Ложная прозорливость по Фишхофу

Обвал рынка, чужой развод, проигранные выборы, авария — почти всё, что совершилось, выглядит так, будто иначе и быть не могло. Знаки были на виду, глупец бы заметил; и вам смутно помнится, что вы-то в тот момент примерно так и думали.

Это чувство — подделка. И существует эксперимент, поймавший его с поличным.

В начале 1972 года президент США Ричард Никсон собирался сделать неслыханное: полететь в коммунистический Китай, а следом в Москву. Шла холодная война, и ни один американский президент не бывал в Китае с тех пор, как в 1949 году там установилась власть коммунистов. Чем это кончится, не знал никто.

Двое психологов, Барух Фишхоф и Рут Бейт, воспользовались случаем. Перед поездками они попросили студентов проставить числа: какова, по-вашему, вероятность, что Никсон вообще встретится с Мао? что стороны объявят такое-то соглашение? — целый список конкретных «может быть, а может и нет». Студенты проставили свои проценты.

А после поездки Никсона психологи вернулись к тем же студентам и задали не тот вопрос, которого все ждут. Не «что случилось» — это все уже знали. Они поросили студентов по памяти написать, какую вероятность придали каждому упомянутому событию? И студенты ошиблись в собственной памяти, ошиблись согласованно. Тому, что сбылось, они задним числом «вспоминали» вероятность выше, чем поставили на деле; тому, что не сбылось, — ниже. Память об их собственном прогнозе тихо сползла к тому, что вышло. Они были уверены, что предвидели, — а запись говорила другое.

Фишхоф назвал это ползучим детерминизмом, и причина у него простая, а деться от неё некуда: узнанное нельзя разузнать обратно. Как только исход у тебя в голове, отложить его в сторону уже нельзя. Ум перестраивает вокруг него всё, что было до, — тихо повышает в важности факты, которые к этому исходу вели, и понижает те, что указывали в другую сторону, — пока цепочка не начинает читаться так, будто кончиться могла только этим. У прошлого появляется внутренняя необходимость, которой в нём не было, пока оно ещё было будущим.

Перестройка эта изнутри невидима. Переписанное воспоминание ощущается в точности как настоящее — потому что оно теперь и есть ваше воспоминание, другого нет, и шва, за который можно ухватиться, не остаётся.

Это не безобидная причуда. Она делает нас несправедливыми по отношению к нашему прошлому. Мы судим решение по тому, чем оно кончилось, а не по тому, что было известно, когда его принимали. Врач, сделавший разумный выбор, обернувшийся бедой, — задним умом дурак; проигравший генерал — бездарь; невезучий вкладчик — глупец, а везучий — гений. Одно и то же решение оказывается мудрым или безумным в зависимости от того, как упала монета, которую в момент выбора ещё никто не бросал.

И она делает историю мнимо неизбежной. Всякая катастрофа с этого места выглядит как нечто очевидное, что проглядели слепцы, — а в своё время роковой сигнал был одной ниткой в клубке из тысячи таких же, и никакой метки «вот эта» на нём не висело. Кто выучивает из прошлого урок «надо было видеть», выучивает неправду: видно стало потом.

Хуже всего, что она отнимает единственное, чему из прошлого можно было бы научиться, — честную память о том, чего ты на самом деле ждал. Память эта уже отредактирована так, чтобы ты вышел прозорливым.

Защита тут одна, и она не в том, чтобы стараться помнить точнее: старается тот же ум, который и переписывает. Защита — снаружи. Записка, сделанная до того, как станет известен исход, и сохранённая.

Но записать «жду, что всё будет хорошо» — не запись: под такое подойдёт почти любой финал. Запись начинается там, где названо условие, при котором вы сочтёте себя неправым. Не «думаю, он справится», а «промах, если через полгода он не поведёт дело без меня». Тогда, когда исход придёт, вы сличаете — и узнаёте то, чего вам не скажет ни одно воспоминание: не только правы вы были или нет, а в какую сторону смотрят ваши промахи. Если все они смотрят в одну и ту же — вы, скажем, всякий раз ждали от людей худшего, чем выходило, — это сообщение о вашем приборе, а не о мире; и без бумаги вы бы его не увидели, потому что показания снимает тот же наклонённый прибор.

Ровно за этим в испытаниях лекарств заведён строгий порядок: прежде чем дать первому больному таблетку, исследователь вносит в открытый реестр запись, что именно он будет мерить и какой результат сочтёт провалом. Записать это после — значит нарисовать мишень вокруг уже попавшей стрелы.

Честный вопрос после того, как всё случилось, — не «предвидел ли я это». Предвидел: вы всегда, совершенно искренне, будете чувствовать, что наполовину предвидели. Вопрос другой: что я записал до? Без начальной записи о причинах ожидаемого исхода прошлое пишет победитель — а победитель - это всегда та версия вашего сознания, которая уже знает, чем всё кончилось.