Земля за пределами удара. А. Бирс

Амброз Бирс

Земля за пределами удара

(По методу Свифта, за которым следовал Вольтер, и за которыми следовало множество других)

В отражении трех зеркал: Пророчество о пепле, которого не заметили.

Предисловие переводчика.

Перед вами — абсолютная премьера в истории русскоязычной литературы.

Фантастический сатирический цикл Амброза Бирса «Земля за пределами удара» («The Land Beyond the Blow»), опубликованный в первом томе его Полного собрания сочинений в 1909 году, переведен и публикуется на русском языке впервые.

Перед нами предстает не привычный Бирс — автор мрачных готических рассказов, а Бирс-философ, создавший одну из самых едких, безжалостных и пророческих антиутопий двадцатого века.

Чтобы в полной мере осознать масштаб этой литературной находки, на нее необходимо взглянуть через систему трех временных зеркал: сквозь оптику 1900-го, 1945-го и 2026-го годов.

Зеркало первое: 1900 год.

Рождение яда.

Амброз Бирс пишет этот текст на рубеже веков, в эпоху Belle ;poque — «Прекрасной эпохи» слепой веры в бесконечный технический прогресс, триумф демократии и гуманизм буржуазного общества.

Находясь на пике своего таланта, Бирс, ведомый своим легендарным, бритвенно-острым цинизмом, совершает интеллектуальный теракт против этой всеобщей эйфории.

Используя классический метод Свифта и Вольтера, он отправляет своего героя в путешествие по перевернутым мирам.

За фасадом вымышленных стран — голампийцев, лалугвампов и тамтонианцев — Бирс с хирургической точностью препарирует скрытые пороки своей эпохи: рождение агрессивных рабочих профсоюзов, циничные махинации финансовых монополий, предвыборное безумие партийных боссов (прячущих трупы кандидатов в ледники) и тотальный паралич судебной системы, погрязшей в адвокатской лжи и симуляциях безумия.

Для 1900 года этот текст казался лишь маргинальной, злой сатирой Короля Цинизма, высокомерным вызовом общественному мнению, который американские издатели предпочли поскорее забыть.

Зеркало второе: 1945 год.

Исполнение приговора.

В финальной главе трактата — «Для Абконда» — Бирс совершает поразительный хронологический прорыв, перенося действие в 46-й век.

Исследователи далекого будущего проводят археологические раскопки на месте навсегда погибшей и стертой с лица земли американской цивилизации.

И здесь автор с пугающей, мистической точностью называет роковую дату краха Нового Света — 1945 год.

Для Бирса в 1909 году это была лишь случайная цифра из будущего.

Но для нас, вглядывающихся во второе зеркало, 1945 год — это точка тектонического разлома человеческой истории.

Это год Ялтинской конференции, падения Берлина, Хиросимы и Нагасаки, год, когда планета действительно балансировала на грани полного небытия, а старый мир предков рухнул, чтобы переродиться de novo.

Фантазия Бирса о том, что в 1945 году чудовищный ледник сотрет Пик Пайка, Денвер и Буффало, превратив долину Миссисипи в голую скалу, а расы «пьюков», «крэкеров» и «кунов» вымрут от желтой лихорадки, оборачивается пророческой метафорой глобального пепелища, из которого человечество вышло совершенно иным.

Зеркало третье: 2026 год.

Отрезвление.

Сегодня, вглядываясь в третье зеркало, мы с удивлением обнаруживаем, что столетняя сатира Амброза Бирса бьет по нервам дню сегодняшнему.

Протекционистский абсурд Королевства Тортуга, где международная торговля объявлена «пиратством», а иностранные корабли осыпают «вонючими горшками с гнилью», сегодня выглядит как неприкрытое зеркало современных санкционных войн, таможенных блокад и концепций экономического суверенитета.

Описание «Трудланда», где тотальная власть олигархических трестов и монополий уничтожила мелкий бизнес ради снижения издержек, с пугающей точностью рисует ландшафт современной эпохи мегакорпораций, цифровых платформ и экосистем, подмявших под себя рядового потребителя.

То, что Бирс в начале XX века считал гротескным преувеличением, в 2026 году стало нашей повседневной, будничной реальностью.

Перевод этого монументального цикла выполнен с сохранением тяжелой, академичной, подчеркнуто строгой викторианской интонации оригинала.

Сатирический эффект Бирса строится именно на этом контрасте: дикие, абсурдные законы, людоедские обычаи и картины планетарной гибели описываются сухим, протокольным языком научных рапортов и передовиц.

Финальный аккорд, когда грандиозные исторические открытия 46-го века внезапно обрываются из-за того, что голодный король Абконд Кроузии просто вовремя не получил свой десерт, ставит идеальную, горькую точку в этой панораме человеческого тщеславия.

Эта публикация возвращает русскому читателю подлинного Амброза Бирса, чья злая ирония сквозь систему трех зеркал звучит сегодня не как забытый голос прошлого, а как суровое и предельно актуальное предупреждение.


Андрей Меньщиков





Часть I. Сыны Прекрасной Звезды

ТОЛПА МУЖЧИН усердно помогала проведению собачьей драки. Сцена представляла собой неописуемый хаос и сумятицу. В самом центре этого безумного столпотворения псы, едва различимые в густом облаке поднятой пыли, катались, переворачивались, выли, визжали и яростно рвали друг друга со страшной, тошнотворной жестокостью. Окружавшие их едва ли менее свирепые мужчины громко кричали, ругались, наносили удары, подбадривали животных шипящими звуками и угрожали ужасными формами смерти и погибели любому, кто пытался положить конец этому бою. Оказавшись в самой гуще этой безжалостной черни, я изо всех сил пытался пробиться к какому-нибудь тихому и безопасному месту, когда огромный, наглый хулиган, намеренно преградив мне дорогу, процедил сквозь зубы с явной издевкой:

— Я так погляжу, приятель, ты тут по чужим карманам работаешь?

— Вы лжец! — горячо выкрикнул я в ответ.

Это и было всё то провокационное оскорбление, которое, насколько я помню, я успел нанести.

***

Когда сознание наконец вернулось ко мне, солнце уже стояло высоко в зените, однако свет его был тусклым и имел то неопределимое, мертвенно-бледное и пугающее качество, которое обычно наблюдается во время частичного солнечного затмения. Само светило казалось непривычно маленьким, словно оно находилось на неизмеримо большем расстоянии от земли, нежели обычно. С большим трудом поднявшись на ноги, я огляделся по сторонам. Я находился на открытом пространстве посреди странных деревьев, росших на пологом склоне горного хребта, чья вершина с одной стороны была полностью скрыта полосой пугающего розового тумана, а с другой — уходила ввысь пиками, сверкающими вечным снегом. Огибая подножие хребта на расстоянии двух или трех миль, несла свои воды широкая река, а за ней простиралась почти идеально ровная равнина, уходившая к самому горизонту, усеянная аккуратными деревнями, фермерскими домами и явно находившаяся в состоянии высокой степени аграрной обработки.

Всё вокруг было абсолютно незнакомым во всех проявлениях. Деревья не были похожи ни на одно растение, которое я когда-либо видел или даже мог себе вообразить: их стволы были преимущественно серого цвета, а листва состояла из длинных, тонких нитей, поразительно напоминавших человеческие волосы, причем во многих случаях эти пряди были достаточно длинными, чтобы доставать до самой земли. Трава вокруг была совершенно необычной, и я не мог заметить, чтобы где-то преобладал зеленый цвет, столь привычный для растительности нашего мира. Насколько хватало взгляда, здесь не было ни привычной травы, ни сорняков, ни цветов; вся земля была ровно покрыта своего рода лишайником глубокого синего оттенка. Вместо этого огромные массивы голых металлов выступали то здесь, то там прямо из почвы, а над моей головой на склоне горы вздымались высокие утесы из того, что казалось чистой бронзой, прорезанной жилами латуни.

Никаких животных не было видно, но несколько птиц, столь же необычных по своему виду, как и окружающий ландшафт, беззвучно скользили в воздухе или сидели на выступах металлических скал. Я говорю «скользили», поскольку их полет не был настоящим полетом: их крылья представляли собой голые безволосые перепонки, наглухо прижатые к бокам, и птицы не совершали ими никаких движений. Птица была, так сказать, подвешена в воздухе и двигалась вперед за счет быстрых и резких толчков пары огромных перепончатых лап, в точности так, как утка продвигает себя в водной стихии. Все эти чудеса не вызвали во мне ни удивления, ни даже мимолетного любопытства; они казались мне совершенно естественными для этого места. Единственное, что по-настоящему привлекло мое внимание, — это очертания монументального моста, который виднелся в нескольких милях выше по течению реки. Именно в ту сторону, прочь от бесплодных и мертвых утесов, к населенной равнине, я и направил свои стопы.

Для полного ознакомления с историей моей жизни и приключений в Могон-Зваире (Mogon-Zwair), а также для детального изучения этой страны, ее народа, их нравов и обычаев, я вынужден отослать благородного читателя к публикации моей будущей книги, которая ныне готовится к печати под названием «Ослепший глаз». В этом же кратком очерке я могу привести лишь те немногие партикулярные детали, которые кажутся мне наиболее поучительными именно в силу своего разительного контраста с нашей собственной цивилизацией.

Жители Могон-Зваира называют себя голампийцами (Golampis), что на их языке означает «Сыны Прекрасной Звезды». Физически они чрезвычайно похожи на нас, будучи во всех отношениях равны самым чистым и благородным представителям кавказского (белого) типа. Их волосы, однако, имеют куда более широкую и безумную цветовую палитру: на головах голампийцев можно встретить волосы абсолютно любого оттенка, известного нашей науке, и даже такие цвета, которые человеческий глаз едва способен воспринять, но которые кажутся им удивительно яркими и блестящими. Собрание голампийцев с их непокрытыми головами поразительно напоминает цветущий, изысканный сад, где нет ни одного похожего цветка. Они не носят абсолютно никакой одежды, за исключением редких декоративных элементов ради простого украшения, и полностью игнорируют любую защиту тела от непогоды, напоминая в этом древних греков или японцев недавнего прошлого. Мне так и не удалось заставить их понять, что одежда должна носиться по тем соображениям морали, по которым её принято носить в нашем обществе. Те наши понятия о деликатности и утонченности, которые, по нашему твердому убеждению, отличают человека от низших животных и которые, по мнению наших самых проницательных и благочестивых мыслителей, служат прямым доказательством нашей тесной связи с Творцом, голампийцы искренне считают признаком глубокого варварства.

Среди этого удивительного народа некоторые идеи, которые у нас циркулируют лишь в виде бесплодных банальностей и презираемых прописных истин, получили самое прямое, практическое применение в повседневных делах. Например, они свято и непоколебимо верят — наряду с самыми мудрыми, честными и опытными представителями нашей собственной расы, о чем мы подробно поведаем далее, — что богатство не приносит человеку счастья, являясь на деле величайшим несчастьем и абсолютным злом. Исходя из этой догмы, даже самые невежественные и порочные из них никогда не станут тратить силы на то, чтобы копить или сохранять имущество. Любой богатый голампиец неизменно воспринимается обществом с глубоким презрением и подозрением; его сторонятся все добрые и уважаемые граждане, а сам он находится под постоянным и строгим надзором полиции. Привыкший к миру, где богатый человек окружен почетом, уважением и признанием за свои добродетели и мудрость (что наглядно проявляется хотя бы в его собственных протестах против бремени богатства, от которого он, впрочем, почему-то никогда не спешит избавиться), я поначалу был глубоко уязвлен, видя то наглое и жестокое отношение, которое голампийцы выказывали этому классу людей. Дело доходило до прямых актов личного насилия: популярным народным развлечением на улицах было швыряние в богачей медными монетами. Сами эти несчастные жертвы затем усердно и осторожно подбирали монеты с земли и уносили с собой, тем самым лишь увеличивая свое позорное бремя и делая себя еще более легкой мишенью для общественного недовольства.


Часть II. Экономика праздности и культ Смерти

Когда образованный и умный голампиец замечает, что его личное состояние начинает чрезмерно разрастаться, он немедленно принимает меры, дабы избавиться от излишков богатства с помощью одного из множества общепринятых методов. Один из них я только что описал; другой способ заключается в том, что он отдает свои деньги тем представителям своего же класса, которые не имеют достаточных средств для покупки полезной работы и в силу этого обречены на праздность. Праздность голампийцы считают величайшим и самым разрушительным из всех зол. «Праздность, — пишет один из их знаменитых авторов, — есть дитя нищеты и мать всеобщего недовольства»; а другой великий мыслитель заявляет: «Ни один человек не должен оставаться без дела; ленивый всегда работает на своих врагов».

В полном соответствии с этими высокими идеями голампийцы — за исключением самых невежественных и порочных слоев — почитают труд за высшее благо и роскошь. Человек, которому настолько не повезло, что у него нет денег купить себе полезную работу в какой-нибудь процветающей индустрии, скорее согласится заниматься абсолютно бессмысленным трудом, нежели останется без дела вообще. На дорогах страны Могон-Зваир нередко можно встретить сотни мужчин, которые усердно носят воду ведрами из реки и с помощью сложных систем труб выливают её в рукотворные каналы, откуда она самотеком возвращается обратно в реку. Часто можно видеть, как люди таскают огромные камни или глыбы металлов из одной кучи в другую, а когда вся масса перенесена, они точно так же принимаются перетаскивать её обратно, и этот процесс продолжается до тех пор, пока ночная темнота не положит конец их трудам. Этот вид деятельности, разумеется, не приносит человеку того глубокого морального удовлетворения, которое рождается из осознания полезности своего труда, и благородные граждане никогда им не занимаются, если у них есть хоть малейшая финансовая возможность нанять кого-то, кто продаст им право на настоящую работу. Плата, которую рабочие сами обычно вносят своим нанимателям за привилегию трудиться на их объектах, составляет от трех до шести балуканов в день. Это утверждение может показаться моему читателю невероятным, но я торжественно заверяю, что мне доводилось видеть плохих работников или слабых женщин, которые платили за право на труд до восьми балуканов; более того, истории известны случаи, когда доходы мужчин настолько перерастали их самые отчаянные траты, что они умоляли о праве платить еще больше.

Поскольку труд является роскошью, доступной в полной мере лишь тем, кто находится в цветущих финансовых обстоятельствах, бедные слои населения стремятся к нему с еще большей яростью и страстью — не только потому, что они лишены его, но и потому, что труд является главным символом респектабельности в обществе. Многие из них покупают себе право на работу в кредит под огромные проценты и в итоге оказываются полностью разорены своими жесткими кредиторами. Одна бедная женщина со слезами на глазах жаловалась мне, что ее супруг спустил все их скромные сбережения (рылаты), которые он смог скопить, на покупку права работы на самых дорогих и элитных фабриках, в то время как сама она и дети были вынуждены довольствоваться дешевым и грубым трудом: они целыми днями бегали вокруг старой повозки на маленьком поле, которое один добрый фермер разрешил им использовать для этой цели. Позже я узнал, что этот непутевый муж полностью промотал все деньги, которые ему удалось занять или выпросить, купив шесть дорогих билетов, дававших право на несколько дней тяжелого труда по уборке сена на чужой ферме. Неделю спустя я встретил его на дороге: он был полностью сломлен, его конечности дрожали, а походка была неверной и шаткой. Было очевидно, что он страдает от жестокого переутомления. Когда я остановился у обочины, чтобы заговорить с ним, мимо как раз проезжала телега, доверху нагруженная сеном. Бедняга уставился на нее голодным, волчьим взглядом, крепче перехватил свои вилы и тяжело подался вперед, провожая уходящий груз прерывистым дыханием и не обращая внимания на мои расспросы. В ту же ночь он был арестован полицией, обливающийся потом, прямо на месте совершения преступления: он незаконно и тайно пробрался на чужой склад, бесплатно разгрузил телегу с сеном и уложил его в амбар владельца. Он был предан суду, признан виновным и приговорен к шести месяцам строгого содержания в «Доме Праздности».

Вся страна буквально кишит криминальными бандами бродяг, которых здесь называют strambaltis. Эти люди бродят по фермам и деревням, выпрашивая работу во имя милосердия. Часто они передвигаются большими группами, до дюжины человек в каждой, и фермеры просто не осмеливаются отказать им. Прежде чем владелец успевает вызвать полицию, эти бродяги успевают выполнить огромный объем самой полезной и тяжелой работы на его полях и уйти без оплаты. Один заслуживающий доверия агроном уверял меня, что его личные убытки за один только год от этих налетов тружеников составили не менее семисот балуканов! Почти на каждой ферме хозяева вынуждены содержать за свой счет сильные отряды вооруженной охраны, чтобы предотвратить эти трудовые бесчинства, но охранники часто оказываются не в силах сдержать напор толпы, а подчас и вовсе предают доверие хозяев, тайно работая по ночам на его полях вместе с бродягами.

Голампийское жречество во все века публично провозглашало переутомление смертным грехом и объявляло бесполезный и очевидно безвредный труд — такой, как ношение воды ведрами из реки — прямым и вопиющим нарушением божественного закона. Впрочем, мне так и не удалось найти в их священных книгах ни одного текстового подтверждения этой догмы. Однако совсем недавно в стране возникла новая радикальная секта, которая объявила, что поскольку любой труд приносит человеку радость и удовлетворение, то в этой жизни он является глубоко аморальным и порочным занятием. Эта догма, разделяемая многими самыми учеными и святыми мужами, стремительно распространяется по стране и превращается в мощную политическую силу. У этой секты нет ни церквей, ни храмов, поскольку ни одно здание не может быть возведено без греховного труда. Ее члены живут в естественных пещерах и питаются исключительно дикими корнями и ягодами, которые можно легко собрать в лесах, благо природа производит их в огромном изобилии, хотя на вкус они чрезвычайно неприятны. Эти Gropoppsu (как называют себя члены секты) проводят большую часть своего времени, сидя на солнце со скрещенными руками и созерцая собственные пупки. С помощью этой суровой аскезы они надеются заслужить в качестве награды вечность непрерывного, тяжелого труда в загробной жизни.

Голампийцы являются в высшей степени религиозной и набожной расой. Среди них вряд ли найдется хоть один человек, который не исповедовал бы хотя бы одну религию. Почти все они в определенном смысле являются политеистами: они признают существование верховного, благого и милосердного божества под тем или иным именем, но при этом все они свято верят в существование подчиненного, злого и смертоносного демона, чье имя они никогда не произносят вслух на своих публичных ритуалах, а само место его обитания считается страшным богохульством. Я глубоко убежден, что то исключительное благоговение, с которым голампийцы относятся к этому существу, представляет собой не что иное, как древний культ умилостивления дьявола. Без сомнения, этого злого демона они боятся настолько сильно, что его умилостивление является одной из самых серьезных и важных задач их земного бытия. Его боятся сегодня ничуть не меньше, чем в прежние, древние времена, но ныне его культ лишен былой открытой ненависти, и некоторые граждане относятся к нему с искренним, благочестивым почтением.

Чрезвычайно интересно наблюдать за тем огромным местом, которое занимает в голампийском обществе практика религиозных преследований со стороны властей. Их правительство представляет собой чистую теократию: все министры и ключевые чиновники в каждом департаменте государственного контроля принадлежат исключительно к жречеству господствующей церкви. В Могон-Зваире повсеместно и твердо верят, что преследование еретиков, даже если оно доходит до лишения их жизни, в конечном итоге приносит огромную духовную пользу той самой душе, которая подвергается этим мучениям. Эта вера настолько глубоко укоренилась в умах, что она даже кристаллизовалась в популярную народную пословицу, которую невозможно адекватно перевести на наш язык, но общий смысл которой сводится к тому, что «мученики удобряют почву религии, проливая свою кровь». Действуя в полном соответствии с этой логикой и будучи ведомы исключительно чувством государственного долга и совести, жрецы-правители без малейшей жалости обрушивают репрессии на тех своих подданных, чьи религиозные убеждения расходятся с официальной догмой. Они арестовывают еретиков на основании простых анонимных доносов, бросают их в глубокие, сырые и зловонные казематы, подвергают самым изощренным и чудовищным пыткам и в конце концов казнят. Те провинции, в которых позиции официальной церкви слабы, время от времени подвергаются настоящим карательным набегам со стороны регулярной правительственной армии: солдаты опустошают земли, жгут дома и предают огню и мечу целые города. Этот плачевный результат, однако, вовсе не подрывает веру народа в святость этой практики и полностью сообразуется с благочестивыми намерениями властей, которые стремятся быть «жестокими ради блага жертв». Единственное, что подчас портит эту благодетельную статистику преследований — это то, что многие слабые духом еретики трусливо спасают свои тела от мук, прилюдно отрекаясь от своих убеждений.
Имея в памяти те ужасные мучения, которые один голампийский чиновник незадолго до этого обрушил на население одного восставшего города, я однажды набрался дерзости и попытался выразить ему свой протест против столь страшного объема страданий, указав, что подобные меры кажутся мне излишними и неразумными.

— Неразумными и излишними они, возможно, и были, — спокойно ответил он, — и я готов признать, что тот результат, которого я ожидал от этой акции, так и не был достигнут. Но почему вы говорите о каком-то „огромном объеме страданий“? Я действительно подверг этих людей пыткам, но сделал это самым простым и обыкновенным способом — приказал содрать кожу с ног тысячи человек.

— Вот именно! — воскликнул я. — Вы содрали кожу с ног тысячи живых людей!

— Ну и что с того? — искренне удивился он. — Разве эта тысяча, или десять тысяч, или вообще любое количество страдающих людей способны испытать в своей массе больше мук, чем один-единственный человек? Мужчине могут сломать ногу, вырвать ногти, а затем прижечь раны раскаленным железом. Вот это и есть страдание, и этот эффект абсолютно реален. Но в точной математической логике нет такого понятия, как „сумма страданий“. Ни один человек не способен физически испытать чужую боль. Подумайте об этом здраво, мой дорогой сэр. Каким образом вы можете прибавить страдание одного человека к страданию другого? Эти величины не подлежат сложению. Каждая боль сугубо индивидуальна и никак не влияет на соседа. Предел страданий, который вообще способна породить человеческая изобретательность — это тот максимум муки, который способно выдержать и перенести одно конкретное человеческое тело, пока в нем теплится жизнь.

Я был полностью сокрушен этой логикой, но в душе так и не смирился.

Голампийцы свято и непоколебимо верят в одну поразительную догму. Они убеждены, что истина сама по себе обладает неким внутренним бессмертием и могуществом, которое всегда гарантирует ей полную победу над любой ложью; что доброе имя человека никогда не может быть окончательно запятнано или разрушено клеветой, но, подобно звезде, начинает сиять лишь ярче от проходящей мимо тени; и что порок всегда абсолютно бессилен против чистой добродетели. Из этих благородных тезисов их великие писатели вывели сотни изящных афоризмов, один из которых я могу привести здесь в дословном, хоть и нерифмованном переводе:

Человек, чье дело правое, имеет три руки,
Тот же, чья совесть сгнила от греха,
Будет раздет и заперт в железную клетку.

Будучи глубоко наставлены в этих верованиях, голампийцы пришли к логическому выводу, что говорить правду, избегать клеветы, творить справедливость и воздерживаться от порочных поступков — занятие совершенно излишнее и пустое. «Практика обмана, мошенничества, угнетения и аморальности, — рассуждают они, — неспособна нанести добродетели ни малейшего вреда, но при этом она чрезвычайно приятна для ума и выгодна для кошелька. Зачем же обременять себя суровым самоограничением, если оно не приносит человеку никакой личной выгоды?» Из-за этих перевернутых взглядов голампийцы, насколько мне удалось за ними понаблюдать, являются самыми отъявленными, изощренными лжецами, мошенниками, ворами и негодяями, которые когда-либо оскверняли своим существованием эту планету.

Именно поэтому я испытал чувство невыразимой радости, когда получил официальное уведомление о том, что Высший суд признал меня виновным в государственном преступлении и приговорил к вечному изгнанию в соседнюю страну Лалугнан (Lalugnan). Моя вина заключалась в том, что я однажды опрометчиво заявил в публичной дискуссии, будто считаю логическую последовательность самым отвратительным из всех человеческих пороков.


Часть III. Интервью в Лалугнане

Страны Могон-Зваир и Лалугнан имеют несчастье граничить друг с другом, будучи разделены лишь условной линией на карте, и в силу этого обстоятельства их народы питают друг к другу глубокую, яростную и непримиримую ненависть. Из-за этого каждое государство практикует весьма оригинальный метод борьбы: оно высылает своих самых опасных политических преступников на территорию соседа. Прибыв на место изгнания, эти изгои обычно немедленно окружаются величайшим почетом, получают высшие награды, а подчас и вовсе возводятся властью в самые значительные государственные должности при дворе местного суверена. Именно поэтому в Лалугнане я был встречен с величайшим гостеприимством и не встретил ни малейших препятствий для продолжения моих исследований в области истории и интеллектуальной жизни этого поразительного народа. Лалугвампсы (Lalugwumps) — столь необычная и парадоксальная раса, а сама их страна настолько полна чудес, что любые впечатления путешественника навсегда врезаются в его память, и ему потребовался бы целый остаток жизни, чтобы детально описать наблюдения хотя бы одного года. В этом очерке я коснусь лишь пары черт их национального характера — тех самых, которые наиболее разительно отличаются от наших собственных.

С поразительным легкомыслием, которое делает им мало чести, лалугвампы полностью и категорически отрицают бессмертие человеческой души. За всё время моего пребывания в этой стране мне удалось встретить лишь одного-единственного человека, который искренне верил в концепцию «жизни после смерти». Сами лалугвампы, которые по своей природе являются жестокими каннибалами, обычно говорили о нем с презрительной усмешкой: «У этого парня все мысли ушли ниже желудка» — фраза, которой они выражали свое отношение к утешительной доктрине загробного возмездия. Стоит, впрочем, признать, что этот единственный истинно верующий гражданин имел весьма незавидную судьбу: в ранней юности в его голову случайно угодил огромный кусок раскаленного камня, выброшенный при извержении вулкана, вследствие чего он лишился значительной части своего головного мозга.

Я не могу лучше передать всю суть и масштабы этого лалугвампского заблуждения, нежели пересказав мою беседу с одним из высших чиновников королевского двора — человеком, чьи глубокие познания в области древностей, наряду с его великими заслугами перед престолом в деле точного вычисления нормального радиуса кривизны кошачьих когтей, возвели его на самую вершину политического влияния. Его имя было Гнармаг-Зот (Gnarmag-Zote).

— Вы пытаетесь утверждать передо мной, — говорил он, — будто душа нематериальна. Но материальность — это единственное качество, благодаря которому мы способны получать знания о вещах с помощью наших органов чувств. То, что нематериально — тождественно тому, чего не существует в природе. Каким же образом, в таком случае, мы можем знать хоть что-то о вашей душе?

Поняв, что он неверно истолковывает мою философскую позицию, я решил оставить этот аргумент и перевел дискуссию в иную плоскость.

— Подумайте, — сказал я, — о природе человеческой мысли. Вы ведь вряд ли станете называть мысль материальной субстанцией, но при этом все мы прекрасно знаем, что мысли существуют реальным образом.

— Я прошу прощения, — сухо ответил Гнармаг-Зот, — но мы вовсе не знаем этого. Мысль не является вещью, и в силу этого обстоятельства она не может существовать в том смысле, который вы вкладываете в это слово. Мышление — это не субстанция, а лишь результат действия головного мозга, в точности так же, как слово „скорость“ является лишь термином для обозначения результата быстрого бега лошадиных ног. Но разве вы станете утверждать, будто скорость существует сама по себе, отдельно от бегущих ног, которые её порождают? Является ли скорость вещью?

Я уже готов был озвучить свой ответ, когда заметил старого человека, который медленно приближался к нам с низко опущенной головой, пребывая очевидно в состоянии глубокого, невыносимого горя. Поравнявшись с нами, он поприветствовал моего высокопоставленного собеседника в соответствии с лалугвампским этикетом: полностью высунул язык изо рта и медленно покачал им из стороны в сторону. Гнармаг-Зот вежливо признал эту учтивость, плюнув на землю, и старик с тяжелым вздохом опустился на паркет прямо у ног министра.

— О, Превосходительный Сэр! — произнес он со слезами на глазах. — Я только что потерял свою любимую супругу, умершую в страшных муках, и ныне нахожусь в самом меланхоличном и черном расположении духа. Вы, чья мудрость превзошла все пороки древних и исторгла у природы тайну кривизны кошачьих когтей, умоляю вас, пролейте хоть несколько лучей вашей философии на душу старого человека. Скажите, что я должен сделать, дабы заглушить это невыносимое горе?

Благородный читатель может легко вообразить всю степень моего глубокого изумления, когда Гнармаг-Зот с абсолютным спокойствием и серьезностью ответил:

— Убей себя.

— Помилуйте! — вскричал я, не выдержав. — Неужели вы станете советовать этому несчастному бедняку столь поспешно броситься в бездну полного забвения — раз уж вы сами убеждены, что после смерти человека не ждет ничего, кроме небытия?

— Акт, который я ему советую, — ледяным тоном ответил Гнармаг-Зот, — вовсе не является поспешным.

— Но ведь смерть, — настаивал я, — чем бы она ни являлась на деле, есть окончательный конец всего. Этот старик ныне действительно страдает от горя, которое кажется ему невыносимым. Но пройдет несколько дней, неделя-другая, и эта боль утихнет, превратившись в тихую, выносимую меланхолию. Он вернется в круг своих преданных друзей, к привычным занятиям, к радостям бизнеса, к изучению наук и кулинарному искусству. Зачем же из-за кратковременной скорби он должен полностью лишать себя всех радостей будущего?

Гнармаг-Зот посмотрел на меня с чувством глубокого сострадания к моему скудоумию.

— Мой дорогой друг, — мягко произнес он. — Вы, как и все жители вашей страны, из которой вас столь справедливо изгнали, свято убеждены, будто жизнь сама по себе является благом. Но это величайшее заблуждение. Сумма всех бремен и мизерий в любой жизни (а в Лалугнане особенно) всегда превышает сумму редких удовольствий. Жизнь, в которой страдание является постоянным правилом, а мимолетное счастье — лишь редким исключением, по самой своей природе глубоко порочна. В смерти же нет абсолютно никакого дискомфорта, поскольку она представляет собой полное, абсолютное небытие и аннигиляцию. Умирая, человек полностью теряет всё свое счастье вместе со всеми своими скорбями, но при этом он физически неспособен осознавать эту потерю. Смерть забирает у него само желание и способность испытывать нужду в счастье, и в силу этого она не может быть злом. Это настолько хорошо понимается всеми у нас в Лалугнане, что самоубийство является самым обычным, повседневным делом, а само наше слово для обозначения страдающего человека тождественно слову „дурак“. Если бы этот старик не был круглым дураком, он лишил бы себя жизни в ту же самую секунду, как узнал о кончине своей супруги.

— Если всё то, что вы сейчас наговорили о блаженстве смерти, является истиной, — с улыбкой ответил я, немало гордясь логикой своего мышления, — то в таком случае человеку совершенно незачем предаваться скорби из-за кончины своих близких. Напротив: чем сильнее вы любили человека, тем больше радости вы должны испытывать от осознания того, что объект вашей привязанности наконец-то покинул этот порочный мир и перешел в столь желанное и блаженное состояние небытия.

— Именно так и поступают те из нас, кто усердно развивал свой разум с помощью философии, истории и логики, — кивнул Гнармаг-Зот. — Но этот несчастный бедняк всё еще находится во власти предрассудков и слепых эмоций, унаследованных им от миллионов поколений суеверных предков. Наш Лалугнан в прежние века был такой же варварской и темной страной, как и ваша родина; в умах масс до сих пор циркулируют самые гротескные и жуткие концепции смерти и загробной жизни, и даже те граждане, чей интеллект полностью эмансипирован от этих суеверий, продолжают носить на своих чувствах тяжелую, невидимую цепь наследственности.

— Но позвольте, — сказал я, решив пойти на уступку ради продолжения спора (хотя мне было чрезвычайно тяжело заставлять свой язык произносить эти идиотские и бессмысленные фразы), — давайте предположим, что само состояние смерти действительно является блаженством. Но ведь сам процесс перехода от жизни к смерти — то, что мы называем умиранием — может сопровождаться самыми ужасными, мучительными физическими и ментальными феноменами. Момент растворения духа может показаться утонченным чувствам умирающего целым веком непрерывных, концентрированных кошмаров.

Великий министр снова улыбнулся мне с тем же невыносимым, благодушным превосходством.

— В природе нет такого понятия, как „процесс умирания“, — отрезал он. — Этот ваш „переходный статус“ — лишь плод вашего воображения и свидетельство ущербной логики. Человек в любой конкретный миг времени либо абсолютно жив, либо абсолютно мертв. Одно состояние не может плавно перетекать в другое, между ними нет полутонов. Скажите, вы ведь наверняка усматриваете определенное сходство между смертью и глубоким сном без сновидений?

— Да, в нашем понимании смерть именно такова.

— В таком случае, чего же ради человек должен её бояться? Разве все мы не стремимся к этому самому сну, разве не желаем мы еженощно оказаться мертвыми на протяжении восьми или десяти часов? Да, мы надеемся проснуться утром, но эта надежда, хоть она и заставляет нас с радостью ложиться в постель, ничуть не меняет внутренней природы самого состояния сна, в которое мы столь охотно погружаемся. Давайте предположим, что человек не проснулся утром и его сон стал вечным. Разве его ментальное или духовное состояние будет хоть чем-то отличаться от того, в котором он безбедно находился в течение первых часов сна? Человек, который искренне любит спать, но при этом панически боится умереть — равен безумцу, который грезит о вечной жизни, но при этом страдает от вечной бессонницы.

Гнармаг-Зот замолчал и, казалось, полностью погрузился в глубины собственной философии. На самом же деле, как я легко мог заметить, он просто переводил дыхание. Старик, чье горе послужило началом этой затянувшейся дискуссии, к этому моменту уже крепко заснул прямо у наших ног, и из его носа раздавался громкий, храпящий рев, напоминавший рычание дикого зверя. Шум реки, протекавшей неподалеку, да резкий, пронзительный стрекот миллионов местных цикад были единственными звуками, нарушавшими тишину. Я почтительно ждал, пока великий антикварий, ученый и придворный вернется к разговору, развлекая себя тем, что лениво перелистывал страницы официального рапорта Военного министерства Лалугнана, посвященного новому, усовершенствованному методу извлечения боевого грома из жидкой грязи. Наконец, оракул снова заговорил.

— Вы ведь когда-то родились, не так ли? — спросил он. — Да, это очевидный факт. Но ведь до этого момента был колоссальный период времени, целые миллионы веков, в течение которых вас не существовало на свете. И если мерить время по нашей шкале, то в этом огромном прошлом вы вряд ли сможете припомнить хоть один несчастный или неприятный момент — по той простой причине, что вас там не было. Существование и небытие, жизнь и смерть — величины абсолютно относительные. Этот старик, который лежит у моих ног, ныне спит, и в своем сне он полностью избавлен от горя, словно он никогда и не рождался на свет. Разве не было бы актом крайней жестокости и бесчеловечности разбудить его сейчас и насильно вернуть к его ментальным страданиям? Разве не гуманнее будет позволить ему проснуться под действием естественных физических сил его собственного организма? Я только что дал ему лучший философский совет, о котором он сам меня умолял. И видя, что его собственная воля слишком слаба для его исполнения, я искренне считаю своим священным государственным долгом помочь ему.

Прежде чем я успел осознать весь ужас его намерений и предпринять хоть какую-то попытку вмешаться, Гнармаг-Зот резко взмахнул своей тяжелой латунной булавой — символом его министерской власти — и нанес спавшему старику один сокрушительный, страшный удар прямо по черепу. Несчастная жертва перевернулась на спину, раскинула руки, совершила несколько судорожных движений ногами и навек затихла.

— Вам совершенно нечего пугаться, — спокойно заметил этот высокопоставленный убийца, заметив выражение дикого ужаса на моем лице. — Я всего лишь исполнил священный долг и религиозный ритуал нашей страны. Наша государственная религия, основанная в древние века великим королем Скангхутчем Шестьдесят Шестым, целиком состоит из культа поклонения Смерти. У нас есть священные книги, огромные библиотеки, насчитывающие более трех тысяч томов, которые, по нашему твердому убеждению, были продиктованы жрецам непосредственно самой Смертью. Ни один смертный никогда не видел её лика, но наши пророки описывают её...

...в образе тучного, круглолицего молодого человека
С багровым лицом и неизменной, приветливой улыбкой.

В местном религиозном искусстве Смерть почти всегда изображается в простом костюме обыкновенного крестьянина, усердно бросающего семена в сырую землю.

— Наши жрецы и священные книги, — продолжал Гнармаг-Зот, — неустанно проповедуют, что смерть является высшим и единственным истинным благом на земле. Из этого тезиса они выводят две главные обязанности любого добродетельного лалугвампса — убийство ближнего своего ради его же блага и немедленное самоубийство. Вера в эти кардинальные истины является у нас всеобщей и абсолютной; однако я вынужден с прискорбием признать, что на практике далеко не все наши граждане живут в полном соответствии со своей верой. Большинство из нас выказывает похвальное, ревностное усердие в деле убийства своих соседей, но проявляет крайнюю трусость, лень и вялость в вопросе лишения жизни самих себя. Некоторые из этих малодушных граждан пытаются оправдать свое нежелание совершать самоубийство с помощью изощренной софистики: они утверждают, что уничтожив себя, они тем самым лишат общество своей дальнейшей полезной службы по истреблению других людей. „Я обнаружил, — пишет один из наших величайших и признанных философов, — что моя личная способность уничтожать чужие жизни, подкрепленная определенной физической силой, позволяет мне принести обществу гораздо больше пользы, нежели я принес бы ему, совершив один-единственный акт самоубийства. Убив себя, я убью лишь одного человека; оставшись же жить, я гарантированно смогу зарезать сотни других“.

Существуют и другие теологи, чья вера в догмы культа куда более глубока, нежели их практические дела; они выстраивают еще более причудливую логику: „Если гражданин А убьет гражданина В, то гражданин В более не сможет убить гражданина С. Таким образом, общее число смертей в государстве уменьшится, что является прямым ущербом для дела Смерти“. Из-за этих религиозных споров и теологических вывихов, несмотря на то, что лалугвампы умирают тысячами, преимущественно от рук своих любящих ближних (хотя некоторые все же умудряются покончить с собой), наша страна до сих пор так и не оказалась полностью безлюдной.

— В моей собственной стране, — заметил я, решив вставить слово, — также существует религиозная секта, разделяющая лалугвампские взгляды на порочную природу земного бытия. Ее члены считают рождение ребенка величайшим злом, а избавление от него — благом. Наш великий философ Шопенгауэр усердно проповедовал точно такую же доктрину, а многие из наших правителей во все века выказывали глубокую, искреннюю симпатию к этим идеям, усердно организуя массовое уничтожение как своего собственного народа, так и населения других наций с помощью процесса, который у нас принято называть „войной“.

— Что ж, эти ваши правители заслуживают самого высокого и искреннего похвального слова, — кивнул Гнармаг-Зот, медленно поднимаясь со своего места, давая понять, что аудиенция окончена.

Я почтительно высунул язык во всю длину в знак прощания, в то время как великий министр, направляясь в свои внутренние покои, вежливо и с необычайной кучностью плюнул мне под ноги в знак ответной учтивости. Мгновение спустя, прежде чем я успел покинуть залы дворца, двое лакеев в королевских ливреях без лишних слов подхватили мертвеца под мышки и унесли его в сторону кухни. Чуть позже один из поваров шепотом сообщил мне, что Его Королевское Высочество милостиво изволил пригласить меня разделить с ним трапезу за ужином в этот вечер. Спешно рассыпаясь в выражениях самой глубокой признательности, я категорически отклонил это приглашение и покинул дворец, совершенно не подозревая в тот момент, что мой отказ от королевского обеда с точки зрения местных законов являлся актом высшей государственной измены. Об обстоятельствах моего последующего панического бегства на далекий изолированный остров Тамтония (Tamtonia) столичные газеты уже успели подробно рассказать всему миру. Впрочем, тамтонианский ум — это нечто такое, что ни один американец не может надеяться понять или уважать. Этот разум мгновенно убеждается в чём угодно без малейших фактов, но стоит предъявить ему аргументы, противоречащие его убеждениям, как эти новые доводы внезапно обладают куда более мощной и убедительной силой, нежели все остальные, заставляя его яростно защищать новообретенную догму. Я упомянул здесь «любого» тамтонианца, готового по приказу менять свои взгляды, но это, пожалуй, некоторое преувеличение.

Отдельные личности (ytrop / партийцы) обычно упорствуют в своем стремлении думать точно так же, как они думали прежде, или же дерзают менять свои убеждения в повиновении голосу разума, а не авторитету вождей, как это принято делать у людей нашей расы. Однако такие отщепенцы тут же подвергаются нападкам и осыпаются самыми позорными оскорблениями: их обвиняют в государственной измене, швыряют в них грязью и камнями, а в некоторых случаях государственный палач по закону лишает их ушей и носа. И при всем этом ни в одной стране мира концепция «независимости мышления» не превозносится столь бурно как высшая добродетель, и ни в одном обществе «свобода слова» не считается столь очевидным естественным правом, абсолютно необходимым для хорошего управления государством.

В то же самое время, когда каждая политическая группировка (ytrop) усердно снабжается своими мнениями на ближайшие пять лет, ее лидеры — люди, которые, все до единого, посвятили свои жизни ремеслу партийной грызни — называют имя человека, которого они выбрали для занятия поста Tnediserp (Президента). Обычно это индивид, являющийся круглым идиотом от самого своего рождения. Однако тамтонианцы питают к таким фигурам столь глубокое, суеверное благоговение, что искренне считают их существами божественного происхождения. И хотя большинство рядовых членов партии до этого исторического момента вообще никогда не слышали имени своего кандидата, они мгновенно начинают верить, будто он на протяжении долгих лет являлся величайшим гением во всей стране.

В течение следующих нескольких месяцев партийные активисты не делают ровным счетом ничего, кроме бесконечного цитирования его бессмысленных речей и указаний на его поступки, дабы наглядно доказать, что идиотизм их ставленника во всех элементах своего проявления несравнимо выше и благороднее качеств его политического оппонента — человека, который, будучи наставлен своими собственными боссами и советниками, делает и говорит в точности то же самое. Несвязное, глухое мычание их кандидата повсеместно тиражируется прессой как изречения глубочайшей мудрости, а слюни, стекающие с его подбородка, бережно собираются сторонниками и демонстрируются публике, вызывая самый дикий, неистовый восторг у толпы. Его оппоненты в это время усердно пытаются очернить его характер с помощью самой гнусной, очевидной лжи; некоторые из них в своем безумии доходят до того, что начинают открыто утверждать, будто этот кандидат на самом деле вовсе не является идиотом! Однако в обществе царит твердое, единодушное согласие: если этот человек действительно будет выбран на столь высокий пост, государство немедленно постигнут самые ужасные катастрофы, и поэтому он ни в коем случае не должен быть избран.

Что касается упомянутого выше оппонирующего кандидата (которого здесь называют rehtot lacsar — «другой мерзавец»), то в отношении его абсолютной неспособности выиграть эти выборы я обязан сказать несколько слов, поскольку данный феномен кажется мне одним из самых поразительных и безумных проявлений человеческого разума. Из этого обычая напрямую вытекает глубокая, слепая вера тамтонианцев в мудрость большинства и полное игнорирование прав меньшинства. В их умах самым причудливым образом уживается глубочайшее, искреннее отвращение к политической платформе соперников с такой же твердой, фанатичной уверенностью в том, что их собственная «правая сторона» обязана победить. Известны случаи, когда одна конкретная партия (ytrop) терпела не менее шести сокрушительных поражений подряд на выборах, но это ничуть не подрывало ее веры в то, что в следующей схватке она гарантированно одержит триумф. Они были свято убеждены в этом исключительно потому, что верили в непогрешимость собственной догмы!

Правда, некоторые проницательные наблюдатели из числа местных философов отмечали, что эта вера на самом деле не являлась искренней, а декларировалась лидерами исключительно ради того, чтобы влиять на умы рядовых избирателей. Но этот аргумент полностью опровергается тем очевидным фактом, что даже после того, как выборы завершены, а их плачевный результат официально объявлен — когда уже ничьи действия неспособны изменить исход, — вожди партии продолжают с пеной у рта «требовать пересчета» голосов в провинциях. До самой последней секунды они пребывают в состоянии безумной уверенности, а рядовые обыватели устраивают массовые драки и убивают друг друга на улицах города лишь из-за сомнений в том, что именно их кандидат является тем самым человеком, которого наемный убийца соизволил зарезать накануне. Когда большинство жителей провинции выбирает одного кандидата, а остальная часть нации — другого, ментальное состояние почтенных тамтонианцев вряд ли можно назвать образцом здравомыслия; однако нет ни малейшего сомнения в том, что их слепая вера в непогрешимость большинства остается абсолютно непоколебимой.

Когда один из двух этих противоборствующих идиотов в итоге объявляется правителем, в обществе принято именовать его «выбором народа». Это происходит при том, что совершенно очевидно, что данный человек вовсе не является избранником нации: редко когда за него голосует больше половины граждан, а почти половина населения открыто и громко заявляет, что считает его абсолютно непригодным для этой должности. Он имеет куда меньше прав именоваться «народным выбором», чем любой другой мужчина в стране, за исключением своих столь же неудачливых оппонентов; ибо если доподлинно известно, что огромная масса его сограждан категорически не желала видеть его во власти, то никто в мире не может сказать, сколько именно из числа его номинальных сторонников действительно предпочли бы именно его, будь у них реальная возможность выбирать лидера из миллионов других граждан.

Тамтонианцы чрезвычайно гордятся своей формой правления, которая, по их убеждению, дает им колоссальную власть и свободу при выборе своих правителей. Эта «власть», в сущности, заключается лишь в привилегии выбирать одного из двух мужчин, в определении кандидатур которых сами избиратели не принимали ровным счетом никакого участия, и каждый из которых был навязан им волей партийных боссов из числа миллионов куда более достойных граждан. И тем не менее, каждый тамтонианец настолько тщеславен и горд своим мнимым политическим влиянием, словно он лично является великим графом Уориком, делающим королей, или самим Бисмарком, перекраивающим карту Европы. Он придает себе точно такой же важный, спесивый вид и грацию, какие были бы уместны разве что при демонстрации честного павлиньего пера на кончике носа домашнего индюка.

Каждый врожденный идиот, чье имя партийные лидеры вносят в списки для голосования на должность Tnediserp, идет на выборы в паре (ticket) с другим человеком, который побеждает или падает вместе с ним. В тамтонианской политической системе нет никакой возможности проголосовать за живого идиота без того, чтобы одновременно не проголосовать за мертвеца, и наоборот. Когда одна из этих драгоценных пар официально побеждает на выборах, выбранный дурак вступает в свои полномочия в главном дворце, а труп его напарника немедленно помещается в специальный ледник, где тщательно оберегается от естественного разложения. Если правящий идиот в течение срока своих полномочий сам внезапно превращается в труп, его немедленно хоронят со всеми государственными почестями, а замороженное тело второго кандидата со всеми предосторожностями достают из ледника, дабы оно заняло его место. Труп усаживают в кресло верховной власти и официально провозглашают правителем государства.

В таком ужасающем виде, с отвисшей челюстью, остекленевшими глазами и на запущенной стадии гниения, этот мертвец восседает на троне, а его карикатурные и жуткие изображения тиражируются прессой, вызывая благоговение у масс. И нация обязана безропотно терпеть это мертвечинное правление до самого конца законного срока, который был предначертан его предшественнику. Дабы оградить государство от возможных рисков междуцарствия, совсем недавно судами был принят официальный закон, согласно которому, если труп правителя окончательно развалится от гнили и выпадет из кресла, чиновники (seiratatshs) имеют полное законное право собрать его останки и снова усадить их на трон в строгом соответствии со списком престолонаследия. В этом проявляется поразительный, безумный парадокс: правители так называемого «свободного народа» на самом деле лично назначают себе потенциальных преемников из числа мертвецов — вещь, невыразимо отвратительная для любых наших представлений о народном правлении, но воспринимаемая в Тамтонии как самое обыкновенное, будничное дело.

В течение тех нескольких месяцев, что проходят между выдвижением кандидатов партийными боссами и окончательным народным голосованием (этот бурный период в их языке именуется laitnediserp ngiapmac — президентская кампания), национальный характер тамтонианцев обнажает свои самые гнусные, уродливые черты. В это время нет такой подлости, низости или преступления, которые ярые сторонники различных кандидатов не совершили бы ради победы, усердно обвиняя в этих же грехах своих оппонентов. При этом каждый из них, прижав руку к сердцу, бьет себя в грудь и клянется, что его личные мотивы чисты, а доводы честны; самые гнусные фальшивки и ложь выдаются за божественную истину, а апелляции к низменным страстям, предрассудкам и слепой ярости толпы считаются легитимными инструментами влияния.

Все государственные законы против подкупа и коррупции, созданные ими же самими, полностью отбрасываются в сторону, а нормы элементарной вежливости и хорошего тона предаются забвению. Лучшие друзья со времен детства со свирепыми криками ссорятся и навсегда становятся врагами на улицах. Женщины, которые по своей природе вообще ничего не смыслят в сути обсуждаемых политических вопросов, принимают самое активное и безобразное участие в этих дискуссиях: они тысячами маршируют по мостовым в дурацких одинаковых костюмах, с безумными криками, факелами, транспарантами и музыкой, внося свой весомый вклад во всеобщую деморализацию нации.

Я прекрасно понимаю, что это мое последнее утверждение вряд ли может быть правильно понято моим читателем без дополнительных, детальных разъяснений. Среди множества способов, к которым прибегают тамтонианцы, дабы доказать, что одна банда идиотов лучше другой, или чтобы наглядно продемонстрировать, какая именно политическая платформа принесет стране большее процветание, центральное место отведено цветным тряпкам, всполохам открытого огня, оглушительному шуму духовых инструментов, невнятным гортанным крикам толпы, взрывам пороха и бесконечным колоннам мужчин, уныло шагающих или скачущих на лошадях по грязным улицам в дешевых, безвкусных костюмах. Колоссальные, баснословные суммы денег ежегодно выбрасываются на ветер ради того, чтобы обеспечить эти наглядные «доказательства» личных достоинств кандидатов и политического здравомыслия нации. Это выглядит в точности так, как если бы человек покрасил свой собственный нос в горохово-зеленый цвет и встал на голову посреди улицы лишь ради того, чтобы убедить своих соседей, будто его домашние свиньи питаются исключительно желудями. Разумеется, огромная масса денег, собираемая по общественной подписке для проведения всех этих разнообразных и спорных процедур, вовсе не идет на пользу государству: её большая часть беззастенчиво прикарманивается теми самыми партийными боссами (ax-grinders), которые её вымогают, и ни один из них ни на секунду не задумывается о нуждах тех простофиль, из чьих кошельков эти средства были извлечены. В периоды этого всеобщего национального безумия каждый тамтонианец свято верит в любую, даже самую чудовищную и очевидную ложь, если она слетает с уст лидеров его собственной группировки (ytrop), и никто в обществе не желает тратить ни единого мгновения на разоблачение их откровенного мошенничества. Разум в это время со свирепым криком бежит прочь с этой политической сцены, а Осторожность безмятежно спит у обочины дороги с расстегнутыми карманами. Воистину, эта кампания — золотое время и лучшая возможность для воров!

Дабы хоть немного уменьшить и смягчить ужасы этого регулярно повторяющегося периода национального разврата, некоторые мудрые, честные и респектабельные тамтонианцы неоднократно предлагали продлить законный срок полномочий Tnediserp (Президента) с пяти до шести лет. Однако партийные боссы, чье личное влияние в таком случае пошатнулось бы, оказались слишком сильны, чтобы их можно было ниспровергнуть. Они умудрились внушить толпе безумную веру в то, что если выбранный нацией правитель покажется им слишком хорошим, мудрым и праведным, то законы должны запретить ему оставаться у власти дольше пяти лет, дабы наказать его за его же глупость и добродетель. Из этой логики со всей очевидностью следует, что в будущем срок полномочий Президента с гораздо большей вероятностью будет уменьшен до четырех лет, нежели продлен до шести. И этот эффект, без сомнения, будет не менее ужасающим и позорным!

В древних хрониках Тамтонии до сих пор уцелела одна популярная народная пословица, пришедшая к ним из глубины многих веков и гласящая буквально следующее: «Ни один гражданин не должен сам стремиться к обретению личной власти, но должен быть выбран другими за свои личные достоинства для её исполнения». Благородный и чистый смысл, который это мудрое изречение некогда несло в себе, давно перестал находить хоть малейший отклик в сердцах тех, кто без устали повторяет его на улицах; но в отношении самого поста Президента этот лозунг сохранил остатки своей древней, привычной силы. Впрочем, эта традиция стремительно угасает: еще несколько лет назад один из тех самых врожденных идиотов, чья кандидатура была выдвинута на высший государственный пост, наотрез отказался соблюдать былые приличия, смело сломал вековые табу и лично выступил с публичными речами в защиту самого себя перед огромными толпами обывателей по всей стране. Совсем недавно другой кандидат высказал свои политические предпочтения точно таким же образом, но с одной примечательной деталью: он произносил свои речи, не выходя из собственного дома, в то время как партийные боссы, действуя в его корыстных интересах, согнали к его дверям огромную толпу слушателей, удерживая их перед крыльцом, словно стадо баранов. В умах этих двух кандидатов, впрочем, была одна разница: один из них был еще жив, а второй — уже давно мертв. Через несколько лет эта благородная традиция, запрещающая человеку трубить в свой собственный рог ради получения высокого государственного поста, окончательно сдаст свои позиции, как она уже сдала их во всех остальных сферах жизни острова, но сама пословица, без сомнения, ничуть не потеряет своей былой популярности у масс.

Для американского ума нет и не может быть ничего более шокирующего и позорного, нежели эта тамтонианская практика открытого, наглого выпрашивания политических должностей и прямая выплата огромных денег ради обеспечения победы на выборах. В нашем цивилизованном обществе подобное бесстыдство было бы немедленно расценено как прямое доказательство абсолютной непригодности кандидата для исполнения тех обязанностей, о которых он столь настойчиво умоляет, а сама его личная честь была бы навсегда дискредитирована. Насколько мне известно, ни один тамтонианец никогда в жизни не отказывался пожать руку человеку, виновному в подобном позорном поведении; известны даже случаи, когда почтенные отцы семейств с радостью отдавали руки своих дочерей этим алчным негодяям, тем самым лишь помогая увековечить их порочную расу. Какой тип правления способны создать люди, которые открыто побираются по дорогам ради получения власти, легко может вообразить любой просвещенный человек. Одним словом, будучи более не в силах сносить с терпением и кротостью все те ужасающие бедствия, которые эти неисчислимые пороки и глупости навлекали на жителей острова, я тайно отплыл прочь от этого проклятого берега Тамтонии. Я оставил позади самое вредоносное, гнусное и позорное сборище негодяев и невежд, какое только можно встретить во всей Вселенной; и я никогда в жизни не устану благодарить божественное Провидение, которое избавило меня от позора и несчастья быть одним из них и вернуло меня в лоно этого благословенного края общественной морали, личной чести, свободы, совести и здравого смысла.

Однако мое возвращение на родину не обошлось без новых затяжных задержек и опасных приключений среди диких варваров. После четырех дней мирного плавания по воде на нашем корабле внезапно вспыхнул жестокий мятеж: матросы заковали меня в цепи, сильным ударом по голове лишили чувств и выбросили на берег совершенно неизвестного мне острова.


Часть V. Выброшенный на острове Уг

Когда сознание наконец вернулось ко мне, я обнаружил, что лежу на песчаном берегу на небольшом расстоянии от кромки морской воды. Было ровно полдень, и тело мое страдало от невыносимого, жуткого зуда — обычное следствие яркого солнечного света в этой климатической зоне, где жара ощущается кожей как весомая субстанция. Заметив, что этот дискомфорт заметно ослабевает, как только случайное облако закрывает собой солнечный диск, я с большим трудом переполз в тень небольшого перелеска, расположенного неподалеку, дабы обрести там постоянное облегчение. Как только глаза мои привыкли к полумраку, я принялся с большим любопытством изучать окружающую природу. Я заметил, что деревья этой рощи состояли из чистых металлов: их стволы были сделаны из меди, а листья отливали благородным янтарным блеском чистого серебра, хотя, возможно, то был сложный сплав. Плоды некоторых деревьев имели форму изящных полированных колокольчиков, и когда легкий полуденный ветер проносился над кронами, их ритмичный хрустальный перезвон ласкал мой слух своей необычайной нежностью. Земля на открытых пространствах равнины была ровно покрыта ярко-алой, багровой травой, за исключением тех мест, где протекали ручьи с чистой водой. Лениво развалившись на траве на небольшом расстоянии от меня или мирно пасясь среди холмов, меланхолично жевала свою жвачку огромная отара тигров, за которыми усердно присматривал дикарь, полуголый, одетый лишь в звериные шкуры и держащий в руке длинный пастуший посох. Мои прошлые путешествия по просторам Нью-Джерси укрепили мой дух против любых сюрпризов природы, и я взирал на эти чудеса без малейшего страха, с чисто научным интересом ожидая новых открытий.

Пастух тигров, заметив мою скромную персону, немедленно бросился вперед. Он бежал прямо на меня, яростно размахивая своим длинным копьем и потрясая кулаками с пугающей быстротой — жесты, которые, как я очень скоро узнал, в этой удивительной стране являлись высшим проявлением искренней дружбы, амикошонства и доброй воли. Не имея, однако, на тот момент ни малейших знаний о местных обычаях, я мгновенно вскочил на ноги, принял оборонительную боксерскую стойку и, как только дикарь приблизился, нанес ему точный удар левой рукой прямо в челюсть, подкрепив его жестким, глубоким апперкотом правой руки в область солнечного сплетения. От этого двойного удара несчастный пастух кубарем покатился по алой траве, исторгая глухие стоны. Чуть позже, детально изучив социальный этикет этого народа, я испытал чувство глубочайшего, жгучего стыда за то, как грубо и по-варварски я нарушил нормы хорошего тона, и до сегодняшнего дня я не могу вспоминать об этом инциденте без краски смущения на лице.

Это и было моё первое знакомство с великим Джадестером (Jadester), Пастором-Королем острова Уг (Ug), мудрейшим и лучшим из людей. В ходе нашего последующего длительного общения, когда я стал постоянным и почетным гостем при его дворе (где перед моим носом ежедневно церемонно и с яростными криками размахивали тысячами кулаков), он в благородной и мягкой манере разъяснил мне, что мой первоначальный «теплый прием» оставил у него весьма неблагоприятное впечатление о моих манерах, воспитании и культуре.

Остров Уг, на берег которого меня столь безжалостно выбросили матросы, расположен в Южном полушарии, однако удивительным образом не имеет на картах ни широты, ни долготы. Его общая площадь составляет около семисот квадратных миль, а по форме он напоминает идеальный сапог, причем его ширина значительно превышает длину. Политически это строго ограниченная монархия, в которой право на наследование престола по закону закреплено за отцом правящего суверена, если тот еще жив; если же отец скончался — за дедом, и так далее по восходящей линии. (Впрочем, исторические хроники острова не знают ни одного случая легитимного престолонаследия, поскольку даже сам великий и добрый Джадестер являлся обыкновенным узурпатором, которого наглые демагоги выбрали на трон с помощью простого подсчета голосов). Дабы помогать монарху в нелегком деле управления государством, при дворе учрежден парламент, местное название которого звучит как габагаш (gabagash). Однако его реальная полезность для общества чрезвычайно ограничена суровыми рамками Конституции, именуемой здесь Блубошем (Blubosh).

Этот священный Блубош строго требует, чтобы любой государственный закон, дабы обрести юридическую силу, принимался исключительно абсолютным большинством голосов действующих депутатов парламента; но при этом он категорически и под страхом смерти запрещает голосовать любому члену палаты, если у того нет прямого, личного финансового интереса (pecuniary interest) в результатах этого закона! Я имел удовольствие лично наблюдать за ходом одних весьма бурных дебатов в габагаше, касавшихся важного вопроса модернизации портовой инфраструктуры. Два лоббиста, каждый из которых представлял интересы своего порта, яростно отстаивали свои проекты. Один из этих джентльменов — выдающийся оратор палаты — на протяжении нескольких часов сотрясал воздух речами в защиту того порта, где у него самого был прямой финансовый интерес в фабрике по переработке бездомных котят в пикули; в то время как его оппонент столь же усердно защищал другой проект на том основании, что на выделенных землях располагалась его личная ферма по разведению устриц. Во всех дискуссиях в габагаше ни один человек не имеет права голоса, если его личный кошелек не задействован в деле; и благодаря этой мудрой и просвещенной политике любой закон, принимаемый парламентом, сообразуется с личной корыстью депутатов самым идеальным образом.

Первоначальный смысл этого конституционного ограничения заключался в том, чтобы депутаты, не имеющие личной выгоды в законе, своими глупыми речами не затягивали заседания и не портили итоговый результат. Ныне в обществе царит твердое убеждение, что эта догма полностью оправдала себя на практике. Для американца, привыкшего к коррумпированным и тайным методам законотворчества на своей родине, зрелище того, как каждый член габагаша открыто подтверждает свое право на голосование, послушно шагая к судейскому столу при упоминании своего имени и торжественно принимая из рук спикера бооко (самую мелкую медную монету королевства) из рук автора законопроекта, кажется верхом честности и прозрачности. Когда я набрался дерзости и попытался рассказать Пастору-Королю о том, как устроена эта сфера в нашей стране, Джадестер искренне удивился моей логике:

— Душа моя, — произнес он, — если вы и ваши сограждане столь глубоко не доверяете честности и интеллекту человека, у которого есть личный интерес в законе, то почему в ваших собственных судах ни один частный гражданин не имеет права подать иск и начать процесс, если его личные права и кошелек не были задеты нарушителем?

Мне совершенно нечего было ответить на этот аргумент, и Король продолжал:

— И почему ваши судьи и присяжные с таким благоговением слушают речи государственных прокуроров и чиновников, которые получают фиксированную зарплату из казны и не имеют абсолютно никакого личного, эгоистичного интереса во всем этом судебном процессе?

— О, Ваше Величество! — ответил я с воодушевлением. — Они слушают генеральных атторнеев и окружных прокуроров именно потому, что их личное благополучие ни в коей мере не зависит от исхода этого процесса. Эти чиновники преследуют по закону исключительно тех, кого они искренне считают виновными; они тщательно следят за тем, чтобы суду не предоставлялись фальшивые улики и ложные аргументы, и усердно заботятся о том, чтобы даже самый последний нищий преступник получил все законные преимущества и права, на которые он имеет право по закону. Одним словом, эти люди ведомы исключительно самыми гуманными чувствами и действуют в полном соответствии с требованиями чистой, бескорыстной морали!

Услышав этот мой ответ, Король пришел в состояние такого глубокого уныния и жалости к моему скудоумию, что немедленно покинул столицу. Он уехал на целый год пасти свое стадо тигров в диких глушах за рекой Вайн (Wine). Поняв, что отныне я являюсь persona non grata при дворе, я решил искать утешения в написании и публикации книг. Благо в моем сундуке, выброшенном матросами на берег, обнаружилось несколько стандартных трудов нашей цивилизации.

Литература острова Уг чрезвычайно богата и имеет массу достоинств, но состоит преимущественно из художественного вымысла — главным образом, это история, биографии, теология и романы. Авторы лучших произведений, чьи книги получили высшие оценки критиков, в качестве награды за свои таланты назначаются правительством на почетные и доходные должности... простых дорожных рабочих в Департаменте шоссе и кладбищ. Мне чрезвычайно повезло: выдав великие шедевры нашей расы — «Закат и падение Римской империи», «Дэвид Копперфильд», «Путешествие Пилигрима» и «Бен-Гур» — за свои собственные авторские труды, я мгновенно обеспечил себе всеобщее признание, славу и прочное финансовое будущее. К несчастью, по глупости и полному незнанию местных законов, я однажды имел неосторожность принять от прохожего мелкую медную монетку за подметание улицы, что было немедленно расценено властями как вопиющий акт коррупции, и я был вынужден в панике бежать из столицы, переодевшись простым матросом.

Нанявшись на судно, державшее курс строго на юг, я вскоре оказался в неизведанных водах Великого океана. С тех пор прошло уже много лет, но мои воспоминания об острове Уг, его жителях и их удивительных нравах до сих пор остаются чрезвычайно яркими. Одну небольшую деталь их истории, которая поразила меня сильнее всего, я обязан зафиксировать здесь.

Жители острова Уг — или уггарды (Uggards), как они сами себя называют, — являются в высшей степени воинственной и наглой расой. Нигде в этих южных морях вы не встретите островитян, которые были бы столь тщеславны в отношении своего военного могущества, сознание которого они приобрели исключительно в ходе непрерывных войн друг с другом. Много лет назад они вели затяжную, кровопролитную войну с жителями соседнего островного королевства под названием Вуг (Vug). Уггарды удерживали свое колониальное господство над третьим островом — Скампадумдитчдитч (Scampadumditchditch), чье несчастное население неоднократно пыталось сбросить их иго. Дабы полностью усмирить бунтовщиков и довести их — в буквальном смысле — до слез, уггарды приняли решение полностью лишить их главного национального продукта питания — чеснока, который Скампадумдитчдитч сам не производил, а закупал у иностранных купцов, расплачиваясь за него редкими ракушками (cowrie shells). К несчастью для повстанцев, в той мятежной провинции как раз иссякли все запасы угля, и уггарды закрыли все чесночные лавки, полностью перекрыв каналы снабжения. Увидев, в какую страшную нищету и голод погрузилось население колонии, сострадательные уггарды — будучи в высшей степени гуманными и праведными существами — объявили войну... самому чесноку! Они отправили к берегам Скампадумдитчдитча мощную эскадру военных кораблей, которая установила жесткую, тотальную блокаду всех портов острова. Ни один чесночный брусок не мог проникнуть на территорию колонии, а регулярная армия уггардов полностью оккупировала все местные рудники ради своего собственного пропитания.

Всю эту поразительную историю мне лично поведал великий и добрый Джадестер, Пастор-Король острова Уг.

— Но, Ваше Величество, — спросил я, выслушав его рассказ, — что же в итоге стало с несчастными жителями Скампадумдитчдитча?

— Они все умерли, — ответил Король с истинно монаршей простотой.

— В таком случае, ваше гуманитарное вмешательство, — заметил я, — оказалось не совсем... выигрышным для них?

— Такова уж фортуна войны, — сурово ответил Король, внимательно глядя на мою голову, давая понять, что аудиенция окончена. В строгом соответствии с местным этикетом я спешно покинул его покои, пятясь задом и яростно размахивая кулаками перед своим носом. Как только я оказался на безопасном расстоянии от дворца, я швырнул камень в сторону королевских окон и в сердцах воскликнул: «В своей жизни я не слышал о более хладнокровном негодяе!»

Чуть позже, в беседе с Премьер-Министром острова, знаменитым Грумсоутзи (Grumsoundzy), я поинтересовался у него, каким образом остров Уг, являясь столь могущественной военной державой, умудряется обходиться совершенно без регулярной армии.

— Сэр, — учтиво ответил он, потрясая кулаком перед моим носом в знак глубокого амикошонства. — Знай, что когда остров Уг нуждается в солдатах, он просто объявляет всеобщий набор. А как только война победно завершается, все эти солдаты по закону предаются смертной казни.

— Какое наглядное воплощение мудрости великой нации! — воскликнул я. — Да пребудет со мной смирение, дабы я не смел сомневаться в эффективности этого военного метода! Но чисто из соображений государственной экономии, не лучше ли было бы содержать постоянную армию в мирное время, нежели тратить ресурсы на создание новой перед каждой войной?

— Наш Уг чрезвычайно богат, — высокомерно ответил он. — Нам нет нужды заботиться о таких мелочах, как экономия бюджета. Зато в сердцах нашего народа укоренилось глубокое, инстинктивное недоверие к самому институту регулярной армии.

— И чего же именно они так панически боятся? — спросил я. — Какие именно действия, по их мнению, эта армия способна совершить против них?

— Дело вовсе не в том, что эта армия может совершить, — ответил этот великий человек, — а в том, совершению каких именно действий со стороны граждан она может помешать. Вы обязаны знать, что у нас на острове существует такое социальное явление, которое мы называем Индустриальным Недовольством.

— Ах, теперь я всё понял! — воскликнул я, прерывая его речь. — Рабочие классы панически боятся, что армия может полностью подавить, уничтожить или, по крайней мере, обуздать их личное Недовольство?

Премьер-Министр глубоко задумался, на некоторое время застыв на месте и усердно чеша свою голову, дабы помочь своим мыслительным способностям — точно так же, как и мы, люди нашей расы, делаем это в моменты интеллектуального напряжения.

— Нет, — наконец произнес он. — Я не думаю, что они боятся именно этого. И этого точно не боятся те писатели и демагоги, которые выступают от их имени. Как я уже говорил, в случае возникновения этого Индустриального Недовольства все в обществе панически боятся именно превентивной силы армии. Но я и сам, признаться, до конца не понимаю, каким именно образом армия способна помешать этим добрым душам выражать свой протест. Пожалуй, мне стоит воспользоваться общепринятыми методами, дабы выяснить это наверняка.

На следующий день, проходя мимо главного зала аудиенций королевского дворца, я заметил гигантские буквы над входом, складывавшиеся в следующую надпись:

В случае забастовки, совершению каких именно действий
со стороны граждан способна помешать армия,
что делает её присутствие столь необходимым?

Прямо перед входом стоял сам Премьер-Министр Грумсоутзи в своих официальных судейских мантиях, окруженный сильным отрядом вооруженной гвардии. На небольшом расстоянии от него расположились двое огромных черных рабов, каждый из которых держал в руках тяжелую плеть. Весь пол вокруг них был скользким от пролитой крови. Пока я с большим удивлением взирал на это зрелище, двое полицейских ввели в зал заседаний мужчину, в котором я с первого взгляда узнал известного столичного демагога, «профессионального Друга Народа» и великого оратора, который в своих речах всегда яростно пекся об интересах рабочего класса. Чиновники подвели его к надписи на стене и потребовали ответа. Поскольку тот не смог (или не захотел) дать внятных разъяснений, рабы сорвали с него одежду и принялись жестоко пороть плетями до тех пор, пока его истошные крики не наполнили все залы дворца. После этого ему начисто отрезали уши и швырнули в глубокий каземат. Мгновение спустя конвоиры ввели в зал другого «Друга Народа», с которым поступили в точности так же. И эта процедура дознания продолжалась изо дня в день, с утра до вечера, но Грумсоутзи так и не получил ответа на свой вопрос.

Самым поразительным, экстраординарным обычаем уггардов является так называемый Нагогог (Nagogog), который, по преданиям, существует в их культуре на протяжении многих веков. Немедленно после окончания любой войны, еще до того, как вернувшаяся с фронта армия будет по закону предана смертной казни, все генералы, командующие офицеры и их непосредственный начальник — Министр Национального Недовольства — с большой помпой и церемониями выводятся на главную площадь столицы, Набутку (Nabootka). Прямо посреди площади всех этих военачальников раздевают догола, прижигают их тела раскаленным железом и наносят несколько чувствительных ударов тяжелыми дубинами. После этого их запирают на трое суток в специальном загоне, окруженном высокой трибуной, на которой рассаживаются ровно тридцать местных клоунов. По сигналу трубы клоуны открывают огонь, и между ними и генералами начинается жестокая рукопашная схватка. По истечении трех дней ворота загона открываются, и судейская комиссия тщательно изучает тела: если среди трупов обнаруживается хоть один скелет с целыми, несломанными костями, выжившие участники этой бойни немедленно варятся в кипятке; если же все кости переломаны — их просто душат в сырой глине.

Всей глубины и преимуществ этого обычая — который, без сомнения, не имеет аналогов во всем остальном мире — мне так и не удалось постичь. Один чиновник уверял меня, что его главная цель заключается в обеспечении «мира среди победителей»; другой утверждал, что этот ритуал служит для «удовлетворения милитаристских инстинктов высших классов общества», хотя вряд ли кто-то станет спрашивать у самих генералов их мнение на этот счет. Сам Премьер-Министр, искушенный во всех остальных науках, не смог пролить свет на эту тайну, а Главнокомандующий армией уггардов, встреченный мною по дороге на площадь Набутка, успел лишь бросить мне на ходу, что эта процедура призвана «подтвердить истинность исторической науки».

Во всех войнах, которые остров Уг вел в рассматриваемый период против королевства Вуг, эта кампания оказалась самой разрушительной и кровопролитной для обеих сторон. За исключением тех немногих полков, которые имели гигиеническое преимущество личного контакта с врагом в открытом бою, смертность в войсках была поистине ужасающей. Целые полки уггардов, брошенные командованием в лагеря на своей же собственной территории, вымирали от болезней и сырости, словно мухи на морозе. Столь патетическими и слезными были рапорты командиров, умолявших дать их людям шанс встретиться лицом к лицу с врагом и погибнуть в бою, что никто в столице не мог читать эти строки без слез. Наконец, сильный отряд этих смертников был отправлен непосредственно к театру военных действий, где они тут же предприняли яростную атаку на хорошо укрепленный форт противника — исключительно ради сохранения своего здоровья! Однако сопротивление вуггэрианцев оказалось слишком кратковременным, чтобы это могло существенно снизить уровень смертности от болезней, и солдаты снова оказались в руках своих собственных офицеров. К моменту их возвращения на Уг в живых осталось столь мало людей, что государственные палачи, на которых Блубошем была возложена священная обязанность по казни ветеранов, остались практически без работы из-за тотального отсутствия сырья.

Что касается военно-морского флота Уга, то в ходе этой кампании моряки проявили такую невероятную доблесть и живучесть, что их правительство до сих пор ума не приложит, каким именно образом избавиться от этих бессмертных героев, и Уг по сей день вынужден оставаться мощной морской державой вопреки своей собственной воле. Я имел дерзость предложить Министру проект постепенного сокращения флота, но ни Король, ни его кабинет не смогли воспринять эту идею, посчитав её верхом политического безумия.

Говорят — хотя я не могу ручаться за абсолютную точность этих слухов, — что окончательный разгром королевства Вуг стал возможен исключительно благодаря одной хитроумной и зловещей уловке самих уггардов. Это было нечто вроде акта героического самопожертвования: комендант одной ключевой приграничной крепости уггардов получил секретный приказ от своего правительства — сдать форт врагу без боя, но перед этим приказать своему гарнизону уничтожить как можно больше... самих себя!

— Это чистая правда, — объяснял этот комендант своим офицерам, которые усердно настаивали на обороне до последнего патрона. — Да, сдача этой позиции лишит нас крепости, но зато мы приобретем другие стратегические преимущества, о которых наш противник даже не догадывается.

Офицеры, разумеется, не имели ни малейших возражений против этой монаршей логики.

— Истинно так, — продолжал комендант, — все мы гарантированно будем взяты в плен. Но, хвала Бунгуту, у всех нас отличный аппетит, и врагу придется кормить эту огромную массу людей за свой счет! Это обойдется казне Вуга в копеечку, но самое прекрасное в нашем плане вовсе не это. Посмотрите на этих несчастных дураков-вуггэрианцев: каждый из них — это наш будущий пенсионер или законный нахлебник!.. Но вожди этой страны, как вы их совершенно справедливо называете, являются самыми богатыми людьми в королевстве исключительно потому, что Его Величество доподлинно знает — они самые отъявленные мерзавцы. И после каждого ежегодного перераспределения национального богатства он наказывает их, сгружая на них весь неизрасходованный излишек (unallotted surplus)».

Простершись ниц перед выдающимся философом, я покорно умолял его простить мне мои сомнения в мудрости и последовательности его суверена и смиренно просил отрубить мне голову.

— Ну уж нет, — ответил он, — вы совершили совершенно непростительный грех, и я не могу согласиться даровать вам все очевидные преимущества и блага смерти. Вы будете продолжать жить — вот то наказание, которое вы заслужили.

— Что?! — вскричал я, мгновенно вспомнив лалугвампсов и Гнармаг-Зота. — Неужели и в Гхаргару считается, что смерть — это преимущество и благословение?

— Наши Священные Книги, — строго ответил он, — доверху набиты текстами, подтверждающими суетность и ничтожность земной жизни.

— В таком случае, — сказал я, — я могу сделать вывод, что смертная казнь совершенно неизвестна вашему закону?

— У нас есть пожизненное заключение в качестве наказания. Осужденные преступники у нас не только насильно наделяются богатством, как я уже объяснял, но и с помощью постоянного медицинского ухода принудительно удерживаются в живых так долго, как это вообще возможно. Напротив, самым праведным гражданам, получившим в качестве награды за свои добродетели благословенную нищету, милостиво дозволяется умирать в ту самую секунду, когда им этого захочется.

— И Священные Книги вашей страны действительно учат суетности жизни, благословению нищеты и порочности богатства?

— Да, о Преславный Мудрец, они учат именно этому.

— И ваши соотечественники искренне верят во всё это?

— Безусловно; никто, кроме самых глупых и порочных дураков, не посмеет высказать в этом ни малейшего сомнения.

— В таком случае я лишь зря трачу свое дыхание, излагая вам законы и обычаи, которые вам уже прекрасно известны. Вы, конечно же, имеете у себя в точности то же самое.

Произнеся эти слова, я резко отвернулся и покраснел настолько сильно и неистово, что стены пещеры озарились колеблющимся багровым светом, словно от колоссального пожара! Решив, что столица королевства объята пламенем, Джастка Гетч с дикими криками: «Пожар! Пожар!» выскочил из пещеры, и больше я его никогда не видел.


Часть VI. Казнь в Батруглии

Мое следующее плавание оказалось далеко не столь процветающим. Свирепые шторма бушевали на протяжении семи недель, в течение которых мы не видели ни солнца, ни звезд; наш корабль был унесен так далеко от своего законного курса, что капитан не имел ни малейшего представления о том, где именно мы находимся. На исходе этого страшного периода мы были выброшены ураганом на берег — столь дикий, бесплодный и заброшенный, что я в своей жизни не видел ничего более пугающего. По очевидному и милостивому вмешательству божественного Провидения, я оказался единственным выжившим; все мои несчастные товарищи нашли свою страшную смерть в бушующих волнах, которые с треском разбили наше судно о прибрежные утесы.

Как только я достаточно оправился от пережитой усталости и ран, и вознес искреннюю благодарность милосердному Небу за свое спасение, я отправился вглубь неизведанной территории. Для защиты от диких зверей я взял с собой тяжелую палку, а для поддержания сил — мешок с корабельными сухарями. Я шагал быстро и усердно, благо погода стояла прохладная и приятная. Пройдя несколько миль вдали от этого негостеприимного побережья, я обнаружил, что местность открылась передо мной широкой равниной. Земля здесь была ровно и плотно покрыта густой ярко-багровой травой, а на приличных расстояниях друг от друга высились группы странных деревьев. Эти исполины были чрезвычайно высокими, а их кроны полностью скрывались в вышине, уходя в бесконечный золотой туман или марево. Как выяснилось позже, этот туман вовсе не являлся кратковременным погодным феноменом, а был постоянным свойством этого мира: солнца в этой стране никто никогда не видел, равно как не знали они и ночной темноты. Само это марево казалось самосветящимся, излучая мягкий, приятный желтоватый свет, а в воздухе стоял стойкий и изысканный аромат, напоминавший запах розового масла. Я взирал на все эти чудеса без малейшего удивления или испуга, резонно рассудив, что любые, пусть даже самые невероятные и таинственные проявления новой суши несравнимо лучше, чем уже ставшие мне привычными кошмары бушующего моря и дикого побережья.

Пройдя значительное расстояние — хотя у меня не было абсолютно никаких инструментов или средств, дабы определить точное время, — я наконец прибыл к воротам огромного мегаполиса под названием Морсагван (Morsagwan), являющегося столицей великого королевства Батруглия (Batrugia), расположенного на материковой части Сокрытого Континента. В этой удивительной стране стрелки всех часов всегда замерли на отметке ровно двенадцати часов дня.

Сами батруглианцы (Batrugians) — это существа гигантского, титанического роста, но чрезвычайно мягкого, благодушного и дружелюбного нрава. Они не выказали по отношению ко мне ни малейшего намерения совершить насилие; напротив, моя скромная пигмейская фигура их чрезвычайно позабавила. Один из великанов, являвшийся, судя по всему, весьма знатным и высокопоставленным господином, любезно пригласил меня в свой дом. (Их жилища строятся в один этаж из огромных блоков прессованной латуни). Он усадил меня за стол, доверху заваленный изысканными яствами, и всеми доступными жестами выказал мне свое абсолютное расположение. Много времени спустя, когда я полностью освоил сложный местный язык, этот великан объяснил мне, что он с первого взгляда распознал во мне представителя расы «американских пигмеев» — народа, о существовании которого он имел рудиментарные знания благодаря письму своего родного брата, незадолго до этого путешествовавшего по нашей стране. Он любезно показал мне это письмо, ключевая часть которого представлена здесь в моем дословном переводе:

«Ты просишь меня, мой дорогой Таппапу (Tappapu), рассказать о моих приключениях среди американцев, как они сами себя называют. Моё пребывание там оказалось чрезвычайно кратким, продлившись в общей сложности не более трех гумкосов (месяцев), и большую часть этого времени я был вынужден тратить исключительно на обеспечение собственной безопасности.

Наш летучий корабль (sky-ship), ведомый на протяжении шести лун яростным, неодолимым штормом сквозь облака, одним погожим утром пролетел над огромным мегаполисом как раз в момент восхода солнца. Дабы прекратить это безумное плавание с совершенно сбившимся навигационным счетом, я наотрез отказался лететь дальше и потребовал немедленно высадить меня на землю. Моё требование было удовлетворено, и летучий корабль взмыл в небеса и растаял в вышине без меня. Еще до того, как наступила ночь, я успел панически бежать из этого города, название которого звучит как Нью-Йорк (Nyork). Из моих последующих приключений и опыта, полученного по возвращении в цивилизованный мир, я вынес твердое убеждение, что описание этой странной земли я должен приберечь исключительно для тебя; ибо ты — единственный человек во всей Батруглии, от кого я могу ожидать веры в мои слова.

Нью-Йорк, как называют его аборигены, это город невероятных, фантастических размеров — по площади он занимает не менее семи квадратных глепкосов (миль). Относительно численности его жителей я могу сказать лишь то, что они бесчисленны, словно песок в пустыне. Они носят одежду совершенно варварского, отвратительного вида, и разговаривают на невероятно богатом, хоть и чрезвычайно грубом языке, а интеллект их весьма ограничен. Все они — сущие карлики и пигмеи, и самый высокий из них едва доставал макушкой до уровня моей груди.

И тем не менее, Нью-Йорк — это подлинный город великанов! Масштаб всех их рукотворных сооружений просто поражает воображение. Мой дорогой Таппапу, никакие слова неспособны передать тебе эту грандиозную картину. Многие из их зданий, я торжественно заверяю тебя, достигают в высоту пятидесяти соокосов (этажей), и под крышей каждого такого строения укрывается не менее пяти тысяч душ! И все эти колоссальные структуры настолько плотно и хаотично прижаты друг к другу, что для несчастного наблюдателя, стоящего внизу на узких улочках, они кажутся полностью лишенными всякой логики, симметрии и дизайна — сущие монструозные нагромождения кирпича, камня и металла, целые горы каменной кладки, утесы и скалы архитектуры, буквально повисшие в небе!

И этот исполинский город населен жалкими пигмеями! Ибо ты обязан знать, мой дорогой брат, что возведение этих монументальных структур ни в коей мере не могло быть делом рук того ничтожного человеческого роя, который ныне копошится в вечной суете у их подножия. Сии свирепые маленькие дикари в древние века наводнили этот остров в таком колоссальном количестве, что великие гиганты-строители были вынуждены в панике бежать перед ними. Некоторые из них спаслись по огромным мостам, которые они — с помощью своих богов — успели перекинуть через широкую реку, разделяющую остров и материк; но большинству пришлось спасаться, взбираясь на вершины тех самых небоскребов, что они сами когда-то возвели. И там, на этих недосягаемых высотах, они живут по сей день, продолжая громоздить камень на камень. Спускаются ли они когда-либо на землю ради пропитания, или же надеются в конце концов спастись, уйдя по небесному своду в обитель богов — у меня не было ни малейшей возможности выяснить, поскольку я совершенно не знал языка этих пигмеев и пребывал в постоянном, диком страхе перед той многотысячной толпой, что преследовала меня по улицам.

Ты можешь лично увидеть этих великанов, неустанно трудящихся там, высоко в небе: они укладывают на места колоссальные балки и ворочают камни, с которыми никто, кроме них, не способен совладать. С земли они кажутся не больше обыкновенных жуков, но когда ты доподлинно знаешь, что каждый из них достигает в высоту тридцати соокосов, твое сердце сжимается от ужаса при одной только мысли о том, что произойдет, если кто-то из них случайно оступится и сорвется вниз. Представь себе, мой милый брат, этот гигантский кусок плоти, с диким свистом летящий на землю с такой головокружительной высоты!..

Пусть птицы вечно поют над твоей могилой.
ХОКВОЛК ВАК МГАПИ.»

С помощью моего нового друга, великого Таппапу, я был официально представлен Королю — самому просвещенному монарху, который не просто царствовал, а правил абсолютно и безраздельно над самым цивилизованным народом во всем мире. Он встретил меня с величайшей монаршей милостью, выделил мне роскошные покои во дворце своего Премьер-Министра, отдал мне в жены сразу трех дочерей своего лорд-камергера и назначил на почетный пост официального королевского переводчика с баснословным жалованьем из государственной казны. Это произошло при том, что за весь первый год моего пребывания в королевстве мне так и не удалось встретить ни одного живого человека, говорившего бы на каком-либо ином языке, кроме батруглианского, за исключением меня самого да двух местных профессоров риторики.

В один из дней я услышал дикий, яростный гвалт на улице и, поспешно подбежав к окну, увидел на площади прямо напротив дворца огромную толпу обывателей, плотным кольцом окружавших нескольких высокопоставленных чиновников. Эти господа как раз были заняты тем, что готовились отрубить голову какому-то мужчине. Непосредственно перед тем, как палач должен был нанести свой финальный смертельный удар, чиновники, следуя закону, спросили осужденного, имеет ли он сказать что-либо в свое оправдание. Тот с величайшей серьезностью и твердостью заявил, что то страшное преступление, за которое он ныне страдает, было продиктовано ему непосредственно самой медноглавой коровой и четырьмя бушелями соловьиных яиц!

— Стойте! Стойте! — в ужасе закричал я по-батруглиански, выпрыгивая из окна своего кабинета и силой пробиваясь сквозь плотные ряды толпы. — Этот человек очевидно и полностью безумен!

— Любезный друг, — спокойно произнес господин в длинной синей мантии, мягко, но непреклонно удерживая меня за плечо. — Вам совершенно не пристало прерывать столь важную государственную процедуру своими неуместными и глупыми замечаниями. Этот несчастный джентльмен, в полном соответствии с волей нашего Верховного Судьи, только что получил законное право расстаться со своей головой; и с вашей стороны было крайне неблагоразумно пытаться оспорить право на жизнь нашего соподданного.

— Но ведь он абсолютно сумасшедший! — настаивал я. — Это же ясно и неоспоримо для любого зрячего человека! У него в голове вместо мозгов прыгают летучие мыши!

— Должен ли я понимать ваши слова таким образом, — вступил в разговор сам Верховный Судья, — будто в вашей собственной хваленой стране человек, обвиняемый в преднамеренном убийстве ближнего, имеет законное право заявить о своем безумии (plead insanity) в качестве легитимной причины, по которой он не должен быть предан смертной казни?

— Да, Преславный и Мудрый Судья, — ответил я уважительно, — в нашем праве это безоговорочно признается самой лучшей и надежной защитой.

— Ну надо же! — медленно произнес он, но с исключительным, тяжелым нажимом. — Клянусь, я готов быть удавленным самим Гуком!
(«Гук» (Gook), как я должен пояснить моему читателю, это имя верховного батруглианского божества; а для их глагола «удавить» (to swottle) в нашем английском языке нет и не может быть адекватного эквивалента. Судя по всему, эта фраза выражает высшую степень государственного порицания и служит для обозначения крайнего, абсолютного изумления).

— Неужели, — продолжал Судья, — столь мудрый, ученый и просвещенный человек, каким вы пытаетесь нам здесь казаться, может искренне считать справедливым наказывать смертью лишь того убийцу, который доподлинно способен отличать добро от зла? Этот несчастный джентльмен, который только что расстался со своей жизнью, действительно свято верил, будто совершить это чудовищное преступление ему приказали медноглавая корова и четыре бушеля соловьиных яиц — силы, перед верховным авторитетом которых он преклонял свою религиозную совесть. Ослушаться их приказов было бы для него, с его личной точки зрения, вопиющим нарушением высшего закона, который стоит несравнимо выше любых человеческих законов.

— Известный и всеми уважаемый юрист, — продолжал знаменитый законник, — если бы мы в наших судах по уголовным делам позволяли убийцам выдвигать подобные аргументы в свою защиту — если бы наш закон признавал душевную болезнь оправданием преступления, — то буквально каждый наемный убийца и погромщик немедленно ухватился бы за эту лазейку. Все они поголовно начали бы заявлять о своем сумасшествии той или иной степени, и доказать их вину перед присяжными стало бы физически невозможно. Судебные процессы превратились бы в бесконечный, астрономически дорогой фарс, оскверненный тотальной ложью, лжесвидетельством и фальшивыми сентиментами. Коллегии присяжных были бы полностью запутаны, правосудие парализовано, а толпы окровавленных убийц с мягкими улыбками на лицах выходили бы на свободу из залов заседаний, дабы немедленно продолжить истребление своих сограждан. Даже при наших нынешних жестких законах, карающих смертью абсолютно любого преступника, на всё наше стомиллионное королевство Батруглия за последние двадцать лет произошло всего три убийства! При наличии же у нас ваших глупых статутов и обычаев, этот показатель смертности был бы как минимум в тысячу раз выше. Поверьте мне, я прекрасно знаю свой собственный народ: батруглианцы совершенно не разделяют это странное американское уважение к жизням убийц.

Поскольку в Батруглии краска смущения на лице традиционно считается знаком высшей гордости и триумфа, я с гордым видом повернулся спиной к оратору — акт, который в местном этикете, к счастью, означает горячее желание выслушать собеседника до конца.

— Закон, — продолжал он, — создан исключительно ради блага и безопасности самого большинства. Казнь человека, являющегося явным и признанным безумцем, не наносит обществу ни малейшего вреда; напротив, избавление от него приносит государству огромную пользу. Мы полностью избавлены от колоссальных затрат на его пожизненное содержание в лечебницах, мы ограждены от позора и унижения со стороны адвокатов, пытающихся оправдать преступника, мы ликвидируем саму опасность его побега на свободу и полностью выжигаем заразу его дурного примера для остальных незрелых умов.


Часть VII. Джуниум Гокестль-Гука

— В моей стране, — заметил я, решив вставить слово, — существует популярная народная пословица, гласящая, что лучше отпустить на свободу девяносто девять явных преступников, нежели наказать одного-единственного невинного человека.

— Это действительно прекрасно, — кивнул он, — прекрасно для этих самых девяноста пяти негодяев, но чрезвычайно скверно, позорно и опасно для всего остального общества, безопасность которого была принесена в жертву. Сэр, — заключил он со всей своей леденящей, суровой судейской мантией, — из этой вашей пословицы я могу сделать лишь один единственный логический вывод: ваши сограждане являются самыми выдающимися и наглыми тупицами из всех, что когда-либо оскверняли своим существованием эту планету.

Дабы полностью опровергнуть это его суждение, я попытался рассказать Судье об истории и законах Англии; однако после этой дискуссии я счел за лучшее немедленно покинуть территорию этого государства и тайно отплыл на корабле в сторону страны Гокестль-Гук (Gokestle-Guk), или, как мы перевели бы это название на наш язык — Трудланд (Trudland).

***

Прибыв в столицу этой новой страны после множества невероятных и опасных приключений на воде, я был немедленно арестован полицией и доставлен на допрос перед лицо Джуниума (Junium). Джуниум оказался чрезвычайно важным, напыщенным чиновником, чье пребывание в должности, согласно местным законам, было пожизненным — или, как гласили их статуты, «до тех пор, пока его личная форма соответствует занимаемому посту». В Трудланде абсолютно все государственные должности являются назначаемыми, за одним единственным исключением: Панджандрум (Panjandrum) — или, как мы назвали бы его, Король — выбирается общим голосованием на строгий срок в десять лет, по истечении которого он по закону подлежит... немедленному расстрелу на главной площади столицы. В Трудланде считается непреложной истиной: любой человек, который находился у руля верховной власти на протяжении столь долгого времени, неизбежно успел совершить достаточное количество глупостей, преступлений и государственных ошибок, дабы полностью заслужить смертный приговор, даже если ни одно конкретное преступление не может быть доказано судом официально.

Будучи введен в залы Джуниума, который встретил меня весьма благосклонно, я был усажен на роскошный ковер, и местный переводчик (который много лет назад бежал из Канзаса и сносно изъяснялся по-английски) объявил, что я имею полную свободу задавать Его Превосходительству любые интересующие меня вопросы.

— Ваше Высочество, — произнес я, обращаясь к Джуниуму через переводчика. — Я панически боюсь, что вы не совсем верно понимаете цели моего визита. Я прибыл сюда вовсе не для того, чтобы задавать вопросы вашей власти, а исключительно ради того, чтобы отвечать на ваши собственные. Я полностью готов предоставить вам такой подробный отчет о своей персоне, который полностью удовлетворит ваше любопытство и докажет, что я являюсь честным путешественником, а вовсе не криминальным шпионом.

— Этот джентльмен, судя по всему, относится к своей собственной персоне с чрезвычайно большим интересом и уважением, — негромко заметил Джуниум, поворачиваясь к одному из офицеров свиты; реплика, которую переводчик с истинно партийным усердием тут же дословно перевел мне на ухо. Затем великий человек повернулся ко мне и добавил:

— Без сомнения, ваш личный характер является чрезвычайно увлекательной темой для дебатов, однако он не имеет абсолютно никакого отношения к тем процедурам, что осуществляются в этих стенах. Когда иностранный подданный прибывает в нашу столицу, его немедленно доставляют ко мне исключительно ради одной цели: он обязан выслушать мои инструкции, дабы детально уяснить себе, какие именно обычаи, законы, нравы и порядки нашей страны он обязан уважать своим присутствием. Нам нет абсолютно никакого дела до того, кем именно вы являетесь на своей родине; для нас важно лишь то, кем вы станете здесь. А теперь вы имеете полную свободу задавать свои вопросы.

На одно короткое мгновение я был полностью укрощен и ошеломлен столь благородным примером подлинной государственной вежливости и заботы о гостях. Затем, немного поразмыслив, я произнес:

— О, Преславный Джуниум! Не сочтите за дерзость, но я чрезвычайно хотел бы узнать, в чём кроется истинный смысл и происхождение столь странного названия вашего великого государства — Трудланд?

— Наша страна, — ответил Джуниум, подтверждая принятый комплимент изящным движением своих ушей, — именуется Трудландом исключительно потому, что абсолютно вся её индустрия, торговля, ремесла, финансы и профессии целиком и полностью контролируются и администрируются гигантскими корпорациями, известными у нас под именем «тресты» (trusts). Эти структуры полностью ведут весь бизнес нашего государства.

— Боже правый! — в ужасе воскликнул я. — Какое ужасающее, позорное положение дел! Я прекрасно знаю, что такое тресты. Но почему ваш народ до сих пор не поднял восстание, почему люди не сбросят это невыносимое олигархическое иго?

— Вы имеете очевидное удовольствие выражать свои мысли совершенно непостижимым для нашего разума образом, — с мягкой улыбкой ответил великий человек. — Не соизволите ли вы потрудиться и объяснить мне, что именно вы понимаете под этим вашим странным словом «иго»?

— Я имею в виду, — ответил я, немало удивленный его полным незнанием элементарных метафор, но вовремя рассудив, что в этой стране риторические фигуры просто не в ходу, — я имею в виду то страшное угнетение, то рабство, под тяжестью которого стонет ваш несчастный народ, ту вечную кабалу, которой тресты опутывают граждан, лишая их честного заработка, радости свободного труда и остатков личного самоуважения!

— Ну надо же, какие глупости! — ответил Джуниум. — Наш народ живет в абсолютном процветании, довольстве и счастье. У нас в Трудланде практически отсутствует нищета, а те редкие случаи бедности, что еще можно встретить в провинциях, являются исключительно результатом личных пороков, лени или безрассудства самих бедняков. Наши рабочие получают огромные, честные зарплаты, а все предметы первой необходимости, равно как и большинство предметов роскоши, стоят чрезвычайно дешево. Я решительно не понимаю, что именно вы имеете в виду, когда говорите о каком-то „тираническом угнетении со стороны трестов“. Мы не находим в их деятельности абсолютно ничего тиранического: каждый трест полностью контролирует весь рынок своего продукта, его процветание гарантировано законами, и у нас полностью отсутствует та безумная, свирепая конкуренция, которая, насколько я могу судить, порождает в вашем мире столько жестокости, банкротств и нищеты. Наши тресты не имеют ни малейшего повода быть жестокими тиранами. Зачем им это?

— Но, Ваше Превосходительство, — настаивал я, — давайте предположим для примера, что трест, который занимается производством обыкновенных булавок, внезапно примет решение вдвое поднять цену на свой продукт. Что в таком случае сможет защитить рядового потребителя от этого наглого грабежа?

— Суды, — отрезал он. — Имея дело всего с одним конкретным человеком — ответственным генеральным менеджером этой корпорации, — применить к нему наше защитное законодательство и силой принудить его к исполнению закона является делом чрезвычайно простым, быстрым и эффективным. Подумайте сами: если бы в нашей стране существовали тысячи мелких разрозненных производителей булавок, контролировать их деятельность было бы абсолютно невозможно. Все эти мелкие лавочники непрерывно жульничали бы, обманывали потребителей, завышали цены и разоряли друг друга, пользуясь фактическим иммунитетом от государственного контроля. Но наши тресты полностью лишены подобных порочных намерений. Каждый менеджер крупной корпорации прекрасно знает из своего личного опыта то фундаментальное правило бизнеса, которое любой дурак обязан усвоить в самые первые дни своей карьеры: а именно — низкие цены всегда гарантируют колоссальные, стабильные объемы продаж, что в итоге приносит компании несравнимо большую чистую прибыль на длинной дистанции. Цены в Трудланде могут кратковременно расти исключительно в тех редких случаях, когда дефицит сырья существенно увеличивает сами издержки производства. Кроме того, практически все наши граждане сами являются акционерами этих трестов, и владение этими акциями считается у нас самым надежным, респектабельным и лучшим видом инвестиций.

— Что?! — вскричал я, не поверив своим ушам. — Неужели ваши менеджеры никогда не манипулируют стоимостью этих акций на рынке, выпуская «разводненные» пакеты бумаг ("watering" the stock), дабы беззастенчиво обманывать и грабить мелких инвесторов?

— Мы категорически запрещаем им делать это, — спокойно ответил Джуниум. — Подобное поведение было бы глубоко бесчестным по отношению к государству.

— Мы категорически запрещаем им делать это, — спокойно ответил Джуниум. — Подобное поведение было бы глубоко бесчестным по отношению к государству.

— В моей стране всё устроено точно так же, — ответил я, причем довольно язвительно, ибо был искренне убежден, что его напускная наивность является лишь хитрой уловкой, призванной окончательно меня запутать, — но мы почему-то совершенно бессильны этому помешать.

Джуниум посмотрел на меня с легким состраданием, как мне показалось.

— Возможно, — мягко произнес он, — дело в том, что никто из вас на самом деле не желает этому помешать. А возможно, ваши сограждане — что ж, они просто устроены совершенно иначе, нежели мой народ. Не хуже, вы поймите меня правильно, а просто — совершенно иначе.

Я почувствовал, как кровь мгновенно бросилась мне в лицо, а на самом кончике языка уже вертелись самые резкие, горячие слова ответа, но вовремя сдержал свой порыв: общие условия для открытой ссоры в тот момент были явно не в мою пользу. Когда я полностью совладал со своим глубоким разочарованием и гневом, я сказал:

— В моей стране в те моменты, когда формируются эти гигантские тресты, колоссальное количество простых граждан немедленно подвергается самым жестоким лишениям, и совершенно неважно, страдает ли при этом рядовой потребитель или нет. Тысячи мелких лавочников, розничных торговцев, посредников и коммерческих служащих мгновенно вытесняются из бизнеса в результате занижения цен монополистами. Фигура посредника безжалостно игнорируется, и трест начинает вести дела напрямую, или почти напрямую, с конечным покупателем. Коммивояжер, которого у нас называют „барабанщиком“ (drummer), полностью увольняется за ненадобностью, поскольку сама рыночная конкуренция исчезает, а обычай настойчиво клянчить заказы у лавок уходит в прошлое. Консолидация бизнеса выкидывает на улицу целые тучи служащих из мелких контор, которые были объединены монополией; ведь управлять одним гигантским концерном несравнимо легче и дешевле, нежели содержать дюжину мелких фирм. Все эти выброшенные на улицу люди пользуются огромным, искренним сочувствием со стороны публики и прессы, а их личные союзы и газеты яростно проклинают тресты за это варварство. Разве в вашей стране в переходный период не происходило в точности то же самое? И разве эти несчастные джентльмены не были вынуждены встать перед суровой необходимостью... — тут нужные слова никак не шли мне на ум, и я закончил довольно смиренно: — ...вынуждены просто пойти и искать себе какую-то настоящую работу?

Великий чиновник хранил полное, глубокое молчание на протяжении нескольких минут. Затем он заговорил:

— Я не совсем уверен, что правильно понимаю то, что вы изволите именовать вашим „переходным периодом“. Насколько нам известно из уцелевших хроник нашей истории, все государственные дела и порядки у нас всегда были устроены в точности так же, как они устроены сегодня. Предполагать, будто в прежние века в Трудланде всё могло быть иначе — значит наносить прямое, вопиющее оскорбление здравому смыслу наших великих предков. Кроме того, я решительно не понимаю, какой именно смысл вы вкладываете в эти ваши странные слова: „мелкие лавочники“, „посредники“, „барабанщики“ и тому подобное.

Он замолчал и снова глубоко погрузился в свои внутренние медитации, как вдруг его лицо озарилось мягким светом счастливой мысли. Эта идея привела его в состояние такого бурного, восторженного и веселого возбуждения, что он мгновенно вскочил на ноги и своим тяжелым министерским жезлом в шутливой манере нанес несколько чувствительных ударов по головам своего Главного Наставителя Провинившихся и Второго Помощника Судейского Сикофанта. Повернувшись ко мне, он произнес:

— Кажется, теперь я полностью уловил суть ваших рассуждений! Около восьмидесяти пяти лет назад, вскоре после моего официального вступления в должность при дворе, к нашему Панджандруму явился один странный человек из этого вашего мегаполиса. Он утверждал, будто его летучий корабль был выброшен бурей на остров Чикаго (Chicago), который, по всей видимости, принадлежит к вашему Американскому архипелагу. Этот реформатор прожил там много лет, усердно ведя дела с местными дикарями. Тщательно изучив все их причудливые обычаи и методы ведения бизнеса, он вернулся на родину и положил на стол перед Его Величеством грандиозный, всеобъемлющий проект радикальной реформы всей нашей торговли. И Панджандрум, проявив к его трудам свою высшую монаршую милость, приказал мне детально изучить этот проект на примере одной конкретной отрасли нашей индустрии — а именно, производства и продажи обыкновенных гутлей (gootles).

— Простите, а что такое „гутля“? — спросил я.

— Обыкновенный металлической груз, предназначенный для прикрепления к хвосту осла, дабы полностью предохранить животное от его привычки издавать громкие, гортанные и резкие крики, — ответил он. — В нашей стране каждому младенцу известно, что осел физически неспособен издать ни единого звука, если у него нет возможности высоко поднять свой хвост. Так вот, в те годы производство этих гутлей полностью контролировалось одним гигантским, монопольным концерном, располагавшим колоссальными капиталами, огромными заводами и нанимавшим целые армии квалифицированных рабочих. Этот трест вел дела напрямую, без малейших посредников, со всеми владельцами ослов в стране, в точности так, как это происходит и сегодня.

Но явившийся из Чикаго реформатор объявил, что этот метод является примитивным, грубым, варварским и наносит колоссальный, непоправимый ущерб интересам всей публики, и особенно беднейшим слоям населения. Он предложил немедленно и силой закона разрушить этот монопольный гутлевый трест, поделить весь его капитал и обязать каждого отдельного гражданина заняться производством этих грузов самостоятельно, на свой собственный страх и риск! Реформатор вовсе не имел в виду, что каждый кустарь должен делать гутли исключительно для своего личного пользования в пределах своего двора — вовсе нет. Но он предложил, чтобы все эти тысячи новоявленных мелких фабрикантов начали продавать свои излишки гутлей другим гражданам, проживающим в совершенно иных частях королевства.

При этом, дабы товар дошел до покупателя, ни один производитель не имел права продавать его напрямую потребителю! Он был обязан сбывать его исключительно оптовым посредникам, те — розничным торговцам, а те, в свою очередь — целым армиям бродячих коммивояжеров, которые колесили бы по дорогам страны, настойчиво стучась в каждые двери и умоляя обывателей купить именно их товар. Каждому такому мелкому фабриканту, само собой, потребовалось бы нанять за огромные деньги полный штат юристов, бухгалтеров, клерков, секретарей и советников, дабы оградить себя от козней конкурентов; и вся эта колоссальная масса дармоедов — за исключением самого потребителя — должна была бы кормиться, получать огромные зарплаты и извлекать личную прибыль из этой суеты. Рыночная конкуренция выросла бы до таких масштабов, что производителям пришлось бы нанимать специальных зазывал, адвокатов и рекламистов исключительно ради того, чтобы обеспечить хоть какие-то продажи; и все эти люди тоже должны были бы иметь безбедное существование за счет этого бизнеса. Почтенный странник, скажите мне честно: правильно ли я усматриваю в этом проекте чикагского реформатора прямое, идеальное сходство с той самой системой свободной конкуренции, которая ныне процветает в вашей счастливой, просвещенной и богатой стране, и которую вы столь горячо одобряете?

Я счел за лучшее полностью проигнорировать этот его вопрос и промолчал.

— Разумеется, — с улыбкой продолжал Джуниум, — воплощение этого безумного плана на практике привело бы к одному единственному результату: себестоимость каждой несчастной гутли выросла бы в тысячи раз! Это немедленно повлекло бы за собой сокрушительное падение объемов продаж, полное сворачивание производства, закрытие заводов и выкинуло бы миллионы честных тружеников на улицу, обрекая их на лютый голод. Вы ведь прекрасно это видите и понимаете, не так ли, о высокопоставленный гость нашего королевства?

— Умоляю вас, скажите, — произнес я, — что же в итоге стало с этим реформатором, который предложил столь радикальные перемены?

— Да в том-то и фокус, сэр, что и одной тысячной доли этого безумия невозможно пересказать! Мы ведь спросили его тогда: неужели он предлагает разрушить таким же варварским способом не только гутлевый трест, но и вообще все остальные промышленные комбинации в нашей стране? И когда этот чикагский фанат предстал предо мной, и я лично изложил ему все свои законные возражения против его проекта, я прямо поинтересовался у него: какие именно преимущества он надеется извлечь для нации из этого хаоса?

— „О, милостивый сэр! — ответил он мне тогда. — Я говорю от лица миллионов честных джентльменов, которые ныне вынуждены влачить жалкое существование на самой грязной, изнурительной и бессмысленной работе. Этот проект немедленно предоставит им именно тот вид деятельности, который они больше всего любят и ценят — точно так же, как их коллеги вовсю наслаждаются жизнью в моей родной Америке, где индустрия свободной конкуренции находится в самом цветущем состоянии. У нас в США любой закон или проект, который вел бы к упразднению или хотя бы малейшему упрощению этой системы избыточного посредничества со стороны трестов, немедленно встречается рабочими классами с чувством глубочайшего, суеверного ужаса и яростного протеста!“

— Выслушав этот его ответ, — продолжал Джуниум, — я составил официальный рапорт нашему Панджандруму (о здоровье чьего червеобразного отростка да позаботятся добрые ангелы небесные!) и, получив от Его Величества прямые монаршие инструкции, вызвал реформатора в зал заседаний и объявил ему следующее:

— „Иллюзорный экономист! Я имею честь официально сообщить вам, что в полном соответствии с высочайшим королевским суждением ваш проект признан самым абсурдным, наглым и революционным безумием, какое только рождалось в головах людей за всю историю; эта догма является настолько вредоносной и опасной для государства, что она далеко превосходит любые мыслимые масштабы государственной измены; и во всей Вселенной существует лишь одна единственная нация жуликов и идиотов, в умах которой этот бред мог бы рассчитывать на мимолетную толерантность и минутное терпение“.

— Реформатор уже готов был открыть рот, дабы озвучить свои новые возражения, но в этот момент он сделал характерный и весьма выразительный жест, проведя пальцем по собственному горлу, дабы наглядно дать понять, что аудиенция окончательно окончена. Спешно рассыпаясь в выражениях почтения, я покинул Зал Заседаний, в точности так же, как в силу аналогичных обстоятельств я намерен поступить и прямо сейчас.


Часть VII. Королевство Тортуга и вонючие горшки Прагго

Я покинул его дворец весьма поспешным образом, выбравшись через окно своего кабинета. После затяжного и страшного шестилетнего путешествия сквозь дикие Скорбные Горы и бесплодную Пустыню Отчаяния я наконец выбрался к западному побережью материка. Здесь я своими собственными руками построил небольшой прочный корабль и после длительного, опасного плавания по воде причалил к берегу одного из островов, входивших в состав великого Королевства Тортуга (Tortuga).

Об этой совершенно неизвестной нашему миру стране и её удивительных обитателях я незадолго до этого успел написать огромный, монументальный труд в трех томах; но, увы, исключительное и тупое упрямство современных издателей до сих пор удерживает эту книгу от публикации. Разумеется, я ни в коей мере не желаю утомлять внимание благородной публики преждевременным изложением всех деталей моих исследований, и в этом кратком очерке я коснусь лишь тех партикулярных черт их национального уклада, которые кажутся мне наиболее поучительными именно в силу своего разительного контраста с нашей цивилизацией. Из соображений экономии места я умышленно опускаю здесь описание их самых монструозных, безумных обычаев: таких, как привычка праздновать свадьбы с обязательным предельно жестоким избиением жениха, их манера церемонно пятиться задом при встрече со своим монархом, их традиция ходить на руках во время всех официальных государственных процессий, или способ выбора слепых граждан для несения военной службы. Все эти религиозные, политические, социальные и кулинарные чудеса Тортуги я бережно сохраняю для своей будущей большой книги, надеясь в скором времени снискать за неё заслуженную похвалу и признание со стороны читателей.

В тортугианской политической жизни, в точности так же, как это принято делать и в нашем обществе, всё население провинций неизменно расколото на две, а подчас на три или четыре враждующие группировки, каждую из которых здесь называют «партией». Каждая такая структура имеет свою собственную «политическую платформу», которую её сторонники усердно и благочестиво декларируют на всех углах. Однако при самом внимательном изучении этих разнообразных программ ни один ученый в мире не сможет обнаружить в них ни малейшей связи с реальными практическими нуждами государства; все эти лозунги являются не более чем циничной ширмой для легитимизации права силы в ходе непримиримой грызни за личные и классовые интересы. Ослепленные своим партийным безумием, эти странные люди совершенно искренне и со всей серьезностью уверяют друг друга, будто их выборы — это великая битва чистых принципов, в то время как на самом деле это неприкрытая война эгоистичных купеческих кошельков. Они чрезвычайно падки на красивое, звучное слово «принцип»; и когда партийные боссы спускают им сверху очередную порцию этих захватывающих фраз, они усыпляют свой разум лозунгом, который их лидеры усердно вбивают в их головы до тех пор, пока вся нация не заучит его наизусть, полностью позабыв о той радикальной лжи, что скрывается за этими буквами.

Одним из самых популярных и священных афоризмов Тортуги является изречение, гласящее буквально следующее: «Важны принципы, а не люди». В конечном анализе этот тезис, если очистить его от риторической шелухи, означает ничуть не больше, чем глупое утверждение о том, будто государству несравнимо выгоднее и лучше управляться отъявленными негодяями и ворами, если те твердо и неукоснительно следуют правильной партийной догме, нежели находиться под началом благородных, мудрых и честных мужей, лишенных этой узкой догматической веры. Каким образом эта нелепая максима, очевидный абсурд которой ясен любому просвещенному уму, умудрилась столь прочно завладеть умами тортугианцев — величайшая загадка для науки. Судя по всему, эта фраза служит идеальным инструментом в руках партийных боссов, позволяя им без малейшего труда продвигать самых ничтожных, порочных и глупых ставленников на любые высокие государственные посты ради исполнения своих собственных гнусных и корыстных замыслов.

Я назвал эти политические баталии Тортуги «войной интересов», и ни в одной иной сфере жизни острова этот характер не проявляется с такой свирепой, неприкрытой очевидностью, как в их бесконечных дискуссиях относительно законов международной торговли. Для стороннего наблюдателя, не вовлеченного в эту игру, совершенно очевидно, что за много лиг к юго-востоку от побережья Тортуги располагаются другие огромные островные государства, населенные отважными, трудолюбивыми и просвещенными расами. Главной из этих наций является страна Строппо (Stroppo), название которой на местном наречии означает «Земля Рассвета». Этот обитаемый континент был полностью открыт тортугианцами много веков назад; его жители — bold navigators и купцы — на протяжении поколений совершали регулярные, опасные плавания к берегам Тортуги, доставляя в её порты изысканные товары и меняя их на местные излишки сырья. В те далекие, романтические годы чужеземные купцы встречались в Тортуге с величайшим гостеприимством, а их товары скупались обывателями с огромной охотой. Обе стороны извлекали из этого оборота колоссальную обоюдную выгоду, и никто в обществе не сомневался в разумности этого порядка вещей.

Однако в начале нынешнего столетия к власти в Тортуге прорвался один чрезвычайно пронырливый, красноречивый и наглый политический демагог по имени Прагго (Praggo). Этот вождь принялся усердно внушать толпе безумную ересь, провозглашавшую, будто всякая международная торговля является чистым «пиратством», подрывающим устои государства, а истинное национальное благосостояние и богатство нации кроются исключительно в потреблении отечественных продуктов и полном отказе от любых импортных товаров. Эта пагубная догма с пугающей быстротой овладела умами масс; Прагго был официально провозглашен Регентом королевства и получил от парламента практически диктаторские полномочия. Он немедленно разместил сильные отряды регулярной армии во всех морских портах страны, и отныне, стоило любому мирному торговому судну Строппо попытаться приблизиться к молу, как солдаты, поддерживаемые дикими криками портовой черни, открывали по кораблю ураганный огонь. Капитанов и матросов они нещадно осыпали единственным эффективным оружием тортугианской береговой обороны — глиняными горшками, доверху набитыми удушливой, невыносимо зловонной гнилью (stink-pots). Если экипаж чужеземного судна упрямо отказывался немедленно поднять паруса и уплыть прочь, тортугианцы без малейшей жалости перебивали команду, а выживших просто душили в сырой прибрежной грязи. Поскольку сами тортугианцы по своей природе никогда не были отважными мореходами и панически боялись открытой воды, любые каналы сообщения между этим островом и всем остальным цивилизованным миром были полностью перерезаны в кратчайшие сроки.

Крах этой безумной политики Прагго наступил довольно быстро: лишившись притока импортных товаров, рынок Тортуги мгновенно опустел; цены на отечественные суррогаты взлетели до небес, а сами обыватели оказались полностью лишены всех тех привычных благ, комфорта и роскоши, которые они на протяжении веков безбедно получали из-за океана. В обществе началось глухое, яростное недовольство; люди начали громко проклинать свою собственную глупость; Прагго был с позором изгнан со своего поста, а его министерство распущено.

Однако ядовитое семя протекционизма, которое этот демагог столь щедро посеял в умах нации, пустило слишком глубокие корни, чтобы его можно было выкорчевать окончательно. Стоило одному вождю пасть, как на его месте тут же возникали десятки других дельцов, продолжавших отстаивать эту пагубную веру. Догма, провозглашавшая, будто «Импорт — это чистая кража», по сей день остается официальным законом и главным политическим принципом для огромной массы тортугианцев. Главными защитниками и лоббистами этой доктрины в парламенте являются те самые отечественные фабриканты и заводчики, которые за счет этой изоляции получили возможность производить товары чрезвычайно низкого качества, но продавать их своим согражданам по баснословным, астрономическим ценам. Эти хитрые, беспринципные негодяи умудряются держать в рабском подчинении миллионы безграмотных потребителей, уверяя их, будто остатки этой изоляционной политики Прагго — это единственное спасение нации от повальных эпидемий черной оспы и массовых переломов конечностей! Полная хроника этого грандиозного национального заблуждения выходит за рамки нашего очерка; мы можем коснуться лишь того поразительного вида, который эта таможенная система имеет сегодня.

В наши дни иностранным торговым кораблям Строппо официально дозволено приближаться к тортугианским берегам, но на строго определенное расстояние. Стоило нашему судну бросить якорь на небольшом удалении от мола, как к борту немедленно причалила шлюпка с портовыми чиновниками. Эти господа со всей судейской дотошностью принялись изучать наши документы: они тщательно измерили толщину нашего киля, пересчитали количество душ на борту и детально взвесили весь объем доставленного нами груза. На основании этих сложных математических вычислений, являющихся главным фактором в таможенном деле Тортуги, начальник инспекции объявил наше судно «греховным» и наложил на нас астрономический штраф.

На следующий день, на рассвете, к нашему кораблю подошла целая эскадра лодок, доверху нагруженных солдатами, каждый из которых держал в руках по несколько штук тех самых удушливых «вонючих горшков». Между нами и гвардией завязался жестокий, изнурительный бой: солдаты без устали швыряли эти снаряды на нашу палубу, и горшки, взрываясь со страшным треском, наполняли весь воздух вокруг такой густой, едкой и тошнотворной вонью, что половина нашей команды мгновенно лишилась чувств от удушья. Эта газовая атака продолжалась без перерыва на протяжении пяти часов; и лишь после того, как мы наглядно доказали свою живучесть, полностью выдержав это испытание, чиновники милостиво выдали нам лицензию, и нашему судну было законно дозволено подойти к причалу и разгрузить товар. При таких драконовских условиях импортная торговля в Тортуге является делом чрезвычайно тяжелым и малоприбыльным; огромные зарплаты, которые капитаны вынуждены выплачивать матросам за риск удушья, съедают практически всю маржу чистой прибыли. Зато в отношении своего собственного экспорта тортугианцы не знают никаких ограничений: их корабли имеют полную свободу вывозить из портов любые товары без малейших пошлин и штрафов; но купцы Строппо, наученные горьким опытом таможенного безумия Тортуги, обычно предпочитают уходить от их берегов совершенно пустыми.

Для любого просвещенного аналитического ума, и особенно для тренированного интеллекта американского наблюдателя, совершенно непостижимо, каким образом вообще какое-либо человеческое существо, пусть даже самое дикое и варварское, способно терпеть весь этот чудовищный судейский и правовой хаос Тортуги. Вся их юридическая система полностью базируется на так называемых лукоках (lucocs) — «прецедентах». Поразительное свойство местного судебного прецедента заключается в том, что он признается обязательным для исполнения или полностью аннулируется исключительно по личной прихоти и капризу конкретного судьи. Если судья заранее желает вынести вердикт в пользу одной из сторон процесса, он с величайшей помпой цитирует старое решение своего предшественника, подкрепляя его авторитетом закона; если же прецедент мешает его корыстным замыслам, он с поразительной легкостью отшвыривает его в сторону, заявляя, что «обстоятельства данного дела принципиально иные», либо просто подменяет его другим, полностью противоположным лукоком. Законы Тортуги превратились в такое чудовищное, темное месиво противоречий, что разобраться в них невозможно; суды высших инстанций делают всё, что им вздумается, а бесконечные апелляции тянутся десятилетиями, полностью разоряя несчастных граждан.

Высшим законом королевства является Конституция — Тондодо (Tondodo). Поразительный парадокс местного права заключается в том, что любой закон, принимаемый парламентом, вступает в силу немедленно и сурово исполняется по всей стране; и никто в государстве не проверяет его на соответствие Конституции до тех пор, пока какой-нибудь частный гражданин за свои личные деньги не подаст иск в Высший Суд. Менее чем один из тысячи законов вообще когда-либо проходит эту процедуру. Но самый жуткий, гротескный абсурд происходит тогда, когда закон, который сурово исполнялся на протяжении многих лет (за нарушение которого людей бросали в тюрьмы и разоряли штрафами, и под который полностью подстроился весь бизнес страны), внезапно доходит до коллегии Высшего Суда, и судьи хладнокровно объявляют его... неконституционным с самого момента его создания! Весь колоссальный ущерб, нанесенный гражданам за эти годы, разумеется, никому не возмещается.

Выборы в местные Советы Тортуги устроены так, что нация целенаправленно выбирает туда людей, которые кормятся исключительно с этой неопределенности и юридического тумана — то есть юристов, адвокатов и судейских чиновников. Этим дельцам жизненно выгодно штамповать максимально запутанные, темные и противоречащие друг другу законы, ведь простой, ясный и понятный свод правил мгновенно лишил бы их работы и заставил искать какой-нибудь честный источник заработка на фабриках. Один честный судья Тортуги перед смертью признался, что если бы все судебные дела в стране решались с помощью простого бросания игральных костей (do-buxis), подлинной справедливости в обществе было бы в разы больше, чем при их нынешней «высокоразвитой» судебной системе.

Из бесконечной хроники позора и беззакония, клеймивших этот проклятый суд, я могу пересказать здесь лишь один примечательный случай — тайну Золотой Статуи Судьи Эстари Кумперо (Estari Kumpero).

В самом центре главной площади города Исаро (Isaro), столицы Тортуги, высилась великолепная золотая статуя в честь этого легендарного судьи Гражданского суда. На протяжении тридцати лет Эстари Кумперо почитался всей нацией как абсолютный эталон мудрости, неподкупности и правосудия. Одной из главных его судейских добродетелей было стоическое, абсолютное безмолвие: за все тридцать лет своей службы он не произнес в зале заседаний ни одного слова. Он всегда восседал в глубоком полумраке на высоком судейском кресле под черным бархатным балдахином, а все его блестящие, ясные вердикты зачитывал вслух секретарь суда. За тридцать лет ни одно его решение не было оспорено.

Однажды, во время проведения одного чрезвычайно важного уголовного процесса, на острове произошло сильное землетрясение. Подземный удар сотряс здание суда, судейское кресло опрокинулось, и тело великого судьи рухнуло на пол. Из его сломавшейся шеи плотным потоком посыпались... обыкновенные опилки! Вся многотысячная толпа ахнула от ужаса и изумления: оказалось, что на протяжении тридцати лет на судейском кресле под балдахином восседало искусно сделанное набитое чучело (манекен), а все гениальные вердикты тайно писал у себя дома настоящий судья, который погиб от падения люстры в самый первый день процесса. Еще более жуткая тайна выяснилась позже: секретарь суда, зачитывавший вердикты, скончался двадцать пять лет назад, а всё это время его тайно подменял родной брат-близнец — круглый идиот от рождения, который вообще не знал никаких законов и просто читал по бумажке то, что ему подсовывали адвокаты!


Часть VIII. Для Абконда: Раскопки вымершего Нового Света

Услышав этот поразительный рассказ от одного местного сказителя, я незаметно заснул. А когда сознание снова вернулось ко мне, я обнаружил, что лежу на узкой больничной койке в совершенно незнакомом мне помещении. Моя голова была туго стянута плотной повязкой, полностью закрывавшей мой левый глаз, в котором я ощущал тупую, пульсирующую боль. Заметив стоявшего неподалеку человека в белом халате, я подозвал его к себе и спросил:

— Где я нахожусь?

— В госпитале, — ответил он лаконично, но довольно мягко. И добавил: — У вас очень плохой, воспаленный левый глаз.

— Да, — проворчал я, — с этим глазом у меня всегда были проблемы. Но я могу назвать вам пару десятков тортугианцев, у которых совсем плохо с сердцем!

— А кто такие тортугианцы? — искренне удивился доктор.

***

В великом 4591 году от сотворения мира я принял от Его Благородного Величества Абконда Кроузии (Abkoond of Crowsia) официальное поручение исследовать неизведанные дикие земли, простирающиеся к востоку от Конечных Гор (Ультимат-Хиллз) — хребта, который наш знаменитый археолог Симеон Такер уверенно отождествляет с древними Скалистыми Горами предков. Для успешного выполнения этой миссии мне была предоставлена полная свобода в выборе экипировки и неограниченный кредит в государственном казначействе. Отказавшись от громоздкого снаряжения, я взял с собой лишь свое легкое электрическое ружье, портативную пишущую машинку и воздушный изохронофон (aerophonograph), с помощью которого я намеревался ежедневно отправлять рапорты лично в покои Его Величества в одиннадцать часов вечера, как раз к моменту подачи десерта.

В девять часов утра тринадцатого числа месяца мейж (Meijh) я сел на магнитный поезд на станции Сан-Бадиско и после быстрого, комфортного пятидесятиминутного переезда прибыл на конечную станцию — Болассон (Bolasson). По преданиям, в древности здесь располагался вокзал Центральной Тихоокеанской железной дороги, а сам город назывался «Герман» (German). Впрочем, великий географ Нуппер (Nupper) утверждает, что это руины древней Невады, столицы вымершего государства Чикаго (Chikago). Не найдя на станции ничего интересного, кроме красивого вида на действующий вулкан Карденара, я взвалил на плечи мешок с карманными приборами и устремился вглубь дикой чащобы, спускаясь по восточному склону хребта. Спустя четыре месяца непрерывного движения на восток я обнаружил, что характер растительности полностью изменился: первобытная флора из гигантских папоротников диаметром в двадцать суниоков уступила место удушливым топям и гигантским озерам, на берегах которых паслись мастодонты, львы, тигры, а в воде кишели ихтиозавры, игуанодоны и огромные стаи птеродактилей. Эти твари яростно бились в воздухе, издавая крыльями странный музыкальный гул. Кулинарная заметка: если подстрелить птеродактиля из ружья и правильно зажарить, его мясо, особенно подушечки пальцев на лапах, оказывается чрезвычайно вкусным.

Передвигаясь на плоту по лагуне, я наткнулся на огромную скалу, выступающую из воды на десять соокосов. Поднявшись на нее и применив свой глубокий измерительный прибор — петрохронограф, — я совершил потрясающее географическое открытие: эта скала — остаток гигантской горы высотой в 5 000 соокосов, которая была полностью стерта с лица земли движением ледника всего лишь в 1945 году их эры! Сверившись со своими картами (анемографами), я узнал древнее название этой вершины — Пик Пайка (Pike's Peak). А окружающие земли в ту эпоху были заселены полудикой расой, столица которой именовалась Денвер (Denver).

С помощью своего воздушного изохронофона я отправил Его Величеству Абконду официальный доклад о том, что древние американцы в 1920–1945 годах достигли высокого уровня развития ремесел, но их цивилизация была мгновенно и безвозвратно уничтожена ледниковым периодом, покрывшим всю страну щитом льда не менее 5 000 соокосов в толщину. Всё живое было стерто, а земля превратилась в бездонное болото грязи, из которой природе пришлось эволюционировать заново, de novo, с самых низших форм лишайников. На этот великий научный рапорт Его Величество Абконд, который в этот момент кушал десерт в своих покоях и остался крайне недоволен качеством сыра, прислал мне следующий «высочайший» ответ: «Ладно, катитесь дальше! Еще одну бутылочку ледяного вина мне! И пошевеливайтесь там — этот сыр слишком сухой. Никаких сил на вас не хватает — подай мне эти орехи! И выведай там всё, что сможешь — чёрт бы тебя побрал!»

Не унывая от монаршего безразличия, я взял барометр и устремился строго на север, к истоку древнего ледника. Я обнаружил, что чудовищный вес льда не просто содрал лицо земли, но заставил земную кору просесть (барометр фиксировал глубину в 8 000 соокосов ниже уровня моря), и планета до сих пор не восстановилась после испарения льда. Двигаясь дальше на восток с помощью дальномерного телепода, я вышел на бесплодную, сухую равнину, где на протяжении сотен прастамов земля покрыта странными спиралями и концентрическими кругами из чистой меди. Я горько жалел, что Его Величество Абконд из жадности отказался профинансировать мою экспедицию и не разрешил взять с собой полноценную научную аппаратуру и ассистентов, из-за чего мне приходилось проводить все колоссальные замеры будущего с помощью моих ничтожных карманных приборов.

После двух месяцев тяжелых трудов я направил Его Величеству новый подробный рапорт о достижении западного склона гигантской впадины, которая в древности была цветущей долиной реки Миссисипи. В этой долине когда-то проживала процветающая раса пьюков (Pukes). Около 1860 года их эры там начались чудовищные катаклизмы: торнадо и циклоны буквально подняли в воздух всю почву, людей, животных и растительность, унеся их в океан в виде «метеорной пыли». Земля превратилась в мертвую, голую скалу. На протяжении двадцати веков раса пьюков считается полностью вымершей. Абконд ответил, что готов выразить глубочайшую скорбь по поводу участи пьюков, и если я случайно найду в живых их древнего короля, то пусть передам ему заверения в монаршем почтении. Но когда мой политический прибор — политикоскоп (politicoscope) — показал, что эта нация была республикой (republic), я хладнокровно заявил: «Я не стал утруждать себя этим делом».

Следующий мой рапорт был написан с высоты 430 соокосов прямо над руинами древнего города Буффало (Buffalo). Земля на тысячи миль вокруг покрыта вечным, твердым как скала льдом. В древности здесь жила выносливая раса смугвампов (Smugwumps). В начале XIX века климат изменился: лето становилось все жарче, а зима — длиннее и свирепее. В итоге наступил год, когда лето не пришло вовсе. Последняя вспышка невыносимой жары убила несколько миллионов граждан и сожгла их города, после чего воцарилась вечная зима. Смугвампы пытались бежать на западный берег к своим братьям — калифорнийцам, но лед сковал их города, и последний смугвамп погиб в 1943 году. На эту депешу Абконд высокомерно ответил, что, по его монаршему мнению, со смугвампами поступили совершенно правильно и по заслугам.

Несколько недель спустя я исследовал южные и юго-западные рубежи, двигаясь к Зимнему морю и Огненному заливу. Согласно записям на моем этнографе (ethnograph), в двадцатом веке население этой южной страны состояло из белых (Whites) и черных (Blacks), обладавших равной моральной ценностью. На расовой карте того времени белые именовались крэкерами (Crackers), а черные — кунами (Coons). В отличие от замерзшего севера, южные земли были покрыты удушливыми, непроходимыми джунглями с буйной органической жизнью. С помощью прибора некрогистографа (necrohistograph) я выяснил, что крэкеры и куны полностью вымерли одновременно с пьюками и смугвампами. Причиной их тотального исчезновения стала эндемическая болезнь — желтая лихорадка (yellow fever). В 1946 году от этой болезни скончался последний житель Юга.

Наговорив весь этот подробный текст в передатчик своего воздушного изохронофона в наш привычный час — ровно в 23 часа вечера, — я с чистой совестью прижал приемник к уху, уверенно ожидая услышать от своего суверена традиционные слова похвалы и признания моих великих заслуг.

Представьте же себе моё глубочайшее изумление, шок и неописуемый ужас, когда из мембраны до боли знакомый голос моего повелителя разразился в мой адрес самыми чудовищными, страшными проклятиями, за которыми последовали вполне реальные и леденящие кровь угрозы моей жизни!

Оказалось, что Его Величество Абконд сегодня изволил перенести свой десерт на целых пять часов позже, и все эти сорок минут я со всем своим научным пылом увлеченно вещал прямо в уши совершенно пустого и голодного королевского желудка!