспомнил – нет. Целые киноленты из прошлого лезут. Яркие. Настырные. Как пьяные гости на порог. Сначала я думал – бред. Старость, лекарства, все дела. Ан нет. Один и тот же сюжет – бац! бац! бац! – прокрутился раз пять, как заевшая пластинка. Вот тогда-то я и понял: да он же от меня чего-то хочет! Не просто так маячит перед глазами.

Озарило! Торкнуло!

Я попросил принести диктофон. Близкие притащили какую-то коробчонку с монитором. На вид — несчастная мыльница. Ну, думаю, сойдет. Одним монитором больше, одним меньше — какая разница.

И я начал в неё орать. Не рассказывать — именно орать! Выплёскивать всё, что видел. Весь этот бред, каждую картинку, со звуками, запахами, ощущением ветра в рваной рубашонке. Орал, пока горло не перехватило. А может, я и не орал вовсе? Может, мои мысли и воспоминания сами ложатся на цифровую плёнку прямиком из подсознания…

Но я уверен, что я — не овощ. Иначе близкие уже выполнили бы моё четкое указание: если мозг «всё» — пустить пузырь воздуха в капельницу или, лучше, вколоть добрую дозу тяжёлого, чтобы кайфануть перед встречей с Богом. Я очень хочу Его обнять, не задавая вопросов. Просто обнять.

И знаете, это совсем не страшно — оказаться на этой тонкой грани между безумием и гениальностью, между конечностью тела и бесконечностью сознания. Этот монолог — не просто запись. Это крик души, которая, заглянув в запредельное, спешит оставить след. Доказательство того, что она горела.  Чувствовала. И любила.

А потом – магия. Умная железяка эту мою базарную кашу переболтала. Из криков – в буковки. Из буковок – в слова. Из слов – в предложения, знаки препинания сами собой встали, будто их невидимый наборщик расставил. И выдала на экран – чистый, готовый текст. Как будто не околпашенный дед наговаривал, а грамотный писака сочинял.

Видения – отлегли. Как гнойник прорвало. Перестали лезть в глаза тем же самым куском. Но... не ушли совсем. Приходят теперь. Отрывками. Обрывками. Из разных годов моей канители. Шестнадцатый год – бац! Потом сразу семьдесят второй – бац! Потом девяностые – бац! Последовательности – ноль. Ни логики, ни порядка. Как будто кто-то листает альбом с фотками не подряд, а как попало, да еще и трясет его.

И главное...Некоторые картинки... ну, не узнаю я их. Места не те. Люди чужие. Ощущения... чужие. А вроде бы – мои же глаза смотрят, моя шкура чувствует. Или это лекарства так корежат? Или от старости крыша едет? Или... (тут голос в голове замолкает, а я смотрю на черный экран, где буквы моей прошлой жизни застыли, как мухи в янтаре)... или это не моя жизнь? А чья тогда? И для чего это все мне?

Выяснилось, что моя память устроена немного странно – картинки далёкие по времени рисовались легко и помногу.  Тех, дальних эпизодов – хоть отбавляй! На двести листов каждый потянет. Хоть книги пиши. Может, надиктую, как с главным разделаюсь. Получится, как у телевизионщиков – сиквел,  приквел и спин-офф. И в основной канве буду эти места помечать. Чтобы не упустить, когда основное додиктую. Попривык я к этим видео-картинкам. Да и повеселее с ними в  матрице этой...

В то время как ближнее почти совсем не выходило. Как будто прошлое было ярким, намагниченным слайдом, выставленным под софиты мозга для тщательного разглядывания, а недавнее – стертой угольной зарисовкой на сыром ветру, которую дождь вот-вот смоет окончательно. Или, может, просто ничего по-настоящему врезающегося в те периоды не происходило? Ничего, что оставляло бы шрамы или хотя бы заметные царапины на скорлупе сознания. Просто жизнь текла, как мутная вода после дождя по асфальту – без формы, без смысла, без запоминающихся камней на дне.

Например, потерялось пару-тройку лет где-то в самой середке восьмидесятых – 84-й? 85-й? Господи, даже год мозгу приходится выковыривать пинцетом из ваты тумана – запомнились... чем? Не событиями, не лицами, а одним-единственным ощущением. Запахом. Морозным, колючим, до головокружения сладковатым дыханием тайги. Но не чистым, нет. Всегда с густой, едкой, въедливой примесью отработанной дизелюхи – крови той техники. И еще... еще чего-то. Странного. Непонятного. То ли горелой резины, то ли дешевого одеколона "Шипр", то ли перемороженной картошки с сайгачиной. Эта адская смесь висела в воздухе постоянно, пропитывала одежду, въедалась в волосы, стояла комком в горле. А что я там делал? Кто был рядом? О чем говорили?  МОЗГ-помощник пожимает виртуальными плечами: "Пустота, брат. Сплошная пустота. Запах – вот и все, что осталось. Как метка на пустой карте. Там была жизнь? Была. Чем заполнена? Неизвестно.

И это не единственная прореха. Есть еще несколько кусков моей предполагаемой жизни. Иногда очень длинных – год, пять, десять? – которые испарились из памяти начисто. Как я ни пытался их вызывать, напрягая извилины до хруста смотря в календарь: "Ну-ка, что тут было? А? Давай, показывай кино!" В ответ – шипение помех, серый снег на экране, обрывки звука без смысла. Как будто кто-то взял и аккуратно вырезал целые главы из книги моей биографии ножницами, оставив лишь чистые, зияющие поля между уцелевшими страницами.

Или... или этих глав и не было вовсе? Может, МОЗГ, устав от моего нытья или от скуки тех лет, просто поставил там табличку: "Ремонт. Проход закрыт"? А я теперь мучаюсь, гадая: что же скрыто за этим забором? Пустота? Или что-то такое, что МОЗГ-архивариус счел ненужным, слишком болезненным, или просто – неинтересным для коллекции? Страшно подумать, что целые годы могут раствориться, как пар изо рта на том самом морозе, оставив после себя лишь призрачный, химически-сладкий запах тоски. И никаких картинок. Только ветер в пустоте.

Песня: Прекрасное далёко, композитора Евгения Крылатова на стихи поэта Юрия Энтина, 1985 год.

Дед Кузьма

Лес был чужой, хмурый и колючий. Такого леса я не знал: у нас, в родных краях, деревья никогда не стояли так тихо и зло. Мороз пробирал до самого нутра, до липкого, стылого сердца, вымораживая из костей последнее тепло. Но страшнее стужи были тени. Они рождались из серебряной мглы, сливались с замёрзшими стволами и исчезали так же внезапно, как появлялись. Эти тени плевались свинцом, выбивая из строя товарищей одного за другим, сея вокруг ледяной, липкий ужас.

А потом что-то резко, сильно ударило в грудь, и мир перевернулся.

Мне показалось, что я лежу на спине в тёплой, сонной воде мелкого деревенского пруда. Глаза сами собой прикрылись, а сверху, сквозь дрожащую рябь, пробивалось мягкое, ласковое солнце, и плыло высокое-высокое голубое небо…

Но осколок тишины раскололся, и в памяти всплыло другое: как дед учил плавать маленького Кузьму. Он просто взял и бросил меня в быструю речушку, что впадала в Великую реку. Я помнил, как сквозь толщу воды видел то же самое синее небо и солнечные лучи, преломлённые водной линзой. Тогда, задыхаясь и теряя воздух, я вынырнул, хватая ртом спасительный глоток. Но сейчас… сейчас что-то пошло не так. Лёгкие отказывались вдыхать, и тёплая вода вдруг стала тяжёлой, как свинец.

Меня, полуживого, видимо, забыли в этой суматохе, спасая остальных. Я лежал в снегу, и мир сужался до одного-единственного звука — моего собственного хрипа.

А совсем рядом, в нескольких шагах, за берёзой, притаился чужой стрелок. Он торопливо запихивал в рот пригоршни колючего снега, торопливо жевал, давясь и морщась от холода. Он делал это ради одного: чтобы тёплый пар не вырвался изо рта вместе с дыханием, чтобы не выдать себя, не подать сигнала. Он был так сосредоточен на этой борьбе с собственным телом, что уже не смотрел в мою сторону. Я перестал быть целью. Я стал просто частью этого мёртвого, скрипучего снега.

Зачем я здесь? Зачем всё это?

Прощайте, родные. Прощайте.

1972 год.

Свою преступную деятельность –  на самом деле, просто мелкое хулиганство да пошаривание по карманам – я начал лет в десять-двенадцать, когда мы переехали в Город. В соседнем дворе жил русоволосый, круглолицый, невысокий крепко сбитый парень, о таких говорят "крестьянского типа" – Олег. Это его настоящее имя, как и многих других здесь упомянутых, так как никого из моих попутчиков по тем тропинкам в живых не осталось, все отошли к Господу. Так что никто ничего не предъявит. Да чессговоря, я и сам не уверен до конца, что оно именно так было, а не хитроумные придумки той самой машины, МОЗГА, который, как добросовестный архивариус, подклеивает выцветшие фотографии общеизвестными фактами да домыслами, лишь бы картинка сложилась.

Олег практически каждую неделю хвастался новыми часами – то "Слава", то "Победа". Дешевка, но для нас, пацанов, – символ невероятного богатства и удали. А на вопрос: "Олежек, где взял?" – всегда отвечал, отводя глаза и таинственно усмехаясь: "Нашел, блин! Валяется же!" Эта усмешка, смесь бахвальства и гордости, въелась в память крепче, чем марка тех часов. Однажды он взял меня с собой "на дело" –. И у меня тоже появились часы. Причем на кураже, на какой-то звериной волне подражания и страха показаться слабаком, я, уже после того как Олег его обшарил, ударил ногой уже лежавшего на земле, беззвучно хрипевшего мужика. Не сильно, но – ударил. И эти глаза... Мутные, непонимающие, полные тупой обиды и животного страха. Я их носил в себе годами, как занозу.

Намного позже, уже имея первого ребенка, выходя из лифта в нашем многоэтажном доме, я вдруг ударил ногой, тоже не сильно, просто толкнул скорее, овчарку, которая просто лизнула руку моего трехлетнего сына, а тот испугался и заплакал. Я помню глаза хозяина собаки, спивающегося мужчину чуть старше меня... Тот же взгляд. Тот же укор. Не псу, а мне.

Помню. И помнил всю жизнь.

Второй раз было уже серьезнее. Мы с Серегой, тихим, спокойным белобрысым пацаном, настоящим другом из моего класса, залезли в квартиру на первом этаже деревянного дома, почти заброшки. Пахло плесенью и мышами. Ничего ценного не нашли – какие-то тряпки, пустые бутылки, икона почерневшая. Но я, по нелепой случайности, попался – возвращался через форточку, зацепился курткой, шум поднял. Старуха-соседка, как коршун, вынырнула из-за забора. После этого – первое настоящее знакомство с  милицией. Не с участковым, который мог в ухо настучать, а с казенным кабинетом, протоколом, вызовом родителей. Запах дезинфекции и старого сукна. Голос майора Костюка, усталый и презрительный: "Жиган малолетний". И этот стыд и страх.

Жгучий, всепоглощающий. 

Мать плакала тихо. Быть "жиганом" как-то резко, до тошноты, расхотелось... Правда, как потом скрупулезно выяснила машина памяти, ковыряясь в архивах пыльных, как милицейские дела, – не на очень долго. Стыд, тот самый, жгучий и всепоглощающий, оказался в итоге тушенкой с истекшим сроком годности – вскроешь банку, а там прогорклый привкус и ком в горле.

А голод... Не физический – Господи, с этим-то у нас, советских пацанов, полный порядок был: макароны по-флотски, котлеты любимые с пюре, на праздники – немного дефицита. Помню ананасовые кольца в собственном соку в банке, и как мечтал: вырасту – буду их есть до отвала! И ел потом часто, да.

Нет. Голод другой. Тоскливый. Подкатывает под самое сердце, зудит где-то под ребрами. Голод по... чему? По остроте? По вспышке? По власти над кем-то слабее? По тому самому "я могу", которое в нашей серой, предсказуемой, как трамвайный маршрут, реальности доставалось только так – через кураж, через наглость, через удар по лежачему? Голод самовыражения, вырвавшегося кривым побегом? Этот голод – вот он и оказался вещью куда более насущной, чем любой стыд. Им и смыло, через несколько лет, как весенним паводком, все благие намерения после милицейского кабинета. Потому что пустота внутри требовала заполнения.

МОЗГ лишь констатировал: паттерн повторяется. Сила – прав. Пока не схватят. А пока не схватили – надо есть. Есть этот мир, пока он не съел тебя.
А МОЗГ тем временем уже подбирал факты: 1972-й... Черные густые брови... "Развитой социализм"... Очереди за дефицитом... И где-то на задворках этого парадного полотна – мы, пацаны, учившиеся жить по понятиям, которые сами толком не понимали, кроме одного: сильный – прав. И почти не догадывались - пока не попадется...

1973 год.

С Сашкой мы сдружились лет в двенадцать, на хоккейном турнире между школ. Тогда в Великой Стране спортивный дух бил ключом! Зима – и вся страна замирала под свист клюшек и звон коньков. «Золотая шайба»! Этот турнир был не просто популярен – он был легендарен. Дворовые «коробки», залитые льдом, превращались в поля сражений, куда стекались мальчишки со всех концов необъятной Родины. Азарт, драйв, ломящие от криков трибуны – адреналин лился рекой!

Помню, как мы тренировались допоздна в своём дворе. Кто-нибудь швырнёт шайбу в темноту — и все замирают, ловя свист на ветру. Ждём: где она грохнется? И — срываемся с места толпой, спотыкаясь впотьмах, не разбирая ничего под ногами!

А уж летом власть безраздельно брал «Кожаный мяч». Тоже – народная любовь, всенародный азарт! Пыльные поля, залитые солнцем, гул от ударов по мячу, восторженные вопли... Мы считали дни до этих турниров и жили ими!
И конечно, зима – значит лыжня. Обязательно! Хруст снега под палками, мороз, щиплющий щеки, пар от дыхания. А эти «спортивные нормы»... Их сдавали все поголовно, выкладываясь до седьмого пота. Это было не просто физкультура – это был ритуал, дух времени! Пахло соревнованием, здоровьем и... детством.

Еще про детство... Ах, как мы выжили – до сих пор удивляюсь! Догонялки "Казаки-разбойники" – да по крышам полусгоревшего дома, среди зловещих ржавых гвоздей-клыков, торчащих из балок! Прыжки в мутную реку с тарзанки – бац, лбом в невидимое дно, в ил или камень, а всплываешь – и рядом осколки бутылки блестят, как акульи зубы. Любой прыжок мог стать последним.

Резались до мяса, ломали кости, зубы теряли – разрез ноги об рваный край бочки при "залезании за яблоками" или вися на одной руке над провалом на третьем этаже стройки – обычное дело! И хоть бы кто пожаловался или в суд подал – чистое везение да живучесть.

Помню "секретики" под стеклышком – не цветочки, а найденные гильзы или острый осколок снаряда, присыпанные землей. Однажды нашли в подвале нашего дома вполне сохранившуюся немецкую каску..Отдали ее в музей при школе. Потом, уже после развала Великой страны. Хотел ее забрать, да где там.. Завуч наверное отнесла ее на барахолку...

Тогда барахолки были повсюду — шумные, дымные, пахнущие пылью, дешёвым одеколоном и жареными пирожками. Они кишели жизнью, превращая улицы в гигантский, бурлящий организм. Продавалось буквально всё подряд: от  старых, никому не нужных часов с мутным стеклом и потрёпанных книг с пожелтевшими страницами, до своих, иногда очень седых волос, аккуратно собранных в пучок и проданных за копейку заготовителям. Торговали чудом уцелевшими пуговицами, дырявыми кастрюлями, самодельными замками и трофейными зажигалками. Протиснуться по таким улицам было делом почти невозможным и небезопасным.

До сих пор вспоминаю этот калейдоскоп лиц: многочисленных торговцев, которые хватали за рукав и взахлёб расхваливали свой сомнительный товар; зазывные крики аукционистов; и, конечно же, невидимых карманников, виртуозно облегчавших кошельки доверчивых покупателей.

И целый мир мошенников, ярмарочный шабаш, где под зазывные кричалки «Подходи, рабочий класс — здесь получка и аванс!» или «Кручу, верчу, запутать хочу!» липкие пальцы наперсточников творили свои «чудеса». Это был не просто развод, а целый театр одного актера, рассчитанный на мгновенную алчность и азарт в глазах прохожего.

Суть проста до гениальности: под одним из трех вертлявых колпачков прячется шарик. Их ловко перемешивают, азартно щелкая по дну, и предлагают тебе, такому умному, поймать удачу за хвост. Иногда даже «разрешали» самому накрыть шарик, создавая иллюзию контроля — это классический прием, чтобы заставить жертву поверить в свою исключительность.

Но апогей наглости — это, конечно, игра «на крупное». В денежных районах, где пахло дорогими духами и надеждой на легкий куш, мошенники поднимали ставки. Вместо шарика — ключи от «свежей иномарки» или даже сверток с «документами на квартиру». Развод был ювелирным: жертве давали пару раз «выиграть», вручая мизерные суммы, чтобы разжечь азарт до белого каления. А потом — предложение поставить всё, что есть. И вот уже человек, опьяненный близостью мечты, проигрывает последние деньги. А чтобы «удержать» его у конторы, с него снимали часы или куртку «в залог под будущий выигрыш».

Несколько раз даже сам подрабатывал «верхним» — это те, кто в толпе подзадоривает на игру, ахают от «выигрышей», ставит иногда и выигрывает  или успокаивает проигравшего. А внизу, у ящика, работал «нижний», который ловко, мягкий шарик под скорлупками перекатывал, а попросту прятал его между пальцев — профессия, скажу я вам, уважаемая и требующая недюжинного мастерства. Ну и «бойцы» на всякий случай стояли неподалёку — на случай, если попадётся не в меру буйный игрок, внезапно усомнившийся в честности лотереи.

Вечный принцип уличного мошенничества: играешь не на удачу, а против слаженной команды актеров, где «нижний» наперсточник — лишь видимая часть айсберга.
Традиционные наперсточники уже исчезли с  улиц, однако их методы продолжают существовать .

Сейчас вспоминаю все это и думаю, что та барахолка — это ведь не просто рынок. Это точная копия той жизни: кто-то отчаянно пытается продать своё прошлое, чтобы купить кусок будущего, а кто-то пришёл купить чужую историю за бесценок. А азартные игры... это же её, жизни, квинтэссенция. Много проигрывали люди — жадность губит. Губит прямо здесь, на глазах у всех, под радостные возгласы «верхнего» и равнодушный прищур «бойца».

Ну а детство громыхало самодельной пиротехникой: кустарные "фейерверки" из спичек, селитры и жестянок, рогатки и грозные пугачи – пальцы в ожогах были привычным аксессуаром мальчишества. Король самопалов – пугач: в латунную трубку со сплющенным концом набивалась сера, вставлялся согнутый гвоздь, а меж ними туго натягивалась резинка – хлопок получался оглушительный! А помните карбид? Эти серые, вонючие камни, дико шипящие и пузырящиеся в луже – находка сулила целый день ацетиленового веселья! Чудесный газ горел отлично: карбид швыряли в воду и тут же поджигали фонтанчик, грели руки, зажимая его в мокром кулаке, набивали бутылки, закупоривали и ждали хлопка.

Но чемпионом грохота была смесь: магний, стёртый в пудру, мешали с аптечной марганцовкой, туго скатывали в бумажный кулёк, обматывали изолентой. И об стенку! Слепящая вспышка и ударная волна! Дымовухи из "Неваляшек" окутывали двор едким облаком. А еще "арбалеты" из велосипедных спиц для стрельбы горохом или рябиной, "бомбочки" из спичечных головок в фольге или шарики с уксусом и содой, которые шипели и лопались в руках. Таким было наше грозное, дымное, искрящееся "вооружение". Нынешней молодежи с их виртуальными мирами эта огнедышащая экзотика прошлого, конечно, неведома.

Лазали по каркасам стройки без страховки, прыгали через провалы в перекрытиях, "слалом" между открытыми люками.  Катались с гор на картоне или просто на пятой точке, стирая штаны и кожу в кровь, или "паровозиком" за грузовиком по скользкой дороге. А медицина? Порез – йод огнем жжет да тряпка сверху. Ссадина на колене – плюнуть или лужей омыть. Максимум - подорожник, если рядом где есть. "Шишка" – приложить пятак. Перелом – гипс, а потом снова в бой.
Сладости? Сосульки с грязных крыш (копоть – приправа!), ягоды с кустов у дороги (мыть? не слышали), жвачка из гудрона.

А газировочные автоматы? Стаканы, омываемые тонкой струйкой сомнительной воды... Позже пиво – в липких кружках или банках: "Только банки верните!". Анекдот тот самый: "Ты чего возле ручки пиво пьешь?" – "Болею. Чтобы никого не заразить... А ты?" – "Чтоб не заразиться!". И ведь выжили! И в походах – ни о каких клещах и слыхом не слыхивали, не то что потом, когда их в городском парке подцепить можно было.

Детство – тот самый адреналиновый коктейль из грязи, крови, абсолютной безумной свободы и абсолютной уверенности в своей "неубиваемости". Как мы выжили – загадка .
И вот на одном хоккейном  матче, Сашка меня основательно так бортанул. Бац! Лед, искры из глаз. И фраза его, рубанувшая наповал: "Хоккей – не балет, понял?" Я, естественно, огрызнулся – матом, кулаки сжал. Чуть не сцепились, искра! А в итоге... стали братанами. Да-да, так и бывает: зубы показали, клыки оскалили – и притерлись. Стали ближе некуда.

Хотя МОЗГ бунтует: "Не может быть! Сашка-то откуда? За тыщу верст! Город вообще другой!"  Махнул рукой: а может, и не тот Сашка? А может, и вовсе не Сашка?.. Фиг его знает. Но факт: стал он мне кровней крови. Родней всякой родни.
И даже когда судьба нас раскидала – я его всегда чуял за спиной. Тепло это, или что... Необъяснимо.

Семья у него... Не наша. Папа – военный, мамка – училка. Воспитывала баушка. (Так, баушка, да). А отца своего он и не помнил – погиб тот нелепо, когда Сашке  годик стукнул. Вот и вырос он, как я, уличный волчонок. Только другой породы. Матюкаться норовил реже, мозги включал чаще. Взвешивал. Хотя вспыльчивость – наша общая беда. И эта тяга к "справедливости" – прям до печенок! Заводились оба с пол-оборота. Два сапога – пара, одним словом.

И он всегда был тут. Рядом. Когда фарцевали по темным углам – вместе. Когда хулиганили  – вместе. И когда по делам шли... Тоже – вместе. Или где-то очень, очень рядом.

1980 год. Сашка.

Информация от упомянутого в тексте Сашки, взятая из открытых источников. Агент Службы Хроно-Интеграции (ИИ-Ассистент ;-уровня 3964)

Друг проявился в моей жизни сразу после Олимпиады. Дерзкий парень. Отчаянный. Сошлись сразу, хоть и схлестнулись сперва – до первой крови. Он был один, пришлый чужак, а за моей спиной – человек пять. Но бились честно, один на один. Потом – внезапная дружба. Двадцать пять лет почти не расставались. Синхронность, как у Юнга.

Когда меня забрали в армию в восемьдесят третьем, он тоже исчез за горами Великой страны. По своим причинам. Таких, как я, тогда брали только на вышку. Охранять зеков. Или на стройку. Спецвойска. Такие лютые, что им даже оружие не дают. До сих пор помню сладкий, морозный запах тайги. С привкусом солярки. И он где-то рядом обитал.

Потом – та же синхронность. Вернулись. В не наш маленький городок у небольшого моря. И до две тысячи восьмого – вместе. Вместе – импорт-экспорт. Вместе – в Большую, к тому времени, страну. Вместе – на баррикады в седьмом, когда сносили Памятник героям Великой войны. Потом я уехал в столицу той Большой страны. Он же рванул по городам и весям за бугром. Но связь не рвалась. Новые технологии помогали. Даже из мест... не столь отдаленных... умудрялись контачить. Моя жизнь стала другой. Сложной. Жизнь иммигранта.

А Друг.. Он был отчаянный бабник. Опять женился по-настоящему. Причем не абы где – в городе со знаменитой Башней. Не из слоновой кости. Другой. И ребенка родить. Девочку. Избранница его тоже из наших, но уехала с родителями из Великой страны в начале 90-х. Хорошая девушка. Правильная.

Вот только хватало его, как часы заводили, ровно на срок действия "любовной химии" – ну, года на три-четыре. Пока мозг вовсю палил фейерверком из феромонов, дофамина, серотонина, окситоцина, норадреналина и вазопрессина – он был примерный семьянин. Но чуть коктейль нейромедиаторов в голове перестал бурлить – бац! – и интерес к семейному гнезду тух, как лампочка..

А тут, еще, его вечное стремление к "справедливости" опять вышло боком – засветился перед местными правоохранителями. Решил одному другу, который машины гонял на бывшую родину помочь долг забрать. Подсунули местные, (не коренные, но шустрые) тачку левую, в угоне, а перегонщика приняли на границе.  А те, хоть и грозные с виду, Друга и еще одного нашего так перепугались, что местных фликов вызвали..

Посидев на дорожку , как у него водится, перебрался на Остров рядом, где тоже башни есть, и новые истории начинаются...

Нашел там золотую жилу. Новые деньги. Успокоился. Время пришло, наверное. За пятьдесят.

Заметил: к сорока годам человек должен понять мир и понять себя. И начать новую жизнь.. Многие начинают пересматривать жизнь, достижения, приоритеты. Рутина. Убыль сил. Кризис среднего возраста. У Друга – по понятным причинам – минус десять-двенадцать лет. Из-за мест, где чистоплотность ценится выше всего. Где развлечения – одни книжки.

Так что его переломный момент наступил после шестидесяти. А что? Обеспеченный. Начитанный (была-таки польза от тюремных университетов). Жизнь, как последняя глава. Спокойная. Предсказуемая. Иногда самая трудная.

2032 год.

Говорил же – близкие даты из памяти вылетают, а вот год своего семидесятилетия  поди ж ты, запомнил намертво. И все благодаря Ольге - мастеру парения.

Время тогда, кстати, выдалось хорошее – разрядка. Совместные полеты начались. Хотя и не так далеко, как грезилось фантастам моего века. Луну, мол, покорили – скоро Марс наш будет! Хм... Не наш. Да и была ли та высадка на Луну  вообще? Почему вроде до сих пор повторить не могут?..

За год до этого. Наконец-то! Мир вроде как придушил одну очень противную, долго всех тревожащую и ноющую проблему, ту что назвали почему-то Искусственный Интеллект. Договорились, скрутили, и – бац! – получилось почти как с такой же опасной темой — клонированием, помните овечку Долли?. Не то чтобы тему намертво замуровали в подвал. Нет. В тихую, в подполье, в закутках лабораторий, шипение экспериментов не стихло. Шуршало. Но в целом порешали все. Выдохнули.

И вот тут... Мозг. Мне показалось, он еле слышно хмыкнул. Сухое, короткое "кхм" где-то в извилинах. И повеяло холодком. С этого момента – ощущение: он начал спорить. Чаще. Наглее.

Особенно после одного моего предположения. Я брякнул про Первое Правило Робототехники. Свяжись оно с ИИ – и готовься к кошмару! Они же решат: чтобы обезопасить человека... надо убрать ВСЕ, что его "раздражает". Сперва – реальную опасность. Потом – дискомфорт. Потом – боль. А потом? Завернут в стерильный кокон. Мягкий. Невозмутимый. А там и до чувств доберутся. Оставят только... наслаждение. Искусственную радость. Вечный укол счастья. Вот такой "рай" они нам сварганят. И Мозг, кажется, согласен. Или... о чём-то своём думает?

Роботы. Они везде. Катят лекарства и суши, шуршат щетками по полу, подмигивают с экранов холодновато-вежливым ИИ-прищуром... И все чаще ловлю себя на мысли: а люди ли вокруг? Вот медсестра улыбается во время осмотра – уж больно шаблонно. Врач задает вопросы – будто скрипт читает. Словно плохие актеры в спектакле моей жизни.

А близкие... Иногда думаю, что и близкие на самом деле не рядом со мной, а присылают свои изображения и сидят ли они на каком-нибудь райском острове в океане, купаясь в моем одиночестве. На мои деньги отдыхают... Ха. Ладно, зря бурчу. Хотя может, это уже вообще не я и думает кто-то другой?

Кстати, когда речь о скукотище – датах, фактах, уточнениях – голос у Мозга мужской. Четкий. Металлический. Без эмоций. Но стоит заспорить – бац! – голос срывается в женский. Гибкий. С ехидцой. С опасной убедительностью. И этот женский голос звучит все чаще!

Ольга

К тому времени мой пыл к слабому полу как-то угас. Обычные отношения, даже со всеми новейшими технологическими и медицинскими прибамбасами, наскучили, да и мужская сила уже не та, что в молодости — никакие прогрессивные методы не помогали вернуть прежний жар души и тела.

За пару лет до тех событий, навещая Сашку в почти Великой стране (ведь ту, реально Великую, прежнюю, мою Родину — со всей ее сложной историей, доброй и горькой, — с новой не сравнить, хотя жизнь простых людей, безусловно, стала лучше)... Так вот, приезжая туда, в эту новую страну, раскинувшуюся на несколько часовых поясов, я по-настоящему открыл для себя  древнюю магию русской бани. Или, может быть, меня покорила не она сама, а мастер парения Ольга.

Ольга была уже не девушкой, но моложе меня — с твёрдой грудью, упругим телом и руками, знавшими тайну каждого сустава. Сначала она лечила мои колени — те самые, на которые я годами тратил целые состояния, чтобы они просто не скрипели при ходьбе. А потом незаметно, будто сама судьба вела, стала врачевать и кое-что другое — уставший, почти забывший о страсти орган моей былой мужской силы.

В отличие от некоторых молодых массажисток, готовых относительно быстро перейти к интимным услугам (не помню, рассказывал ли я...  но  с одной такой, Олесей, даже какое-то время жил), с Ольгой всё было иначе. Нам потребовались годы, чтобы достичь достаточного уровня доверия, и даже тогда наши сеансы оставались в строгих рамках практически медицинских процедур.

Сначала — только пар. Не обжигающий, а ласковый, с разными вениками: берёзовым, дубовым, пихтовым. Потом — мёд, тёплый и липкий, на все тело. Потом снова пар, а после — ледяное обливание, смывание остатков мёда её руками под душем. И наконец — отдых на импровизированном ложе-качелях, подвешенном на цепях в совсем маленькой сенной комнате, в окружении большого количества разномастных веников. В эти минуты она не уходила, а, положив руки мне на ступни, будто передавала тихую энергию — от ног к макушке. Я не верил в эзотерику, но что-то действительно текло внутри: тёплое, живое.

На колени она клала большие лопухи, натёртые мёдом, и снова парила. Боль уходила — не сразу, но уходила. А потом, в один из приездов, я, смущаясь, пожаловался на мужскую слабость. И началось «лечение».

После первого пара она попросила меня сделать «лягушку» — приподнять, подогнуть под углом и широко развести  ноги. И вложила туда, в район паха, маленькие венички, как обереги. Потом я сжимал ноги, и они оставались там, пока её руки работали над другими частями тела.

Со временем она разрешала прикасаться к себе — только через плотную майку, но и это было откровением. Через полгода, а может, год, я попросил нанести мёд и на пах. Сказал, что это чисто медицинская процедура и ее можно делать в перчатках. Она согласилась. А в последний в этот приезд раз забыла перчатки — и её голые руки касались меня так, будто лечили не тело, а душу. На том ложе-качелях она уже не стеснялась прикладывать ладони ко всем моим больным местам, будто искала какую-то невидимую «чёрную материю» внутри меня — ту, что держит тепло, память, желание.

Каждый раз, встречаясь, я спрашивал:

— Сегодня будет бонусом топлес?

Она только улыбалась. Так и не случилось.

Но того, что было, хватило на годы тихой благодарности. Даже сейчас, когда вспоминаю её руки, что-то в глубине живота отзывается — не страстью, но живым теплом.

И да — мой виртуальный помощник МОЗГ, кажется, переврал некоторые места там, где речь об интимном. Что ж поделать, если в русском языке для этого есть только грубое, матное, пошлое — а для нежности слов не нашлось.

Ольга, Информация реконструирована и взята из открытых источников. Агент Службы Хроно-Интеграции (ИИ-Ассистент ;-уровня 3964)

Он был хорошим клиентом. Щедрым, без этой мелкой расчетливости, что так часто встречается у тех, кто пытается купить не только услугу, но и внимание. Его чаевые были не платой, а благодарностью. Тихим знаком: «Ты видела. Ты поняла. Спасибо». И я видела. Видела его исковерканность, как видят старый перелом под гладкой кожей. Он не болел, но напоминал о себе в определенную погоду, легкой, глубокой ломотой.

Его приставания в самый первый раз были такой же дешевой маской, как и его показная уверенность. Не похотью, а криком. Криком человека, который так долго тонул в своем одиночестве, что готов ухватиться за любую соломинку — даже за намек на прикосновение, даже за иллюзию близости. Мне было его жалко. Не унизительной, снисходительной жалостью, а той, что идет от сердца, знающего боль. От женской души, что всегда чует чужую сломанность.

Я была уже не девочка. Мои руки, сильные и знающие, могли утолить любую его плотскую тоску. И не только руки. Но я чувствовала — ему нужно другое. Его душа, вся перекрученная, вся перекрытая чем-то черным и тяжелым (и речь не только о шлаках в теле), жаждала не страсти, а тепла. Не вспышки, а ровного, тихого света. И я стала для него этим светом. Мои руки, выгоняющие хворь из мышц, будто пытались выгнать и хворь из его души.

Я говорила с ним не только о паре и вениках. Я молчала с ним. И это молчание было красноречивее любых слов.

Наш роман растянулся на годы. Почти платонический. Почти — потому что в этой почтительности была вся его суть. В этой дистанции — наша близость. Ему нравилась эта постепенность, эта игра в границы, которые никогда не были нарушены, но всегда ощущались зыбкими. Он приходил не за телесным, а за разрешением на день, на неделю — просто быть. Быть увиденным. Быть принятым таким — с чернотой внутри и неуклюжей нежностью, пробивающейся сквозь нее, как первый росток через асфальт.
А потом я ушла. Устали не руки — душа. Эта работа вытягивает из тебя свет, если не уметь восполнять его. Я ушла тихо, как и все в нашей странной связи. Он не предлагал встреч. Не звонил. Наверное, понял, что островок тепла, которым я была для него, уплыл. И его океан одиночества снова сомкнулся над головой.

Иногда, когда пар в новой, уже моей, тихой жизни поднимается к потолку, я вспоминаю его ладони. Раскрытые и беззащитные.. И думаю: а смог ли он хоть немного согреть их у другого камина? Или так и идет по жизни, неся в себе тот самый холод, который мы с ним так и не сумели окончательно растопить за все эти долгие, медленные, почти-что-не-случившиеся годы.

1974-1980.

После моей лихой "жиганской" карьеры, в 12 лет маман, вывалив на улицу орать меня домой, засекла огоньки в ветвях нашей раскидистой, щедрой яблони – и вломила с поличным, курящего. А в 13 сосед приволок меня домой в стельку, помню вермут – то ли "Агдам", то ли "Три семерки". Отхватил по первое число и пошел в спорт – в вольную борьбу. До сих пор помню, как трясся в трамвайчике на первые свои соревнования. Первые схватки не помню как прошли, но кое-что урвал. Позже попер в модное, но почти что подпольное карате, а там и в рукопашку. Шло норм.

Ближе к 18 годам я прибился к клубным «танцулькам», где почти каждый вечер  били друг другу морды. Было страшно – а шел.

Именно там начался мой первый сексуальный опыт. Чаще всего – это был неумелый девичий рот; девушки-то были в целом целомудренны, пуще глаза своего берегли принцип, чтобы «ни-ни до свадьбы». Да и залететь (забеременеть) – не страшно... А если доходило до настоящего взрослого секса, то вместо положенных ахов и охов, — слышалось лишь: «только не в меня» и и чуть раньше - «ой, не туда!».

Мест для свиданий не было – довольствовались подъездами, подвалами, а то и просто кустами. Подружек я особо не выбирал и действовал по принципу: «если есть — ****а и рот, значит  девка не урод».

Ходили слухи, что пожилые мужики-извращенцы в бане на районе были намного искуснее их, и даже немного приплачивали. Возможно, так оно и было. Однако перебороть брезгливость к ним и к самой идее так и не удалось. Это был мой личный порог, через который я не смог и не захотел шагнуть. И учителя были хорошие. Память выхватывает из тьмы прошлого яркую сцену. Паша, чьи тридцать три года уже были отмечены тремя печатями неволи — тремя ходками к хозяину, обладал особым, все примечающим, взглядом. Как-то раз его цепкий глаз выхватил на моей руке деталь, казалось бы, ничтожную — длинный ноготь на большом пальце, отращенный в подражание одному известному литературному персонажу-проныре, мастеру афер и слабых замочков.

Он не стал читать мораль. Не стал грубить. Он лишь улыбнулся, точнее ощерился и из этой усмешки, как из пращи, вылетела фраза, насквозь прошивающая наивный маскарад: «А завтра губы накрасишь?»

Ирония висела в воздухе хрустальным колокольчиком, но за её звоном слышался лязг железа. До вечера тот ноготь, этот глупый символ романтизированного лукавства, бесследно исчез. Так, без лишних слов, через острый шутливый укор, меня по кирпичику разбирали и собирали заново, мягко и неумолимо уча азбуке правильной жизни — той, где каждое слово и жест взвешены, а любой наигранный штрих может стать пропуском в мир больших проблем.

В 19, едва отгремела Олимпиада-80, поехал на учебу в один приморский город и начал даже подрабатывать. Однажды, идя с вечерней смены, дерзнул пройти мимо интуристского отеля – и на меня пахнул воздух свободы из распахнутых дверей... Сладкий, запретный.

И я, наскоро выучив пару фраз на иностранном, влился в не очень дружную, но отчаянную компанию фарцовщиков. И кончилась моя нищая жизнь.
Неверно говорить, что фарца – попрошайки. Как раз наоборот – мы свысока смотрели на лохов-иностранцев, со всеми вытекающими. И были почти что борцы с режимом, за новую экономическую политику. В общем может, и покруче вечно ноющих диссидентов, и готовившихся к иммиграции - Анекдот: ...Смотри, вон два парня о чем-то  шепчутся. Как думаешь, о чем? Не знаю, но ехать надо!

Кстати, тоже пытался уехать. Два брата-приятеля молдаванина нашли где-то вызовы в одну ближневосточную небольшую страну, и погнали мы в конце 80-х - начале 90-х в столицу Великой Страны сдаваться. Приехали в посольство той страны, нас с такими же выстроили в шеренгу и начали строго инструктировать. Так строго, что я даже прифигел. Помню, как грубо оттолкнули старушку, пытавшуюся что-то спросить вне очереди. Тут я и подумал: "Может, зря?" После вольностей фарцовщичьих как-то неуютно стало.

Но на беду или на счастье – не срослось. Пару дней не хватило: перестали "левые" вызовы принимать. Помню даже надпись на том вызове – "фальшивый". Зеленым цветом почему-то...

А парни таки сорвались! Взяли билеты на юго-запад, до самого моря черного дотянули. Через первую попавшуюся заграничную дырку на берегу просочились – паспорта порвали прилюдно, и повезло. Зацепились в махонькой стране, чужой, но хорошо принимающей. Правда и хлебнули там немало. Работа –  утки, да грязные простыни... Долго не думая – рванули за океан, подальше.
И что? Младший – вписался! Так и пошел по медицинской  части, крепко встал на ноги. Сын его потом за сборную новой родины в хоккей даже играл.
А старший... Забухал. Намертво. Раз в неделю – как по расписанию – названивал. Через левых операторов, из какого-то подвала, наверное. Голос сиплый, речь заплетается... Один раз вообще придумал, что смертельно болен! Чуть ли не на смертном одре! Только чтобы я взял трубку, проявил "участие", и слушал его пьяный бред да ностальгические сопли час, а то и два подряд...

И самый главный вопрос, который в глотке стоит: НАФИГА?! Нафига было ломать жизнь, рваться в эту "свободу"? Бухать-то можно было и здесь! С понятными людьми и податливыми подругами, под хорошую закуску и смешные истории. А не в одиночку захлебываться дешевым пойлом в чужой конуре, утыкаясь в потрепанный альбом, и названивать бывшим корешам, чтобы ныть в трубку!

Олимпиада-80 въелась в память, в основном через байки моих новых корешей – фарцовщиков, карманников, вороваек-проституток, которых на время события прижали к ногтю, а кого-то и вовсе выперли из города. Без них та Олимпиада и прошла.
Некоторое время побыл даже альфонсом. Воровайка Карина – длинноволосая, смуглая бестия, С резко очерченной восточной красотой - (я чёрная моль, я летучая мышь), которая как говорят портится со временем, знаменитая тем, что могла снять лопатник (кошелек!) с переднего кармана (задний карман –  чужой карман, к слову), таскала меня в дорогие рестораны и кафешки.

Ущербности ноль. В том мире фарцовщики котировались – как таксисты, бармены, официанты, махинаторы, сидельцы на теплых местах, те, кто шарился у дефицита, да вышибалы ресторанов и кафе, куда простому смертному попасть – как в космос слетать. Помню, один, здоровенный детина Виталик, страж ворот,оценивая очередь желающих, громогласно заявлял: "Вчера была злющая администратор – Петрова (пятерка), а сегодня вообще жопа – Чирикова (чирик – десятка)". И ведь находились сразу, желающие утолить жажду! А зарплата, например, на заводе, куда я сначала устроился, –  150 денежных знаков в месяц, а потом на дежурстве сутки через трое - чуть больше ста. Фраза "Поколение дворников и сторожей" из одной Сашкиной любимой песни - это и про меня.

Роман с Кариной лопнул мгновенно – проснулся как-то утром, а она мне на лицо садится. Вот это уже западло! Учителя у меня были правильные.

К слову, именно от неё я впервые услышал  фразу: «После шести не ем». Но Карина вкладывала в неё вовсе не смысл модной диеты, а пикантный подтекст о «любви» в не особо предназначенную для секса дырочку, к которой питала особое пристрастие. И за глаза называли ее соответственно - Карина - карий глаз. До сих пор не могу удержаться от смеха, когда слышу эти слова, про после шести — особенно из уст чопорных дам или степенных мужей,  рассуждающих о здоровом питании.

И каждый раз всплывает в памяти её хитрая улыбка, этот озорной блеск в коричневых глазах…

Песня Поколение дворников и сторожей, исп. гр. Аквариум, 1987 год

1982-й. Командировка за «хребет»

В 1982-м меня, что называется, отправился «в командировку» за небольшие, но суровые горы Великой страны. Не по своей, ясное дело, воле. Спроси любого зека: «За что сидишь?» — каждый второй клятвенно заверит, что «ни за что!». Но в моем случае это была чистая правда — я попал прицепом, по дурости и по пьяни.

Дело было так. Хорошенько бухнули мы в ресторане одной маленькой, но гордой республики. А потом черт дернул меня пойти на «пятак» возле гостиницы «Интурист» — наше коронное место для шустриловки. Я же говорил, что к иностранцам мы относились свысока, как к дойным коровам. И когда на моего кореша Вадика наехали четверо пьяных «гостей» с северной стороны моря — я, конечно, вписался. Ни разу даже не ударил, просто оттаскивал. А Вадик, спортсмен со стажем, рефлекторно с ноги дал в голову самому здоровому. Тот грохнулся затылком о бордюр. Громко, смачно. Тяжкие телесные... Вадик смылся в суматохе, а меня, естественно, повязали. Потом, конечно, взяли и его — парень он был высокий, приметный. В итоге Вадик отгремел на «строгача» в местной зоне, а меня, загребли как соучастника и перебросили за хребет.

Забавный штрих: мой приятель Сашка, чтобы не сесть по другой статье, предпочел «отдать долг родине» — и почти в те же годы отправился служить в армию туда же, правда, километров на шестьсот поближе к цивилизации. Для тех необъятных мест это считалось как в соседний район сходить.

«Отдыхал» я неплохо. Пока до места ехали, блатные немного побуровили— без этого никуда, но спасли знания с малолетства: все понятия, тюремные приколы и уличная школа. На зоне быстро прибился к отказникам. Они таких, как я, «сладких» — с кого можно что-то поиметь, — вычисляли с первого взгляда и приближали, типа как своего.. Но мне грев с воли шел исправно, в общее заносил исправно, так что сидел почти без проблем. Особенно старалась моя новая подружка (черт, забыл ее имя, вот ведь память подводит). Она даже приезжала пару раз. За деньги там можно было устроить все, что угодно, даже длительное свидание.

Блатные пару раз пытались загнать меня в долги: то в карты подсадить, то подставу устроить на что они невероятные мастера. Но  выкрутился, сохранил  лицо.. Вернулся я, в общем, быстро, по пути даже заскочил к Сашке.

Только вернулся — и тут же нарвался на Аленку. Точнее, это она меня выцепила в кабаке, хотя я тогда зависал с той самой безымянной подружкой. Аленка понравилась с первого взгляда — какая-то нездешняя мягкость, слушает, подстраивается, как вода, которая принимает форму сосуда и прям тепло от нее шло. И семья у неё вроде приличная: батя машины красил — в те времена это считалось круче всяких инженеров и юристов. Про врачей и учителей вообще молчу — другая песня.

Пару лет я у них проторчал — и зря. Родители её с Окраины, а там свои заморочки: вроде мужик — глава семьи, человек, стержень… но рулит всё равно бабская власть.

Её родители мне втирали: «Сделаешь ей раз хорошо — она тебе два раза хорошо сделает». А я, дурак без опыта жизни в полноценной семье, думал, что это мудрость такая. А по факту каждое моё «хорошо» она считывали как слабость. Ну и сыграло это потом как надо — плохо, короче, сыграло. Через пару лет всё и развалилось.

Аленка, как по рельсам, начала копировать уклад своей семьи — чистая психология. А у меня к тому времени начались траблы: стал частенько прибухивать. Утром от неё получал по полной программе. Потом, судя по всему, у неё и измены пошли — и мы разошлись в разные стороны.

Кстати, еще до свадьбы она взяла со меня слово, что я завяжу с прежней уркаганской жизнью. И я свое слово сдержал — даже таксистом немного поработал, и грузчиком в порту, ради квартиры, куда меня друг Сашка заманил..

Самое смешное (если это слово тут уместно), что через год после нашего расставания она сошлась с Вовой, у которого 147-я с рождения на лбу написана. Вова с командой начали с того, что гоняли из своего города к нашему не очень теплому морю, как обычные барыги, за шмотками. Потом пошли в мошенство, «колпачки» крутили. А потом потихоньку подвезли еще своих  и добавился рэкет.

Вова был один из старших. И был он — шпилевой. Часто приходилось мне его вытаскивать из казино бухого. И ведь все понимал, трезвый-то! Но как выпьет — его снова несло в этот мир рулетки и покера. Проиграет все до копейки, потом крутится у столов, попрошайничает.

Потом сидит как на аскезе неделю, съедает все запасы — даже крупы завалявшиеся. Но в голове у него сидит, как когда-то он выиграл несколько тысяч... Проиграл в сотни раз больше, а помнит только эти тысячи.

Через какое-то время они рванули за океан, но и там не прижились. Он умудрился набрать в кредит шмотки на целый контейнер — и свалил обратно. Ленка ему родила, но долго они вместе не протянули.

Потом она нашла какого-то женатого крутого, ему тоже родила. А потом...

Потом Алену нашли в подъезде собственного дома. С семью ножевыми.

Жалко. Хорошая, милая девочка была...

Примечание:

Отправится в командировку - отбывать наказание в местах заключения (жаргон)

Небольшие, но суровые горы Великой страны — горная система на Урале, расположенная между Восточно-Европейской и Западно-Сибирской равнинами (Уральские горы).

Блатной - Представитель преступного, воровского мира

Грев -  вещи, продукты питания, предметы первой необходимости и вещества

я. Статья 147 «Мошенничество» Уголовного кодекса РСФСР от 27 октября 1960 года.

Мошенство - мошенничество (простонародное)

Шпилевой - картежник, игрок.

Музыка из плей-листа

«Алюминиевые огурцы» - группа Кино

1985 - 1993 год. Параллельная реальность.

В конце 1985 года Великая Страна сделала свой выбор. Пленум, продлившийся далеко за полночь, принял тяжелое, но судьбоносное решение. Не в пользу Перестройки. Во главе партии и государства встал прагматичный консерватор, чья команда сделала простой, как молот, вывод: реформы нужны, но не разрушающие, а эволюционные. Лозунгом новой эпохи стало: «Не сломать, а модернизировать».

И Страна не рухнула. Она начала медленное, почти незаметное, но необратимое превращение. Запустили новую экономическую политику — осторожное внедрение рыночных элементов при железном политическом контроле и сохранении всех социальных гарантий. Страна избежала шоковой терапии. Кооперативы и мелкий частный бизнес кипели в отведенных им нишах, не подрывая монолит государственного сектора. Всё, что касалось обслуживания населения — общепит, перевозки, торговля, гостиницы — отдали частникам на щадящем налоговом пайке. Но «стальной каркас» — силовики, армия, спецслужбы, стратегические отрасли — остался в руках государства, единый и лояльный Центру. Не было и войны законов, лишь твердая, понятная всем вертикаль.

К 1993 году Великая страна раем не стала. Существовали и дефицит, и бюрократия, и отставание в потребительских технологиях. Но это была стабильная, предсказуемая и безопасная страна. Мелкая шпана не рвалась в бандиты, ибо этот путь был верным социальным тупиком. Улицы патрулировала милиция, а не члены ОПС. Сильным и уважаемым человеком был не тот, у кого ствол и «братва», а тот, у кого был диплом престижного ВУЗа, звание мастера спорта или ударная трудовая книжка.

И когда в 1993 году к власти пришел тот самый неприметный сотрудник органов Владимир, его задача была не спасать страну от развала, а вывести ее на новый виток. Он не боролся с хаосом — он строил на прочном, сохраненном фундаменте. А те, кто в иной реальности могли бы стать его врагами — молодые, энергичные, амбициозные парни с окраин — в этой стали его главным ресурсом, его «золотым запасом» человеческого капитала.

В том самом 85-м, вернувшись из недолгой командировки за хребет, я встретил Аленку. Она зацепила с первого взгляда — нездешней мягкостью, умением слушать, растворяясь в твоих словах. Девушка из приличной семьи: отец красил машины в единственном тогда огромном автосалоне, где торговали отечественным автопромом. Через пару лет салон ушел в частные руки, появились иномарки. Семья Алены стала по-настоящему зажиточной.

Мы поженились. Первые пару лет жили у ее родителей. Это была роковая ошибка. Её родня — с Окраины, а у них свои порядки: мужчина вроде бы и глава, но незримо рулят бабы. Еще до свадьбы Аленка взяла с меня слово, что я завяжу с прежней, уркаганской жизнью. И я слово сдержал — даже таксистом поработал, а потом, по наколке от друга Сашки. устроился грузчиком в порт, чтобы получить квартиру. Порт рос, людей не хватало, и через пару месяцев мы получили свою однушку.

Но наш брак дал трещину. Из порта я уволился, сколотил с другим приятелем Сашкой кооператив — открыли мойку машин и стоянку. Пошли первые хорошие деньги, а с ними — и частые загулы. Наутро Алена устраивала разборки по полной программе. Она, по накатанной колее, копировала уклад своей семьи — неосознанно, чистая психология. В итоге — разбежались. Мирно, без скандалов. Служебная квартира осталась мне, часть обстановки, купленной вместе, она забрала. Слышал краем уха, что она потом сошлась с каким-то женатым крутым бизнесменом, даже родила ему сына, но потом… погибла при невыясненных обстоятельствах. Словно свеча, которую резко задуло сквозняком из чужой жизни.

В начале 90-х Великая Страна осторожно приоткрыла границы. Сбылась моя «мечта идиота» — побывать в соседней северной стране тысячи озер. Честно? Не впечатлило. Сыро, скучновато, и цены — конские.

А наша маленькая страна, получив от Великой страны экономическую независимость, совершила Чудо. Она стала мостом, живым, пульсирующим трафиком и деньгами, между Востоком и Западом. Город преобразился: уличные кафе, витрины, магазины полные дефицитного товара, и говор на десятке языков.

Наш кооператив рос вместе со страной. Мойка и стоянка превратились в солидный автосервис. Деньги текли рекой, но прежнего куража уже не было. Ощущение было странное: снаружи — бурлящая жизнь, а внутри — тишина, как в опустевшей квартире после ее ухода.

В 1993 году в Великую Страну пришел новый президент. Серенький, невыразительный, из комитетчиков. Помню, наш Сашка, скрипел зубами: «Опять эти серые мыши у руля!». Кто ж тогда знал, что эта «мышь» окажется мудрым и крепким хозяином, будет грамотно править сложнейшей страной долгие десятилетия.

Однажды, в одном из новых дорогих ресторанов, я увидел его — того самого «крутика», из-за которого, наверное, и погибла Алена. Он сидел с важными гостями, его лицо светилось самодовольством. И рядом, с ним, — девочка-подросток, вылитая моя первая жена. Такие же печальные и глубокие глаза.

Наши взгляды встретились на секунду. Он нахмурился, почуяв что-то незнакомое и тревожное, но тут же отвел глаза, погрузившись в свой успех. А я понял, что наша история не закончилась. Она просто сделала паузу. И теперь, в этой новой, стабильной и предсказуемой реальности, самое время предъявить старый, неоплаченный счет.

2003 - 2029 Ромка метро

Представьте себе этакого добродушного бычка в очках: румяный, улыбчивый, с округлыми щеками, на которых так и играл малиновый румянец. Рома. С виду — выпускник физфака, заблудившийся в коридорах жизни. Как-то раз кто-то, оценив его безобидную внешность, съехидничал: «Ну ты и тип… Стрелять-то хоть умеешь?» Рома не моргнув глазом, парировал с обаятельной ухмылкой: «Конечно! Только покажи как». Он не был в «пацанском» движении — скорее, был из «сочувствующих». Заряженный на авантюры, но без намёка на уголовную сущность и суровость.

И вот в 2003-м его авантюрный дух нашёл себе воплощение. Он разбил плантацию «травы» прямиком в сердце сонного прибалтийского городка. Технически дело не самое сложное, но есть нюанс — чудовищное потребление электричества. Именно по скачку в киловаттах менты обычно и вычисляют такие подпольные теплицы. Нужны были мощные уличные лампы уличного освещения для мощных кустов и «дневного света» лампы для нежной рассады.

Но Рома был ас от гидропоники. Он обошёл и это, соорудив систему, которая работала как швейцарские часы. Я видел это своими глазами: в комнате, пахнущей озоном, под ослепительным светом, вызывающим мигрень у неподготовленного, буйствовали изумрудные джунгли. Его продукт был кристально чист — в пику уличному отстою, который для веса и крепости часто протравливали всей таблицей Менделеева, вплоть до обрызгивания раствором героина.

Когда его «агробизнес» прикрыли, Рома, недолго думая, взялся за варку экстази. Но гений химика из него не вышел. Таблетки были пустышками. На робкие упрёки клиентов он лишь беззаботно хохотал: «Друзья мои, вы платите 10 процентов от рыночной цены! Это как купить уценённый автомобиль без двигателя и возмущаться, что он не едет. В чём, собственно, драма?»

Его, разумеется, настигло возмездие в виде небольшого тюремного срока. А потом он растворился на Западе.

И я встретил его спустя четверть века. В Столице Большой Страны. И не узнал. Передо мной был не тот увалень в засаленных очках, а стройный, подтянутый денди в идеально сидящем костюме. Щёки ушли, открыв скулы, взгляд — острый. Стильный, успешный, пахнущий деньгами. Хотя… красавцем он так и не стал. Природу не обманешь.  И я знаю, он нашел-таки свою золотую жилу. Какую — не скажу, не моя тайна.

Но суть не в этом. Он рассказал невероятную историю. Оказалось, его новым хобби стала… охота на женщин в метро. Примечал их в вагонах, выбирая их не по стандартной красоте, а по какому-то неуловимому, только ему ведомому сигналу - не всех подряд, а тех, кто чем-то выделялся из серой массы — взглядом, стилем, особой аурой. Потом шел за ними и пытался познакомиться.

За пять с лишим лет он получил интимное удовлетворение от двадцати женщин. Это была его цель. А главным правилом было: всё должно было случиться в день знакомства.

Никогда бы не подумал, что такое возможно в принципе. Но детали он описывал настолько правдоподобно, что все сомнения таяли. Он не просто хвастался. Он вёл «досье»: дневник с именами, явками, иногда с телефонами, даже с их фото из подземки. Показывал их. Это были самые разные женщины — от малолетних студенток до умудрённых жизнью дам с бархатным взглядом.

Это был его перформанс, его способ снова ощутить тот самый азарт, что он испытывал среди громко гудящих ламп своей оранжереи и потом в нелегкий подъем по «карьерной» лестнице. Сначала он бросал вызов государству, выращивая запретные джунгли. Став респектабельным, он решил бросить вызов человеческой природе.

Он превратил самую обезличенную систему города — метро — в своё личное охотничье угодье. Он уже не рисковал свободой, он рисковал быть отвергнутым, осмеянным, получив пощечину. Это была его форма экзистенциального экстрима. И этот подробный дневник… Это же не список побед. Это коллекция трофеев, музей его собственного могущества, где он был и богом, и таксидермистом.

Каждый развлекается как умеет. Кто-то прыгает с парашютом. Кто-то коллекционирует вина. А он коллекционировал моменты чужой слабости, мимолётной готовности к чуду в час пик.

И в этом был его тёмный, отчаянный и по-своему гениальный способ не задохнуться в духоте благополучия и безразличии большого города.

Ромка. 2029 год.

Столица Большой страны приняла меня без восторга, но и без упрёков. Я был свободен, как ветер в её стальных трубах-тоннелях, и обеспечен настолько, что время превратилось в гладкую, бесцельную реку. Чтобы не утонуть в её течении, я придумал себе игру. «Вызов». Так я назвал этот странный ритуал, ставший моим единственным культом на несколько лет.

Почти каждые выходные я спускался в метро — на удивление комфортабельное и цивилизованное по сравнению с тем, что я видел раньше. И начинал охоту. Но охоту не на плоть, а на истории, на мимолётные отражения чужой жизни. Я искал глазами тех, кто чем-то выделялся из серой толпы. Девушка с грустью в глазах, женщина с тайной в уголках губ… Я выходил за ними следом и, найдя в себе смелость (или наглость), предлагал немыслимое. Интим. Здесь и сейчас. Без обязательств, без имён, без завтра.

Навидался я всякого — смешного до слёз и грустного до щемящей боли в груди. Отказов было много, но задуманную цифру я получил. Мне было важно, чтобы всё случилось в первый же день. Место не имело значения: стерильная тишь гостиницы, пыльный полумрак подъезда, влажный сумрак ночного парка. Несколько раз меня даже приглашали домой, и это было самой большой удачей — проникнуть в святилище чужой жизни.

Если в ответ звучала агрессия, я с обезоруживающей улыбкой объяснял, что это всего лишь пранк. Игра. Пару раз эта игра едва не завела меня в тупик, из которого не было выхода, но я понимал — риск и есть соль этого безумного предприятия.

Я не был бесчувственным машиной. Прежде чем подойти, я изучал её. Старался прочесть по глазам, по одежде, по усталой позе: кто она? Кем работает? О чём мечтает?

И я никогда не продолжал отношений после. Хотя желание возникало — попадались поразительные, глубокие женщины. Но чистота эксперимента была превыше всего. Почти.

Первая. Ей было около сорока, и она была словно с другой планеты, затерявшаяся в потоке времени. Чёрная рубашка с лацканами, расстёгнутая на две пуговицы, потрёпанный коричневый жакет, похожий на полупальто. Длинные, смоляные волосы, не знавшие укладки. Я подумал — барменша из бара, застрявшего в лихих девяностых. И угадал. Она ехала с какого-то их шалманского корпоратива, в глазах плескалась лёгкая выпивка и усталость. Сама она была с юга, одна в этом огромном городе. И, как ни парадоксально, при всегда готовом к флирту окружении на ее работе, она была одинока.

Она привела меня в свою съёмную однушку с «бабушкиным» ремонтом. В сексе  была неискушённой, но в её ярости, в её жадности чувствовалась отчаянная попытка вырвать у жизни хоть каплю любви и страсти, словно это был последний раз. Я пробыл с ней до утра. Уходя, оставил деньги на стареньком комоде. Она возмутилась, но я настоял. Парадокс: позже даже самые, казалось бы, обеспеченные из них, не отказывались от конвертов, а некоторые даже намекали. Требовательно намекали. Но тех, кто спрашивал цену до начала, я избегал. Таких было большинство, и, согласись я, свою «пятилетку» я бы выполнил за пару месяцев.

Однажды. Девчонка, лет восемнадцати, не больше. Совсем ребёнок с кукольным, не от мира сего лицом. В руках она сжимала футляр со скрипкой. Меня в ней зацепил не возраст, а это хрупкое, фарфоровое личико и скрипка — символ какой-то другой, высокой жизни, в которую у меня не было никаких шансов вписаться. В пыльном подъезде, пропахшем кошачьим кормом, она согласилась на очень малое - секс рукой. А потом, с внезапной и пугающей настойчивостью, попросила денег и продолжения.

У меня осталась целая фактология этих встреч. Досье на мимолётные страсти. Я могу рассказать про каждую. Возможно, расскажу. В следующий раз.

А зачем я всё это делал? Мне часто задает этот вопрос зеркало. Не только чтобы развлечься. Нет. Это был мой способ заглянуть в тысячи жизней, прикоснуться к их оголённым нервам, почувствовать, что я ещё жив.

Я знаю, что знакомиться в метро — дурной тон. Но если бы пассажиры хоть на миг прикинули, сколько судеб, сколько возможностей и запретных соблазнов проносится мимо них в ритме стука колёс, они бы, точно призадумались. Или, как и я, начали бы свою собственную игру, свой собственный вызов.


Примечание от AI N24396401 СЕКТОР Z

Песня «Невеста?» - группа «Мумий Тролль». 1999 год.

Песня «Метро» — Группа «Високосный год». 2000 год.

Песня «Разобрали всех девок в городе». . Олег Ломовой. 2000 год.

ПЕРВАЯ

В тот день отмечали очередное «событие». У наших, южных, их всегда было много, но обычно гуляли в своем шалмане, по-свойски. Здесь же — солидный ресторан, чужие стены, холодный блеск приборов.

С утра, как всегда, на нервяках: я носилась с обслуживающим персоналом, проверяла каждую салфетку, каждую вилку. К обеду вымоталась так, что ныли ноги и гудела голова. Жены и кумушки, как по заказу, накатили к самому началу — все в золоте, все с важным видом, и, конечно, раздали ценные указания.

Перед самым началом на кухню влетел хозяин. Подмигнул, кивнул на дверь подсобки. Он часто «сливал» свое напряжение через меня. Его способ снять стресс был прост: мои губы и его желание.. А напряжен он был, по-ходу, всегда. И вот сейчас он прижал меня к стеллажам с полотенцами, грубо поставил мою ладонь на свою промежность, и я ощутила этот твердый узел под его немаленьким животом.

Мне это нравилось. Странное чувство власти. Громкий, властный, жесткий — в эти минуты он становился тихим и даже ласковым, шептал что-то, и я чувствовала, что нужна. Хоть так. Хоть кому-то.  Пусть так.  Даже если он не всегда заходил после душа, и запах его, особенно внизу, был терпким и своеобразным, я закрывала на это глаза. Пусть пахнет потом и немытым телом — лишь бы не пустота.

Мы были из одного южного города, оттуда, где остались мои дети. Он клялся каждый год, что заберем их, но выходило как всегда — пустые обещания и очередной год одиночества.

Лаская его, я чувствовала, как внутри меня самой все набухает, наливается тяжестью. Низ живота ныл, просил его внутрь. Мне хотелось, чтобы он вошел в меня, но он никогда не предлагал, а я не просила. Иногда, особенно после долгого процесса, оставшись одна в душной подсобке, я снимала свое напряжение сама, руками. И жить становилось легче. Мне было хорошо.

Но сегодня все шло не так, не получилось ничего совсем.. Чужой ресторан давил, за стенкой слышались гортанные крики взрослых и визг детей, а где-то рядом, наверняка восседала его «жирная корова» с кривыми ногами — законная жена. Мое тело горело, внизу живота тянуло невыносимо. Именно поэтому, наверное, я так легко повелась на того странного очкастого парня в метро...

1988 год. Старичок

Ожидая своей очереди в парикмахерской, я вышел на улицу перекурить и увидел его. Опрятный старичок с коричневым портфелем, из которого торчал один-единственный стебель розы. Он поймал мой взгляд и смотрел на меня с лукавым, понимающим прищуром. И я сразу угадал — он едет на свидание.

Первая моя мысль была грубой и циничной: «Жить осталось недолго, а он всё радуется». Но почти сразу же за ней нахлынула вторая, куда более глубокая: «Этот старичок прожил долгую жизнь, полную событий, и он всё ещё жив, здоров и… влюблен! Он спешит на встречу с тем, кто заставляет его сердце биться чаще».

И я почувствовал не жалость, а настоящую, жгучую зависть. В свои двадцать шесть лет я не мог быть уверен, что мне уготована такая же судьба — дожить до седин, сохранив огонёк в душе и желание дарить кому-то розы. Это ведь никому не гарантировано.

С тех пор мне совершенно не понятна вся эта возня вокруг возраста, когда его выставляют то заслугой, то критерием для «целевой аудитории». Важен не возраст, важно — кто ты и как ты проживаешь свою жизнь. Люди в годах, я уверен, пока не встречают своих одноклассников, в глубине души считают себя всё теми же юнцами.

Моя мама обожала одну шутку. На вопрос «Сколько тебе исполнилось?» она с улыбкой отвечала: «Восемнадцать лет и несколько майских месяцев». И в этой шутке,  как говорится, есть доля шутки. Нам ровно столько, на сколько мы себя чувствуем, несмотря на все подсказки зеркала.

И знаете, в том небрежном отношении со стороны молодых, о котором все так много говорят, мы и сами отчасти виноваты. Вспомните, как иногда мы относились к своим родителям? И кроме обычного юношеского максимализма, было из-за чего ещё— развал Великой страны и последовавшее за ним уродство во всём, от нравов до экономики, во многом и на их совести. Но теперь, поставив себя на их место, я задаюсь другим, куда более важным вопросом: какое наследство — не в смысле денег и квартир, а в смысле ценностей, смыслов и чистоты отношений — мы оставляем своим детям?

Впрочем, жалобы на то, что «молодёжь уже не та», — это старая как мир пластинка. Эту фразу приписывают Сократу, который якобы сетовал на нравы молодых афинян аж в 400 году до нашей эры. И её же находят высеченной на стенах древнеегипетских пирамид, которым больше трёх тысяч лет! Каждое поколение, перешагнув рубеж зрелости, вдруг начинает с ностальгией вздыхать о «золотом веке», который остался в прошлом.

И это, конечно, всё и про меня. В первую очередь.

Только теперь, с высоты прожитых лет, я понял свою главную ошибку. Моё потребительское отношение к жёнам, а через них — и к детям, стало причиной того, что я оказался практически один в этой «матрице», несмотря на все свои финансы и тщетные попытки купить их любовь.

Как пела величайшая группа всех времён и народов под простенькие, но гениальные аккорды «Любовь нельзя купить». Увы, это так.

Песня: Can't Buy Me Love, The Beatles 1962

Year 2040. Linda and Paul.

After our mother died, we grew up in our grandparents' house. We barely remembered our Russian father. He was just a distant silhouette from the past. We only knew he existed because of the regular money transfers and our excellent education. So, I became a biologist, and my brother Paul became a programmer.

We found out the story behind our names only after 25 years. It turned out we were named after Paul McCartney from The Beatles and his wife, Linda. Of course, we listened to songs by that old-school band, but to be honest, we didn't really like it. We listen to different music.

When things got unstable on our island, we moved to our father in the Middle East. We were in our twenties then. Paul joined his business, and I got a job in my field.

Our father is very warm towards us, and of course, we will never tell him that his Russian accent is terrible. He is so proud of his English and that he knows a couple of other languages!

We visited his "big homeland" with him a few times — both the capital and his hometown. We liked it there: the nature is beautiful, and the cities are clean and comfortable. But, despite what our father said, the people seemed a bit gloomy to us. I guess you probably have to be born there to understand Russians.

And that's pretty much our story. So far.

2040 год. Линда и Пол.

После смерти матери наше детство прошло в доме её родителей. Русского отца мы почти не помнили — он остался далёким силуэтом из прошлого, чьё присутствие ощущалось лишь в регулярных переводах на счет и в нашей блестящем образовании. Так я стала биологом, а мой брат Пол — программистом.

Разгадка наших имён пришла спустя четверть века. Оказалось, мы — живое посвящение музыке, которую сами-то не очень жаловали. Пол — в честь Маккартни, а я — Линда, его жена. Мы, конечно, слушали песни этой олдскульной группы, но честно признаться, нам она не особо понравилась. Мы слушаем другую музыку.

Когда на нашем острове стало неспокойно, мы, уже двадцатилетние, перебрались к отцу на Ближний Восток. Пол вошёл в его бизнес, я же устроилась по своей специальности.

Отец относится к нам с теплотой, и мы, конечно, никогда не скажем ему, что его русский акцент ужасен. Он так гордится своим английским и знанием ещё пары языков! Мы несколько раз бывали с ним на его «большой родине» — и в столице, и в его родном городе. Нам там понравилось: природа прекрасна, а города ухоженные и удобные. Правда, люди, вопреки уверениям отца, показались нам немного угрюмыми. Наверное, чтобы понять русских, нужно там родиться.

Вот, пожалуй, и вся наша история. Пока что.

1990 год. Продажная любовь

Первое знакомство с продажной любовью случилось в столице Великой Страны, в самом начале лихих девяностых. Занесло нас туда с другом Сашкой по каким-то коммерческим делам, суетным и мутным. Жили в гостинице в самом центре – шумном, переполненном новыми, еще непонятными энергиями. Листали газеты с объявлениями, искали контакты для своего бизнеса, а там... Там весь раздел нужных услуг был щедро приправлен "досугом". Понятно было, какой именно досуг маячил за этими эвфемизмами.

Надумали попробовать, а страшно как то живых людей покупать..И еще - вдруг менты, вдруг кидалово? Решили: звонит Сашка, а я встречаю у входа, как бы "принимаю гостей".

Намылись в душе до скрипа, до блеска, словно на свидание. И... приехали. Реально звезды.. Еще без силикона, ботокса и этих стеклянных,  грудей. Все оказалось дико просто и... почти по-человечески. Как будто встретились старые любовники после долгой разлуки. Разговорились. Моя, Таня, оказалась девчонкой с головой – филологическое образование, говорила умно, о книгах.

И вот что врезалось в память намертво: после всего, в дымном номере с открытым окном, залитом жёлтым светом бра, сидя на мне верхом, её тёплое тело вдруг прижалось ко мне — не с профессиональным порывом, а с какой-то внезапной нежностью. «Тебе не холодно? Давай я тебя погрею...» — прошептала она, и по моей коже побежали тысячи иголок. Это была не фальшь, а какая-то иная, никогда ранее мной не испытанная нежность. В её жесте была странная, пьянящая правда — правда того времени, когда все чувства были оголёнными проводами, бьющими током.
И, похоже, она не притворялась. Мы были двумя одинокими людьми в промозглой московской ночи и разваливающемся мире, которые нашли друг в друге на ночь не клиента и работницу, а просто человеческое тепло.

Те первые путаны конца 80-х были словно с другой планеты. Это были не просто девушки — они стали пионерами нового мира, его главными жрицами и законодательницами мод. Они не притворялись и не строили из себя недотрог. Их наглость была честной, их цинизм — откровенным, а цена — объявлена заранее. Они сформировали новую касту — касту тех, кто не боялся жить по законам дикого капитализма, пока остальные терялись в его хаосе. Их дух вошёл в фольклор. Тот самый анекдот: «Извините, вы кем работаете?» — «Я — миньетчица». — Пауза. — «А это вы... член сосёте?» — «Нет, это вы *** сосёте, а я миньетчица». Это была их философия. Чёткое, без иллюзий, разделение ролей в новой реальности. Это был не просто похабный анекдот, это был манифест. Манифест тех, кто перевернул все понятия с ног на голову.

Все достаточно целомудренное общество тогда лихорадило от этого внезапно хлынувшего сквозь железный занавес разврата. Мы смотрели западные фильмы, где героини-путаны и обычные «давалки» изображались романтичными или несчастными, и это вызывало симпатию. Самый кассовый фильм Великой страны конца 80-х тоже был как раз о них — и несмотря на несчастливый конец, явно придуманный и не особо логичный, он привёл в профессию сотни наивных девчонок, повёдшихся на гламурную обёртку. Вот её квинтэссенция — фраза того же времени: «Не бери в голову, бери в рот».

А хороший секс до всего этого в стране был — несмотря на то самое перековерканное, обрезанное заявление женщины на одном из телемостов. Я тому свидетель, а точнее — очевидец.

Потом в "профессию" ринулись все кому не лень. Особенно запомнились трассы. Обочины, затянутые выхлопной гарью и тоской. Там торговали собой деревенские шлюхи, так называемые  «плечевые», изможденные, часто страшные до жути – всех возрастов и внешности. Но для дальнобойщиков, вечных путников этой новой реальности, – самое то. Попьянствуют вместе, а потом в кабину для "удовольствия" сходят – дешево, сердито, без лишних сантиментов.

Врезался в память один кадр. Жили мы в придорожной гостинице. На улице – два здоровенных мужика, "траки" свои к дальней дороге готовят. И ставят таблички, наверное для ментов, на лобовые стекла: "Пустой". Наша знакомая администраторша, видавшая виды, только усмехнулась: "Неделю назад прикатили, с телками гулевали – гостиница гудела. Теперь вот... пустые". Ирония судьбы, горькая и наглая.

А в городах... У обочин, возле грязных подворотен, кишели наркоманки. Не старые еще, издалека – тень былой привлекательности. Но стоило подьехать ближе – леденящий душу контраст. Пропащие души. Лица, изъеденные язвами и морщинами отчаяния раньше срока. Глаза – не глаза, а две черные, бездонные точки вместо зрачков, пустые и мертвые. Тела – карта страданий: синяки, следы уколов, кожа, обтягивающая кости.

Может, чтобы хоть как-то привлечь клиента, стоило бы им приложить усилия? Умыться, причесаться, натянуть что-то чистое... Увы. Они продавали не себя, не образ, не обещание. Только функцию. Только свои изношенные отверстия. Упаковка не имела ровно никакого значения в их жестокой арифметике выживания.

И все же... Во всей этой мрачной, отталкивающей картине было что-то жутко притягательное. Может, сама бездна, в которую они смотрели? Или отчаянная, животная жажда жизни, цепляющейся за самое дно? Что-то первобытное, темное, заставляющее замедлить скорость и бросить на них  взгляд, полный смеси отвращения, жалости и какого-то нездорового любопытства.

1990 Пацаны

Конец 80-х.  По городам Великой страны пошла волна – самоорганизовались гопники. Еще не "пацаны", а просто уличные банды. Не миновала эта "движуха" и нашу столицу – пусть и маленькой страны. А потом... Развал. Великая страна рухнула, и в наш уже городок хлынула братва со всей бывшей империи.

К исходу 90-х картина сложилась у нас мрачная, но четкая: устойчивые криминальные группировки. Южане. "Землячества" – по городам исхода. У каждой – своя главная "специализация": вымогательство, угонные схемы, "говно" (наркотики), "дырочные" дела (проституция). Две последние темы считались "западло", и старшие громче всех клеймили именно их... Пока суды над ними не раскрыли карты: самые громкие "моралисты" и крышевали этот самый "стыд".

Банды, братва – разномастное сборище. "Синие" , менты и военные, спортсмены (особенно боксеры и те, кто умел "махать руками"),  просто "сочувствующие" – и те, кому нужна была спина. Нам тоже пришлось примкнуть к братве. Бизнес требовал защиты. Выживали как могли.

На излете века тема начала задыхаться. Город мал, все на виду. К 2005-му уже не чужих терзали, а рвали своих же – "неперестроившихся" коммерсов да простых бедолаг, у кого завелись деньжата. А после смерти Смотрящего, которого убил его крестник (воров в законе у нас отродясь не водилось) – все окончательно затихло.

Судьбы разошлись: Поумневшие – вложились в легальный бизнес. Совсем безбашенных и отчаянных  – "закрыли". Некоторые нашли себя в тренерстве. Многих просто... нет. Лежат на кладбище, их лица на вычурном граните такие добрые. Без единой гвоздики. Немногие остались в "теме". Точнее, те, кому разрешили остаться – спецорганам контроль нужен. Особенно когда люди массово мрут от передозов неведомо кем привезенного зелья. Хаос опасен. А как пел легендарный поэт - "лучше стучать, чем перестукиваться"

Так стало и в Великой стране, только  масть перешла к дядям со стальными лицами из спецслужб, следователям и чиновникам высшего эшелона. Масштабы ворованного изменили калибр: если раньше крали миллионами, то теперь — миллиардами.

А как было удержаться? Ведь сама система превратилась в настолько отлаженный механизм, что напоминала игру в казино, где на рулетке выпадает либо только чёрные, либо только красные. Не угадать — задача почти непосильная. Шанс проиграть был ничтожен, почти призрачен.

Правда, всегда оставалось «зеро» — тот самый зловещий сектор, где тебя ждал шумный уголовный процесс, огласка в прессе и… на удивление справедливый суд, который выносил не самый строгий приговор.

36 к одному — как не сыграть? (В американской рулетке, кстати, целых два зеро - у них игра ещё азартнее).

И ведь играли. Один главный следак по одному из столичных районов Большой страны попался на взятке в 7,3 миллиарда местных — сущие пустяки, какие-то 90 миллионов зелёных. А другой, врио начальника управления из самого Главка по экономической безопасности и борьбе с коррупцией МВД, и вовсе хранил в простой квартире 8,5 миллиардов местной валюты — аккуратно упакованные в мешки памятки о своей «эффективной работе».

Но все мы понимали, что это были просто козлы отпущения, стрелочники, которых отдали на заклание и для галочки в отчете. Настоящие же крупье, те, что кружат рулетку в этом игорном доме под названием «Власть», как ни в чём не бывало продолжают выходить в эфир. Они смотрят на нас с экранов цветных мониторов, убедительно рассказывая о радостях дня, грандиозных достижениях и светлых перспективах.

И пока они говорят, колесо рулетки продолжает крутиться, отсчитывая новые миллиарды

Феномен банд? Объясним. Страна рухнула из относительной справедливости в полное беззаконие. Менты безответственны и продажны. К кому идти? Люди потянулись к силе, к защите. Да и славянская душа – коллективная, жаждет справедливости. "За брата своего!" – нет выше чести, чем жизнь положить". Это в крови! Заменили Закон "понятиями". Вот только справедливости и в них, как выяснилось, не было - Правила чести не требует быть честным ко всем. Главное быть честным к своим.. "Понятия" – для бойцов и сочувствующих. Для главшпанов – лишь удобная ширма в узде пацанов держать, да коммерсов разводить.

Весь этот пласт – не случайность. Это глубже. Взгляните на Запад: их кино десятилетиями лепит культ бунтаря-одиночки. Герой, наперекор системе, начальству, часто вопреки закону, в одиночку вершит то, что не могут целые департаменты. Пропаганда инициативы, креатива, личного подвига. Правда, теперь и наши такое кино снимают. но выглядит это нелепо.

Но русская сила – в ином. Коллективизм. Наша ахиллесова пята и наша броня. Смотрите: на Западе – культ личности, права индивида святы. В Азии – благо коллектива, общины, выше личного. Это породило разные миры: Европа с ее равенством и правом, Азия – с иерархией и сакральной властью.

У Великой страны, же... Наследие  – тяжкий груз, выкованный веками. Сакрализация власти здесь – не просто традиция, а фундамент. А личная свобода? Веками она прозябала под спудом, задавленная этим камнем.

Взгляните в прошлое без прикрас: само рождение Великой страны зиждилось на чудовищном парадоксе. Народ, в своей массе, был живым инвентарем, собственностью монарха, раздаваемой в награду верным слугам. Дворянин? Лишь чуть менее бесправный раб перед лицом самодержца. Пока Европа вела философские споры о правах человека и дышала воздухом революций, здесь царила деспотия и вовсю торговали людьми.

Картина повседневного ужаса: в российских газетах позапрошлого (XIX) века спокойно соседствовали объявления: «Продаётся малосольная осетрина, семь сивых меринов и муж с женой». Никакого ажиотажа. До 1861 года купить, продать, проиграть в карты, разлучить семью – всё это было такой же обыденностью, как торговля скотом или мебелью. Ценники? Цена человеческой жизни измерялась в копейках: годовалая девочка – 50 копеек (дороже свиньи, но дешевле старой клячи!).

И вот грянул 1917 год. Великая революция в Великой стране. Искренне удивлялись тогда дворяне и помещики: «Как же так? Откуда эта ярость?» Они забыли главное. Это были уже не безропотные рабы – это были дети и внуки тех самых крепостных. И они решили, что пришла пора отвечать. За унижения. За проданных детей. За поротых отцов. За вековую бесправную долю.

Ответили. С такой силой, что эхом отозвалось на десятилетия вперед. Пришла эпоха «равенства» и «братства». Но лишь в лозунгах и словах. На деле же новый порядок просто сменил хозяев, возведя на пьедестал одни сословия (рабочих и крестьян) и низвергнув другие, но сакральность власти и подавление инакомыслия остались неприкосновенными. Тяжелое наследие, словно рок, продолжило свой путь.

И закрутилось колесо истории, безжалостное к судьбам маленьких людей. Искренняя жалость накрывает, когда думаешь о восторженных барышнях-курсистках, грезящих о справедливости, о прекраснодушных гимназистах, что вышли на улицы с высокими идеалами, о юнкерах, оставшихся верными присяге до конца, о деревенских батюшках и бедной, ничего не решающей интеллигенции, растерянно застигнутой вихрем перемен. Они стали горючим материалом эпохи, перемоловшей их надежды в прах.

Но история — судья без пристрастий. Не жаль высших офицеров, нарушивших присягу, депутатов, промышленников и дворян, прицепивших красные банты в феврале того же года, — им поделом. Не очень жалко и безвольного, нерешительного  самодержца, заплатившего высокую цену за оторванность от страны; безмерно жалко лишь его семью и верного Придворного врача-подвижника, разделившего их участь.

И странная, горькая ирония судьбы: все его зарубежные родичи, короли и королевы, в панике отшатнулись от своего царственного собрата. Может, именно тогда, в тот момент молчаливого предательства, история и вынесла приговор всем империям — одним рухнуть сразу, другим, по меркам вечности, чуть позже.

Но! Возвращаясь к теме. Эта "азиатская" составляющая – не только бремя. Она – секрет выживания. Потрясения, что сокрушили бы соседей, Россия перемалывала. Мамай? Наполеон? Последний викинг - Карл ХII? Гитлер? Сломались о нашу сплоченность, жертвенность, эту дикую, азиатскую живучесть. 

Блок гениально ухватил суть? что если что:

Мы широко по дебрям и лесам
Перед Европою пригожей
Расступимся!
Мы обернемся к вам
Своею азиатской рожей!

Без этой "рожи" России скорее всего не было бы. И не зря же в моих смутных видениях мерещится то зипун и кольчуга, то ***га или просторный монгольский халат... Это в нас. Глубоко.

Конечно у этой медали, как и у любой другой, есть своя обратная сторона, теневая и неприглядная. Если у одних в основе священный долг спасти рядового любой ценой, то у нас в ходу была иная, суровая максима: «Лес рубят — щепки летят».
И щепки эти летели — бесчисленные, безымянные. Они сыпались в вихре Гражданской, ломались в жерновах эпох великих строек, горели в огне военного лихолетья и тихо тонули в будничной мгле мирного времени. Они были статистикой, расходным материалом истории, этими самыми щепками — человеческие судьбы, надежды, жизни.

Но вот парадокс — именно из этого леса, столь безжалостного к отдельному дереву, вырастали исполины духа, творившие немыслимое. Совершались подвиги, от которых замирает сердце даже спустя столетия.

Это был подвиг Александра Матросова, шагнувшего в бессмертие в 1943, чтобы грудью закрыть ядовитую амбразуру вражеского дота. Подвиг солдата Гаврилы Сидорова в начале 19-ого века, который предложил переправлять пушки через «живой мост» и погиб раздавленный весом этих пушек. Легендарные летчики, направлявшие свои пылающие машины на колонны вражеской техники, или те, кто, уже в мирное время, уводили падающий самолет от спящих городских кварталов. Как пелось в песне, основанной на этом реальном событии - «А город подумал  - ученья идут».

И так много, так бесконечно много другого — тихого, непарадного, безвестного. Подвиги труда, терпения, прощения и ежедневного мужества. В этом вечном противоречии — наша общая трагедия и наша вечная загадка. Готовность положить жизнь за другого, за Родину, здесь соседствует с готовностью эту жизнь без колебаний принести в жертву.

И, возможно, истина лежит не в выборе одной из сторон, а в том, чтобы помнить обе. Помнить и павших безвестно, как те самые щепки, и вознесенных на пьедестал героев. Ибо одно без другого — уже неправда. Это две стороны одной и той же страшной и прекрасной истории, написанной ценою невероятных жертв и немеркнущей славы.

И "пацанская" вольница 90-х, со всей ее грязью и жестокостью, – лишь один из ликов этой вечной, азиатско-славянской, коллективной силы, ищущей хоть какого-то порядка и справедливости в эпоху великого хаоса.

1991 год.

Столица Великой Страны. Огромной, сильной, да плохо устроенной. Народ устал от предсказуемости, скуки. Решил: "Так жить нельзя!" Провинция молчала (знали бы, к чему приведет...). В этой империи, как водится, все решали столицы. Окраины подумали: "А нам слабо?" Вот и махонькая страна, где я с 18 лет околачивался (от моря до озера!), зажила по-своему. Да и другие подтянулись. Куда деваться? Старший брат сам разрешил!

Местные и так жили краше остальной провинции. Странная империя была... Стали рулить сами. Признаюсь, и я обрадовался тогда: "Свобода! Вот она!" Помню, говорил лучшему другу и подельнику Сашке: "Эти уйдут, а с местными мы как-нибудь разберемся..." Сашка помолчал, ответил: "Не, брат, не поучится". Сашка был из наших, но местный. Род его тут с незапамятных. Породу знал. Как в воду глядел.

Но... приспособились как-то. Границы с Большой Страной приоткрылись – товар пошел туда-сюда. Мы шустрили. А в Большой Стране – АД начался. Все продавалось, все покупалось. Без чести, без совести. Старая поговорка – "Тащи с завода каждый гвоздь – ты здесь хозяин, а не гость!" – ерунда. Теперь тащили всерьез: заводы, газеты, пароходы... Все ж Маршака в детстве читали! Через пару лет провинция вроде опомнилась... Куда там! Всю их прыть танками подавили. Понравилось новым буржуям сладкое житье...

Потом многие получили всё, но потеряли цель — пусть криво преподнесённую и маловероятную, но цель, а с ней и смысл жизни.

Прежняя система, при всех её уродствах и несвободах, предлагала грандиозную, пусть и утопическую цель — построение светлого будущего для всех. Она родила великих гениев-мечтателей. Устремлённого к звёздам Константина Циолковского, превратившего мечту о межпланетных перелётах в строгую математику ракетодинамики. И Сергея Королёва, который пробил дорогу в космос вопреки всему, запустив первый спутник и отправив Гагарина к звёздам.

Но их было гораздо больше. В космической инженерии ярко сияют Фридрих Цандер, который в 1920-х годах всерьёз рассчитывал космический корабль с крыльями и мечтал использовать солнечные паруса, а также Юрий Кондратюк, проложивший на бумаге ту самую «петлю» — траекторию полёта к Луне, по которой через десятилетия полетел американский «Аполлон». И Валентин Глушко — создатель мощнейших ракетных двигателей, чьи чертежи электрореактивных движителей до сих пор будоражат умы конструкторов.

В фундаментальной науке безусловное сияние — Лев Ландау, гений, который не просто выводил формулы, но и писал философские трактаты о строении Вселенной, убеждённый, что человеческий разум способен объять любую сложность мира. Рядом с ним — Владимир Вернадский, создатель учения о ноосфере, прозревавший будущее, где мысль и наука становятся главной геологической силой, преображающей планету. И великий экспериментатор Пётр Лебедев — первый на Земле, кто измерил давление света, прикоснувшись к тайне самого Солнца.

В биологии самые дерзкие мечтатели — Николай Вавилов, объездивший все континенты, чтобы собрать уникальную коллекцию семян, и свято веривший, что голод на Земле можно победить выведением суперурожайных растений, и Илья Мечников — нобелевский лауреат, пророчески говоривший о продлении человеческой жизни до 150 лет и открывший фагоцитоз, считая, что наш организм способен к чудесам самоисцеления.

В литературе создавали миры имена-легенды. Александр Беляев — русский Жюль Верн — будучи прикованным болезнью к постели, писал о трансплантологии в «Голове профессора Доуэля» и о покорении морских глубин в «Человеке-амфибии», опережая науку на десятилетия. Иван Ефремов — не просто писатель, а академик-палеонтолог — создал величественную «Туманность Андромеды», нарисовав мир, где люди прекрасны, свободны и посвящают жизнь звёздам и искусству. Братья Аркадий и Борис Стругацкие зажгли идею «Полдня, XXII века» — утопию, где исследователь стал самой уважаемой профессией, а работа для человека — потребность души. Владимир Обручев — геолог-первопроходец — написал «Землю Санникова» и «Плутонию», чтобы показать читателям скрытые чудеса внутри Земли.

В архитектуре самым ярким и неистовым был Иван Леонидов, чьи проекты футуристических вертикальных городов на опорах, пронизанных скоростными лифтами, выглядят как инопланетные станции. Вместе с братьями Весниными и Гинзбургом он создавал образы «городов-садов», где архитектура освобождала человека, поднимая его в облака. В кино абсолютный исполин — Сергей Эйзенштейн, мечтавший о «синтетическом человеке» и о том, что кино станет главным языком будущей эпохи, чьи теории монтажа до сих пор изучают во всём мире. А Георгий Товстоногов создавал театр абсолютной жизни, где граница между зрителем и героем исчезала, превращая спектакль в общее переживание всего человечества.

Эти самые яркие не просто работали — они горели. Их чертежи, рукописи и идеи — это не документы эпохи, а письма из будущего, адресованные нам. Они верили: человек может всё.

Как бы хотелось, чтобы цивилизация шла по следам их мечты...

Человек был винтиком, но винтиком в огромной машине, движущейся к этой цели. Тот самый ****ецкой и утопичной, но мега-целью, который рулил башкой и давал ответы на все вопросы.

Получив всё — доступ к товарам, путешествиям, информации — люди столкнулись с вопросом: «А зачем?». Бег по кругу: работа, чтобы потреблять, потреблять, чтобы работать. Целью стало поддержание и улучшение самого этого цикла. Оказалось, что вся эта свобода — просто огромное поле для выбора бренда кроссовок. А смысл искать — это уже твои личные тараканы и твоя ответственность.

Старая система, при всех своих косяках, хотя бы не заставляла кипятить мозги от экзистенциальной тоски. Так что мы выиграли по деньгам, но обнулились по духовному. Зашквар полный.

Северный олень

Однажды в Большой стране, в самый разгар новогоднего водоворота, на одном из праздничных бульваров, усыпанном мишурой и светом, я остановился как вкопанный. В клетке, больше похожей на театральную декорацию, стоял он — настоящий северный олень.

Воздух дрожал от мороза и всеобщего веселья, а он был тихим островком другого мира. Его шерсть, будто припорошенная инеем самой тундры, его огромные, кроткие глаза, смотревшие поверх человеческих голов. И вот что я подумал.

С одной стороны — он счастливчик, этот лесной царь. Ведь он стал частью сказки. Не каждому, даже человеку, дано побывать в сердце столицы, увидеть это море огней, услышать гул счастливых голосов. Он выиграл свой единственный шанс из миллионов — перестал быть легендой из книжки, стал реальностью для тысяч детских глаз, широко раскрытых от восторга. Он — ожившая иллюстрация к стиху, воплощённое волшебство. В его честь звенит смех, его кормят лучшими яблоками, о нём говорят с придыханием.

Но с другой стороны... Он стоит в клетке, а его братья в это время чувствуют под копытами не деревянный настил, а упругую, промёрзлую землю тундры. Они вдыхают не сладкий запах жареных каштанов и глинтвейна, а острый, колкий ветер, пахнущий снегом, хвоей и бесконечностью. Они слышат не гул толпы, а тишину, такую громкую, что в ней слышно биение собственного сердца и скрип полярных звёзд. Они мчатся, поднимая за собой снежные вихри, к горизонту, который не упирается в стены домов. У них есть стая, а у него — только восхищённые, но чужие лица за решёткой.

Он — самый одинокий новогодний атрибут. Игрушка не на ёлке, а под ней. Он привёз с собой на своих ветвистых рогах целую вселенную холода, просторов и воли — и эта вселенная теперь умещается в несколько квадратных метров. Его свобода обменяна на всеобщее восхищение. Его тундра — на гирлянды. Его звёзды — на иллюминацию.

И я подумал, что это очень похоже на нас самих. Мы порой так стремимся к своей «столице» — к признанию, к вниманию, к блестящей, но тесной клетке успеха. А потом, достигнув её, вдруг с тоской вспоминаем о своём внутреннем «Севере» — о той дикой, безграничной, может быть, холодной, но настоящей свободе, которую однажды променяли на удобный и восхищённый взгляд со стороны.

Он медленно переступил с ноги на ногу, и снежинка, севшая на его тёмный нос, растаяла. Какая-то девочка прошептала: «Смотри, он плачет». Может, и плакал. А может, это был просто конденсат от тёплого дыхания в холодном воздухе — дыхания, которое помнит запах ягеля и звук далёкого, тоскливого воя волка, которого здесь никогда не услышишь. Он был живым письмом с того края земли, которое никто, увы, не мог прочесть до конца. Письмом о том, что у каждой сказки есть обратная сторона — тихая, снежная и бесконечно грустная.

Сашка Историческое

Молодой нойон

Никогда не видел ничего страннее поселений этих русов. Их жилища — будто мёртвый лес, срубленный и поставленный стоймя. Огромные деревянные столбы, нагромождённые друг на друга, а между ними — щели, замазанные глиной. Чем они дышат в этих тёмных клетушках? Воздух там пахнет дымом, влажным деревом и чем-то кислым — не сравнить с ветром степей, что пронизан запахом полыни и свободы.

Мы спим под звёздами, где нас застанет ночь — под кустом, у костра, а то и в седле, чувствуя дыхание коня под собой. Земля — наш ковёр, небо — наш шатёр. А эти русы будто прячутся от мира за своими стенами. Сидят у огня, глядя в пламя, будто ждут, что из теней явится нечто. Может, потому они такие бледные?

Странный народ. Ходят тяжело, будто корни пустили в эту землю. Говорят громко, но глаза у них скрывают больше, чем слова. Иные носят на груди металлические образки — шепчутся с ними, как с живыми.

Зачем строить клетку из деревьев, когда вокруг целый мир?

Но… когда ветер бьёт в их стены, а они сидят внутри, укрытые от стужи, — возможно, в этом есть своя сила. Сила дерева и упрямства.

Воин

Боже милостивый… От края неба и до края — вся степь шевелится. Будто сама земля пошла волной против наших стен. Не люди — тень саранчи, что тучей ложится на траву. Ни начала им нет, ни конца.

Дымок от их костров встаёт столбом — не как наш, тонкой струйкой, а будто земля дышит смрадом. И ветер доносит этот запах —нечистот, конского пота и навоза и еще чего-то неприятного и непривычного, то ли паленой шерсти, то ли горелого мяса. У нас в огородах петрушкой пахнет, а у них — смертью и дальней дорогой.

Стою на вышке, а в ушах стоит тот гул — будто тысяча жерновов перемалывает кости. Ни криков, ни песен — только ровный топот, от которого дрожит земля под ногами. Странно: мы за дубовыми стенами, а они под открытым небом — но это они кажутся хозяевами этой земли. Будто волки, что пришли проверить, крепки ли запоры у хлева.

Бабушка в детстве шептала: «Они и спят в седлах, и едят, не слезая с коней». Гляжу — а ведь правда. Народ без корней, без крестов на груди. Только луки да стрелы вместо икон. И глаза у них узкие, будто щёлочки — не разглядишь, думают ли о битве или просто смотрят сквозь тебя, как сквозь дым.

Сынок внизу спрашивает: «Батя, а они люди?» А я и не знаю, что ответить. Люди они или вороны Чернобога  — но сейчас их больше, чем листьев в осеннем лесу. И кажется, что наши стены вдруг стали тонкими, как лубяная коробка.

Молодой нойон и Воин.

Солнце пекло немилосердно, а пыль, поднятая копытами конницы, стояла в воздухе сладковато-горькой пеленой. Молодой нойон, сын степей, скучая от долгой осады деревянного острога, вожделел не крови, а хоть какого-то веселья. И вот его цепкий взгляд скользнул по частоколу и выхватил фигуру, которая резанула его самолюбие.

На деревянном валу, будто насмехаясь над самой идеей войны, стоял рослый русский парень. Рубаха на нем была белее зимнего снега, и на ней — ни кольчуги, ни шелома. Лишь открытое, упрямое лицо да руки, сжатые в кулаки.

Эта беспечная удаль взбеленила знатного кочевника. «Собака! Как ты смеешь?!»

С усмешкой, почти не целясь, нойон натянул тугой лук и отпустил тетиву. Свист стрелы разрезал воздух и бесславно вонзился в бревно, в паре ладоней от цели. Парень даже не дрогнул. Нойон фыркнул, пришпорил коня, подскакал ближе, чувствуя жгучую потребность доказать что-то — то ли врагу, то ли себе. Вторая стрела, дорогая, с наконечником из кости и двумя отверстиями, издававшая жуткий свист вылетела уже прицельно, злее. И снова не напугала! И лишь сорвала щепку с частокола.

И тогда над гулким полем, поверх стонов раненых и ржания коней, прозвучал не яростный вопль, а хриплый, полный презрения крик. Слова были не понятны, но смысл был ясен, как блеск клинка: «Мимо, фуфлыга!»

В тот день молодой нойон и не подозревал, что творит первую страницу великой и безумной саги своих кровей. Не ведал, что его потомки и потомки этого руса в ослепительно белой рубахе будут иступлено, до хрипоты, до последней капли крови, биться насмерть на раскаленных полях и в заснеженных лесах. Что их клинки скрестятся не раз и не два.

Но судьба — штука хитрая. Она перемешает их кровь в котле истории. И уже через поколения их внуки, позабыв старую вражду, плечом к плечу пойдут в походы против новых, общих врагов. Они будут пить кумыс из одной чаши и называть друг друга братьями. Потом — снова ссориться, снова драться, чтобы потом опять мириться. Их рода, под разными фамилиями, прозвищами и кличками, будут жить бок о бок, сплетаясь в неразрывный клубок: то дерущиеся насмерть, то спасающие жизнь друг другу.

И так — века.

Пока в далеком будущем, в самом северном городе-миллионнике, сквозь дымку этой самой истории не встретятся взглядами двое: упрямая русская девушка из пригородного поселка того самого северного города и парень из глухой средне-волжской деревни, в чьих венах текла та самая степная кровь. Они не знали этой старой истории. Они просто полюбили друг друга с первого взгляда. И поженились.

И через какое-то время, в один январский прекрасный день, у них родился сын. Сашка. Тот, кто однажды напишет эту историю, стоя на плечах тех великанов — и нойона, и руса в белой рубахе, что когда-то не попали друг в друга, но навеки попали в самую суть нашего народа.

Примечание от AI N24396401 СЕКТОР Z

Нойон - знатный человек (монгольский)

Чернобог - злой Бог. Антипод Белобогу - Богу доброму (славянская дохристианская мифология

Фуфлыга - невзрачный маленький мужичек (старославянское)

Самый северный в мире город-миллионер — Санкт-Петербург (с 18 (31) августа 1914 по 26 января 1924 — Петроград; с 26 января 1924 по 6 сентября 1991 — Ленинград) — город федерального значения Российской Федерации.

Музыка из плейллиста

«Легенда», Виктор Цой, группа КИНО

2028 год.

В 66 лет жизнь подкинула мне настоящий сюрприз - знакомство с Настей — юной победительницей регионального конкурса красоты. Девчонка — огонь: длинные волосы до попы и синие глаза, в которые проваливаешься с головой.

Я тогда как раз на полгода понаехал  в гости к другу Сашке в Столицу Большой страны, отдохнуть да погрузиться в суету мегаполиса, который изменился до неузнаваемости. И тут звонок старого кореша: «Поухаживай за Анастасией. дочкой наших друзей, огради её от соблазнов большого города». Ну, я и «оградил». Оградил, да…

Сначала мы с Настей просто зависали перед телеком, смотрели легкомысленные сериальчики, ржали с тупых шуток. Потихоньку между нами пробежала искра — трепетная и нежная. А ведь она могла бы мне внучкой быть! Я видел, как она светится от счастья, и сам ловил кайф, меняясь рядом с ней.

Сашка умчал по каким-то своим волонтерским делам на новые, недавно присоединённые к Большой стране территории, а я  — на отбор на национальный конкурс красоты, где Настя рвалась за короной. Более сотни девушек со всей страны мечтали о победе, но в финал попали только 10 — по решению жюри. Ещё 40 мест отдали на откуп онлайн-голосованию. Вот это уже вызвало вопросы. Скорее всего остальные большинство финалисток —  лица модельных дорогущих агентств. Занесли  кому-надо, похоже.

За кулисами этого гламурного ада творился откровенный ****ец. Не конкурс, а настоящая барахолка, где живых девушек открыто оценивали на вес и сорт. Сомнительные персонажи, включая заезжих «инвесторов» со смуглой внешностью, буквально торговали контактами, как на базаре, кадрили и звали «обсудить контракт» в номере. Каждая сама за себя? Да, но когда вокруг абсолютный правовой вакуум и анархия — это не свобода, это джунгли, где тебя могут просто сожрать.

По большому счёту, я ничего имею против проституции как рода деятельности. И захаживал в бордели и даже дружил с представительницами этой древнейшей профессии. Если ноги раздвигаются, значит это кому-то нужно. Но этот наглый, агрессивный скаутинг откровенно выбешивал. Юным, пахнущим ещё детством девочкам, едва ли не в школьной форме, сразу впаривали сказку про «бесплатные кастинги» и «эксклюзивные контракты». И многие верили, потому что не знают, как пахнет большая ложь.

Здесь, на Ближнем Востоке, где я живу уже несколько лет, этот бизнес и вовсе сбросил все маски. Тут не нужны личности. Нужен молодой, свежий, максимально стандартизированный товар. Силиконовые сиськи? Фу, ненатурально. Татухи? Метка шлюхи. Возраст после 26? Прости, бабка, рынок тебя больше не ценит. Здесь твоя красота — это не твоё достоинство, это разменная монета в чужих, жирных карманах.

А эти так называемые эскортницы, что массово наводнили страны богатого Ближнего Востока, — вылитые валютные проститутки из конца 80-х. Такие же наглые, с той же раздутой самоуверенностью. Они правда думают, что обхитрили систему, пока не начинают на потеху местным богачам жрать это самое конское дерьмо. Но бабло-то своё они получают. Правда, доезжают с ним до дома не все.

И не надо называть это модным словом «эскорт». Это не эскорт. Это — система легализованной торговли телом, только прикрытая деньгами и брендовыми сумками. Дорогая проституция для тех, кто может себе это позволить и не пачкаться о дешёвку.

Со стороны это выглядит как мир сияющих небоскрёбов, яхт и шампанского, что не выдыхается. Но это не мир. Это — витрина огромного человеческого супермаркета, где на всё есть цена, но нет ценности.

Девушки летят на этот свет, как мотыльки на огонь, искренне веря, что их ждут вечеринки и подарки. На деле их ждёт жёсткая система, где они — расходный материал. Их используют, ломают, выбрасывают и заменяют на новую, более свежую партию.

Они терпят словесные унижения и физическую боль, чтобы отправить денег домой. А дома верят, что дочь «успешная нянечка в Дубае». Возвращаются с деньгами, но без будущего. С шубами, но без кожи. С бриллиантами, но без души. С потухшим взглядом и неверием в себя.

Самый главный обман — это внушить им, что их тело — это их главный актив. Это ложь. В этом мире, как и везде, рулят те, у кого в голове не силикон, а мозги. Образование, интеллект, реальные навыки — вот что даёт настоящую власть и неуязвимость. А тело, не подкреплённое личностью, — это просто товар с крайне малым сроком годности.

Поэтому нередки случаи когда обеспеченные красотки выпиливаются из жизни - вскрывают вены, нажираются таблетками и выходят в окно.

За внешним лоском, за сиянием бриллиантов и улыбками для инстаграма иногда скрывается абсолютная пустота. И тогда роскошные апартаменты превращаются в клетку, откуда есть только один выход — в никуда. Шёлковый шарф становится петлёй, пачка таблеток — последним ужином, а окно в мире высоток — дверью в вечность.

Это не индустрия красоты. Это индустрия перемалывания человеческих душ в дорогую пыль. И самое ужасное, что этот конвейер работает без остановки, потому что всегда найдётся новая партия наивных мотыльков, готовых продать свою жизнь за мираж.

Все-все заканчиваю с морализаторством. Дальше по теме.

.В Столице я жил скромно, без понтов: снял трёшку у метро, передвигался на обычном такси и городским общественным транспортом, который, откровенно говоря, впечатлил. Однажды попробовал бизнес-такси, но полчаса в пробке без выделенки для обычных такси меня добили — это не моё.

Мне нравилось быть этаким «Гаруном аль-Рашидом», наблюдать за жизнью города, оставаясь невидимым. Мои коллеги по бизнесу, риэлторы (прикупил немного столичной недвиги), а также внезапно объявившиеся дальние «родственнички», одноклассники и первые любови — меня явно не понимали.

Настю я тоже не баловал и возможно, поэтому наши отношения и продлились относительно  долго. Даже брал ее домой, в модную тогда ближневосточную страну, от которой все были в большом восторге.

Настя была была неопытной, я — уже не тем, кто может дать страсть. Но мы подарили друг другу что-то круче: заботу, доверие и ту самую искренность, которую в большом городе днём с огнём не сыщешь. Эта история жёстко напомнила: жизнь ломает стереотипы, а настоящая красота — не в титулах, а в чистоте сердца.

 Её родители были сначала в шоке. Особенно отец — моложе меня, но выглядел чуть ли не ровесником. Я ведь всегда на спорте и почти всегда на ЗОЖе. Вот Друг Сашка переболел серьёзной гадостью, потолстел килограммов на 50, а меня Бог миловал.

В итоге ее родители  приняли всё с пониманием, но в гости не приезжали.

Расстались мы красиво, без драмы. Я аккуратно подвёл Насте хорошего, денежного пацана, а её семье инкогнито помог с бизнесом, который уже почти загнулся.

Иногда быть хранителем — это не ограждать от соблазнов, а учить видеть истинные ценности. Вот такой, понимаешь, лайфхак от деда.

2028 год.

Анастасия. Информация от упомянутой в тексте Анастасии, взята из открытых источников. Агент Службы Хроно-Интеграции (ИИ-Ассистент ;-уровня 3964)

Мое детство было похоже на спелый, сладкий персик – сочное, золотое, полное света и родительской заботы. Как и моя родная страна. Мы жили в хорошей семье в одной из тех республик, что когда-то были частью Великой страны, а к моему рождению уже стали независимыми. Мир был надежным и предсказуемым, пока мне не исполнилось шесть.

А потом в наш дом ворвалась война.

В центре страны что-то намутили, закрутили вихрь политических страстей, с которым не согласился весь Восток. Моя земля захотела дышать самостоятельно. Но центр с этим не согласился. Вместо слов в ход пошли бомбы. Идиллический мирок треснул, как стекло.

Память выхватывает обрывочные картинки: испуганные глаза матери, суровое, внезапно постаревшее лицо отца, срочные сборы. Мы бежали подальше от столицы региона, в глухую провинцию, где гул самолетов был не так слышен. Папе, техническому гению, много лет пришлось прятаться, как затворнику, от возможной мобилизации на войну. Спасало лишь то, что он виртуозно работал с новыми технологиями и мог обеспечивать нас из своей добровольной крепости-ссылки.

А мама… Мама преобразилась. Из уютной хозяйки дома она превратилась в пламенную активистку, яро поддерживающую новую власть. За нашим столом теперь гремели не детские смешки, а жаркие, почти враждебные споры между ней и отцом. Их любовь дала трещину, и в нее задувал ледяной ветер реальности. Война разделила и многие другие семьи. Иногда и пожёстче.

Старшая сестра, недолго думая, с мужем укатила в ту самую Большую страну на севере, что манила стабильностью и возможностями. И, надо отдать ей должное, устроилась там на удивление хорошо.

А я… я искала красоту. В этом хаосе она казалась мне единственной константой, доказательством того, что жизнь продолжается. В 2027-м я, к своему удивлению, выиграла местный конкурс красоты. А в 2028-м мои крылья окрепли настолько, что я полетела в столицу той самой, теперь родной Большой страны – на  конкурс-отбор «Мисс-28».

И я прошла этот адский конвейер. Меня проверяли на прочность, как металл: рост (ровно 165, ни сантиметром меньше!), чистая кожа без следов татуировок и тело без хирургического вмешательства. Меня крутили на показах, допрашивали на интервью, а скауты липли, как мухи на мед. Но во мне говорила кровь: наш край порожняк не гонит. Я шла до конца.

Но я не выиграла. Нифига. Победительницы были отполированы, как стразы на их диадемах, и пахли дорогими духами и блатом. Но именно там, за кулисами, среди суеты и нервных улыбок, я встретила Его.

Он был старше меня в три раза. И нет, я никому и никогда не посоветую такого. Это была не закономерность, а лотерея, в которой мне невероятно повезло. В его внимании не было наглости, во взгляде – оценивающего цинизма. Он был умудренным, начитанным, и его забота была ненавязчивой, как теплый плед в прохладный вечер. Он не осыпал меня подарками, но был щедр на впечатления: мы объездили полмира. Мы могли часами болтать обо всем на свете – от межпланетных полетов до поэзии Серебряного века, и я почти не чувствовала пугающей разницы в возрасте. Он был моим убежищем, моим университетом и моей первой большой любовью.

Но все течет, все меняется. Года через три его ладони стали реже искать мои, а в голосе появилась отдаленная, вежливая прохлада. Он начал отдаляться тихо, почти незаметно, как отплывает от берега бесшумная лодка. И я осталась на берегу одна, с ощущением легкой тоски и пониманием, что ничего уже не вернуть.

И тогда на моем пути возник Артем. Яркий, уверенный, пахнущий деньгами и успехом маклер. Он был полной противоположностью Ему – громкий, напористый, живущий здесь и сейчас. Он зарабатывал фантастически хорошо и готов был осыпать меня всем, чего я пожелаю. Но его условие повергло меня в ступор: «Зачем тебе работать? Твоя работа – быть моей женой. Kinder, K;che, Kirche – почти три «К», как у кайзера».

Его мир был тесен, как изящная, но душная клетка. Мне предложили роль украшения, красивого приза, и это ранило глубоко-глубоко. Мы продержались пару лет, но моя душа рвалась на свободу, к самореализации. Мы расстались. Без скандала, но с ощущением глубокой нестыковки наших вселенных.

Я вернулась в родной город, который уже залечил раны войны и пытался жить дальше. Устроилась администратором в стильное караоке – весело, ярко, люди вокруг, музыка. Снова стала изредка участвовать в конкурсах красоты, но уже без былого азарта – скорее, для себя. У семьи наладился бизнес, и жизнь, наконец, начала набирать обороты мирной, нормальной жизни.

Теперь, оглядываясь назад, я думаю о Нем без боли. Остались только теплые, выцветшие на солнце воспоминания, как дорогая открытка из далекой страны. Он не разбил мне сердце, не оставил шрамов. Он оставил правильный опыт. Опыт того, каким может быть мужчина, какой – настоящая забота, и какой я хочу видеть свою жизнь – большой, яркой и самостоятельной, где я не трофей и не украшение, а главный автор своего счастья.

1992 год. Лето. Пекло. 

Мой друг Сашка, с присущим ему талантом уговаривать на самое безумное и не особо нужное, втянул меня в эту авантюру — практически украл на войну в одну из тех самых бывших окраинных республик недавно еще Великой Страны. Помню, как проезжали через самый северный город-миллионник, через известного тележурналиста— того самого, что вещал «с секундами» в кадре.  Скурвился он потом, слышал....

Я быстро усвоил простую истину: военное дело — оно лёгкое. А вот воевать —  сложно. Но наши с Сашкой воинские университеты ограничились полутора месяцами сидения в пыльных окопах. Стрелять так ни разу и не пришлось, зато приколов и абсурда было куда больше, чем настоящего ужаса.

Особенно веселили казаки. От тотального безделья их буйная натура рвалась наружу. Бывало, накидаются самогону, рожи становятся багровыми, как знамёна, и давай на бруствере, в полный рост, отплясывать гопака — мол, смотрите, вражины, какие мы лихие! Или возьмут в голову на нейтралке яблок нарвать — там, мол, слаще. Лезут. Из пятерых обратно возвращаются трое, а двое остаются там, подорвавшись на минах… Жестокая эта шутка была.

Но самый запоминающийся аттракцион случился на отъезде. Цивильным путём выбраться было нереально: поезда мчались с наглухо запертыми дверями, иногда даже не сбавляя ходу у платформ. А делать нам там уже было абсолютно нечего — после мощного и эффектного выхода одного Генерала настало полное замирение.
Нас повёз в аэропорт один уважаемый там человек. Начальник аэропорта, щупая толстую папку наших несуществующих документов, только развёл руками: «Ребята, я не могу вас посадить. Вы никто, и звать вас никак». И тогда наш провожатый — а это был никто иной, как бывший майор Костюк, тот самый, что брал меня ещё по молодости на деле, а теперь щеголял с позывным «Кудрявый», — набрал номер того самого Генерала. И я своими ушами слышал его рёв в трубку, от которого у самого начальника аэропорта побелел китель: «Этих посадить!».

Последнее препятствие рухнуло. Посадили. Санька летел в салоне, как белый человек, а я — на каких-то деревянных ящиках с надписями «Осторожно!» в самом хвосте самолёта. Но долетели, впрочем, нормально.

Я вынес из той странной войны одно простое правило, которое оказалось важнее всех уставов: главное на войне — не умение метко стрелять и прочие профессиональные премудрости. А умение очень быстро бегать и хорошо копать. Скорость ног и искусство маскировки. Вот что по-настоящему спасает.

Сашка