Гости

Гости

— Слышь, Берёза, а долго ещё?

Малёк продрался сквозь мокрый папоротник и замер, уперев руки в колени. Роба на спине взмокла насквозь, так что дышать приходилось ртом. Воздух был густой и прелый. Третий день он тащился за этим белобрысым бугаём, и третий же день жалел, что на пересылке прибился к нему, а не к кому другому.

— А тебе кто обещал профилакторий с нарзаном, плесень? — даже не повернув головы, процедил верзила. — Заткнул хлюпало и двигай поршнями.

Он шагал впереди, раздвигая пихтовые лапы плечом, будто ледокол. Широкий, спокойный, как бык на выпасе. Автомат висел на ремне через плечо, приклад ритмично постукивал по бедру. Тот самый, что сняли с конвоира на лесоповале, за старой узкоколейкой у Верхнемартыново. Малёк всё гадал, заряжен ли он, но подать голос и спросить прямо не решался. Старшой таких расспросов не терпел и мог запросто съездить по зубам. Да и были там патроны, наверняка оставались.

Первые сутки после побега Берёза вообще не давал останавливаться. Шли ходко, молча, через водораздел между Бирюсой и Чуной. Конвой обнаружил пропажу на вечерней перекличке и погнал по следу собак. Малёк тогда блевал на ходу, не сбавляя шага, а Берёза только цедил сквозь зубы: «Терпи, падаль, зажмут».

К утру второго дня погоня отстала, но Берёза всё равно гнал вперёд, на северо-восток, к старому зимнику, где, по его словам, можно было взять лесовоз до трассы. Малёк не спрашивал, откуда он знает. Он вообще старался не спрашивать лишнего.

Дождь припустил сильнее. Сплошная водяная пыль повисла меж стволов, вымыла краски, превратила тайгу в серо-зелёное месиво. Где-то справа, в распадке, трещало и ломилось сквозь бурелом что-то крупное. Сохатый, не иначе. Малёк прислушался к звуку и снова уставился в широкую спину Берёзы. Мокрая роба липла к лопаткам, под левой ключицей на ткани темнело бурое пятно, засохшая кровь, когда он наткнулся на ветку, разодрав кожу.

Парень отжимал рукава на ходу, вода хлюпала в ботинках, мозоль на пятке лопнула ещё вчера и теперь саднила при каждом шаге.

— Берёза, хорош, а? Передохнуть бы. Я же не железный.

Берёза остановился. Медленно, будто раздумывая. Потом обернулся и оглядел парнишку с ног до головы. Взгляд у него был оценивающий, как у мясника на рынке. Палец на правой руке был обмотан грязной тряпицей, так как удавкой он рассёк кожу до мяса, но от этого даже не морщился.

— Ты на пересылке сам ко мне прилепился, как банный лист к заднице. Никто тебя за шкирку в тайгу не тащил. Сам сопли мотал. Вот теперь хрусти хрящами и не скули.

— Дык я ж ничего, я ж только…

— А вертухая кто на глушняк уложил? Я уложил. Ты в это время стоял рядом и под себя ссался от страха. Так что забей засов на пасть и топай дальше. Уяснил, шестёрка?

Малёк кивнул. С конвоиром, конечно, всё было не совсем так. Берёза накинул удавку, когда тот отвернулся прикурить, а Малёк в этот миг держал автомат, и пальцы у него действительно побелели, но он не ссался, а ждал, когда старший даст знак. Только вот знака не понадобилось. Берёза управился сам. Потом снял часы с убитого, «Командирские», поцарапанные, тикающие. Документы сунул за пазуху. Нож отдал Мальку, тупой, с наборной рукоятью из плексигласа. «На, за голенище сунь, пригодится колбасу крошить». Малёк теперь носил его за голенищем и ни разу не достал.

Они двинулись дальше. Берёза опять впереди, Малёк в пяти шагах. Мысли у парня текли мутные, тягучие. Он вспоминал камеру, матрас, запах параши, бесконечные разговоры про баб, водку и волю. Берёза тогда молчал. Не болтал, не мечтал, не строил планов. Просто сидел на шконке и смотрел в потолок. Его дважды задирали, битые урки из старой гвардии, но Берёза даже не встал с места. Он просто посмотрел, и те отошли. Малёк тогда подумал: не трус. Ждёт. И оказался прав.

Дождь начал стихать, перейдя в мелкую морось. Лес поредел, и в просветах между стволами замаячило что-то похожее на прогал. Берёза вдруг замер и поднял руку.

— Ни с места. Приляг.

Они замерли на самом краю опушки, укрывшись за стволом упавшей лиственницы. Впереди лежала широкая поляна, густо заросшая высоким иван-чаем и диким малинником. Прямо посреди этого зелёного моря стояла одинокая изба. Сруб был сложен добротно, из кондовой лиственницы и смолистой сосны, венцы заметно потемнели от дождей и времени, но не прогнили. Из трубы в хмурое небо выходил серый струящийся дымок, который влажный таежный воздух сразу прижимал к тёсовой крыше. Небольшое окошко светилось изнутри теплым жёлтым огнем. Горела явно не лучина, а хорошая восковая свеча или масляный светильник.

— Надо же, — тихо и облегчённо выдохнул младший. — Настоящее жильё. Может, там и жратва есть.

— Вижу, что не нужник, — с угрозой осадил его напарник. — Не гунди под ухо, дай осмотреться.

Они пролежали на мокром мхе ещё около двух минут. Старший въедливо вглядывался в бревенчатые стены, в заросшую поляну и в тёмную кромку леса вокруг зимовья. Парень затаил дыхание и ждал. Бывалый волк сейчас профессионально оценивал обстановку, считывал мелкие таёжные знаки, которые неопытный первоходка никогда в жизни не приметил бы.

Вокруг стояла странная и тревожная тишина. Она была не просто глухой или давящей, а абсолютно пустой, вычищенной. Парень неожиданно осознал, что вокруг не слышно привычного лесного шума. Не трещали в ветвях неугомонные кедровки, не стучал по сухому древу дятел, не звенели над ухом назойливые таёжные комары. В такую сырость после ливня мошкара должна была виться тучами и жрать живьём, а тут не наблюдалось ни единой мошки. Молодой хотел было высказать это наблюдение старшему, но вовремя прикусил язык, понимая, что бывалый уголовник лишь обзовет его дураком.

— Псов не видать, — негромко проговорил белобрысый. — Хлев пустой, да и загона для скотины не видать. Ни курей, ни козы. А дым из трубы идет ровный. Значит, кто-то внутри хозяйничает.

— Может, охотник промысловый припозднился? — предположил парень.

— Может, и охотник, — процедил старшой. — А может, беглый бич или одинокая старуха.

Он замолчал. Пожевал задумчиво губу. Потом сплюнул под ноги, снял автомат с плеча и передёрнул затвор. Коротко, смачно лязгнуло железо. Малёк вздрогнул.

— Слушай сюда внимательно, — сказал старший уголовник. — Заходим без шума. Я иду первым, ты держишься за моей спиной. Если внутри сидит мужик, валим его сразу, без лишних разговоров и расспросов. Не жди моих команд, сразу бей пером.

— А если там баба?

Берёза улыбнулся. Улыбка у него вышла лёгкая, почти добрая. От такой улыбки Мальку всегда хотелось отвести глаза, но он пересилил себя и не отвёл.

— Если баба, то сперва я с ней потолкую по душам, а потом ты. А дальше поглядим по обстановке.

Он хлопнул Малька по плечу ладонью, тяжёлой, как лопата, и двинулся вдоль кромки, обходя поляну по дуге. Парень побрёл за ним, чувствуя, как внутри что-то сжимается в тугой, холодный комок. Нет, не страх, а что-то другое.

Беглые обогнули поляну. Сруб оказался крепкий, но старый. Мох между венцами почернел, крыльцо просело на один угол. Пахло прелым деревом и дёгтем. Берёза приблизился к окну первым, ступая мягко, враскачку. Прижался плечом к срубу и заглянул сбоку, поверх ситцевой занавески. Автомат держал стволом вниз, но палец лежал на спусковом крючке. Стоял так долго, с полминуты. Потом отшагнул, и на лице его проступило недоумение. Даже автомат опустил.

— Ну чё там? — шёпотом спросил Малёк.

— Баба, — сказал Берёза. — Молодая. Одна.

— Как одна?

— Вот так. Сидит, шьёт. Босая.

Берёза помолчал, разглядывая мокрую траву под ногами. Потом хмыкнул.

— Стало быть, мужик где-то. Может, в лесу. Может, ещё где. Ладно, заходим.

Он толкнул дверь. Не заперто.

Внутри было сухо и тепло. Половицы скрипнули под ботинками, тут же пахнуло сушёными травами, свежим хлебом и ещё чем-то, едва уловимым, кисловатым, как от давно не белёной печи. Берёза шагнул вперёд и остановился, уперев руки в бока. Ремень автомата скрипнул на плече. Мужчина осмотрел избу придирчиво, по-хозяйски. Половики домотканые, печь, на столе плошка с сальным огарком. У печи стояла миска с недочищенной картошкой в мутной воде. На разделочной доске лежала разобранная рыбья тушка. Хариус. Чешуя ещё влажно поблёскивала.

На лавке у окошка сидела девица. Парень ожидал встретить угрюмую лесную бичиху или старуху-верующую, а перед ними оказалась молодая и статная красавица. На вид ей дашь от силы лет двадцать пять. Густая русая коса спускалась за плечо, простое холщовое платье подвязано шнурком. Она медленно подняла глаза на незваных гостей и нисколько не испугалась. Спокойно отложила иголку, вытерла тонкие пальцы о передник и посмотрела прямо на беглецов. Она улыбнулась одними губами, а глаза остались настороженными, оценивающими.

— Заходите, гости дорогие.

Голос у неё оказался певучий, мягкий, а слова круглые, с лёгким оканьем.

— Устали, видно. Садитесь, в ногах правды нет.

Берёза не сел. Он прошёлся по избе, заглянул за печь, в красный угол, провёл пальцем по столу. Потом подошёл к двери, проверил засов, хмыкнул. Он осваивал пространство, как зверь метит территорию. Когда Берёза подкинул полено, девушка коротко бросила:

— Не много. Дрова беречь надо.

Берёза не ответил. Хмыкнул и пошёл дальше. Следом он поправил полку, но криво, и девушка проследила за его рукой, чуть наклонив голову. Малёк стоял у двери и смотрел на неё.

Она сидела спокойно, сложив руки на коленях. Не суетилась, не лебезила, не пыталась угадать, что нужно незваным гостям. Просто ждала.

— А ты меня не учи, девка, — вдруг произнёс старший. — Мы люди пуганые, нам порядок знать надо. Одна тут кукуешь, что ли?

— Одна обитаю.

— И что, страх не берёт? Нынче в тайге разный народ шатается, могут и обидеть.

— Кого тут бояться? — слегка повела она плечом. — Тайга глухая, чужих не жалует, а свои меня знают. Да и вас бог привёл.

— Нас не бог привёл, нас конвой прозевал, — оскалился бывалый уголовник и захохотал коротким, лающим смехом. — Ты нам зубы не заговаривай, хозяйка. Скорми чего-нибудь пожрать, да помни, что гостям отказывать грешно.

— Еда найдётся, — кивнула девица. — Картошка свежая есть, хариус пожарю, хлеб сегодняшний, каша. Голодными отсюда не уйдёте.

Девица поднялась с лавки без суеты и лишней торопливости. Движения её были плавно-текучими, как у лесной кошки. Белобрысый беглец не сводил с неё пристального взгляда, прищурив желтоватые глаза. Парень заметил, с каким откровенным срамным голодом напарник разглядывает её гибкую талию, белую шею и высокую грудь под простым холстом. Здоровяк прикидывал свои шансы и никуда не спешил, прекрасно помня о своём обещании.

Она достала из печи чугунок с рассыпчатой картошкой, поставила миску с солёными грибами, нарезала ржаной хлеб ломотями в палец толщиной и выставила из-под лавки пузатую стеклянную бутыль с мутноватой жидкостью.

Здоровяк грузно уселся за стол, широко расставив колени. Автомат положил рядом на лавку, стволом к двери, сам прижался спиной к бревенчатой стене. Учёная привычка тёртого уголовника сидеть так, чтобы контролировать вход. Он налил полную глиняную кружку самодельного пойла, поднёс к носу и прищурился.

— Сивухой несёт за версту. Чем гнала, хозяйка?

— Кедровыми орехами да травяным корнем, — ровно ответила девица, присев на край лавки напротив. — Дух ядрёный, зато хмель скорый и дурную голову прочищает.

— Нам прочищать не надо, нам бы согреться.

Бывалый разом выпил кружку до дна, даже не поморщился и заел хлебной коркой.

— Эй, малый, чего застыл у порога? Падай на лавку, жри пока дают.

Что-то было не так. Не то чтобы она вела себя странно, слишком спокойно, это ещё можно списать на дурочку или отшельницу. И речь её, с этим оканьем, с этим «дак» вместо «так», с этим «не;што» и «баско», тоже можно списать на глухомань. Сектантка, решил про себя Малёк. Занесло каких-то раскольников, поставили скит, а мужик её сейчас в лесу, и вернётся, может, с ружьём. Только вот на стене висел один-единственный тулуп. И у печки стояли только женские сапоги. И в сенях, когда они заходили, Малёк заметил лишь один плащ на гвозде.

— А где хозяин-то твой пропадает? — между делом спросил здоровяк, наливая без спроса себе вторую кружку. — Неужто такую кралю одну в тайге бросил?

— Нету у меня хозяина, — спокойно ответила красавица, глядя ему прямо в лицо. — Сама себе хозяйка.

— Не ври, девка. Одинокая баба в тайге не выживет. Тут без мужика никак. Либо охотник к тебе наведывается, либо из староверов кто.

— А вы проверьте, поищите, — усмехнулась она. — Можете под печь заглянуть или на чердак слезать.

Здоровяк коротко хохотнул, но взгляд его стал острее.

— Ты мне зубы не заговаривай. Мы панибратства не любим. Откуда сама будешь? Из каких краёв?

— Здешняя я. Всегда тут жила.

— Так уж и всегда? Изба-то не древняя, венцы свежие.

— Для кого свежие, а для кого и век прошёл, — ответила она и ровно посмотрела на уголовника.

Малёк крутил головой и не мог понять, что именно его цепляет. А потом понял.

В углу стояла прялка. Старая, тёмного дерева, с резным колесом. Но на ней не было пряжи. И кудель была пустая.

На стене висели пучки трав. Некоторые обычные, зверобой, душица. А другие чёрные, будто обугленные, но пахли сладко, приторно, и запах этот оседал на нёбе. И тишина. Снаружи ни ветра, ни птиц. Дождь кончился, и теперь слышно было только, как потрескивает печь да как Берёза жуёт хлеб. Ни кедровки, ни дятла, ни комариного звона.

— Слышь, хозяйка, а это что за веники сушатся? — спросил парень, указывая пальцем вверх.

Девушка повернулась к нему. Глаза у неё были светлые, не то серые, не то зелёные, и Мальку вдруг показалось, что зрачок у неё не круглый. Но свеча горела неровно, огонёк дрожал на сквозняке, и он не был уверен до конца, показалось или нет.

— От дурной болезни трава, — тихо ответила она. — От той, что человек с собой приносит, когда без приглашения в чужой дом ломится.

Белобрысый бандит грохнул кулаком по дубовому столу с такой силой, что глиняная посуда жалобно зазвенела.

— Ты нас своими травами не лечи, ты нам баню истопи да постель постели! — гаркнул старший уголовник, смерив девицу наглым взглядом. — Мы три дня по болотам ломились, от нас кобели за версту сбегают.

— Баню? — задумалась она, наклонив голову. — Баню можно. Токмо поздно уже. Давайте утром. Утро вечера мудренее, не;што не знаете?

— Я сказал, сейчас.

Берёза смотрел на неё в упор. Малёк знал этот взгляд. Так он смотрел на конвоира перед тем, как накинуть удавку. Спокойно, без злобы, как на вещь. Сейчас он ждал, что девушка сломается, засуетится, побежит топить баню. Сломать человека взглядом Берёза умел.

Она не сломалась. Только посмотрела на него в ответ. Долго. Глаза в глаза. И Берёза, который переигрывал в гляделки кого угодно, вдруг отвёл взгляд. Он и сам не заметил, как рука потянулась к бутыли.

— Ладно, — буркнул он хрипло. — Утром с баней разберёмся. Наливай ещё, не жидись.

Дальше хмель стал забирать над бандитом полную силу. Здоровяк пил без меры, глубокими глотками. Хозяйка молча подливала ему в кружку, не ждав просьбы. Вскоре глаза беглого рецидивиста затянулись маслянистой мутью, язык стал тяжёлым, в углах губ выступила липкая слюна. Бывалый воровской авторитет уже не поглядывал на девицу с прошлым срамным голодом, он вовсе забыл про её существование, тупо уставившись в стол.

Младший почти не пил сивухи, но чувствовал, как голова наливается тяжёлым свинцом. Одурманивающий дух чёрных трав заполнял горницу. Воздух стал плотным, сладковатым, густым, отчего грудную клетку сжимало невидимым обручем. Парень попытался потянуться рукой к голенищу правого ботинка, где прятался ножик с плексигласовой рукоятью. Пальцы одеревенели, скользнули по юфти и бессильно упали на колени.

— Что-то я… — начал он и осёкся.

Рядом раздался глухой удар. Белобрысый здоровяк ткнулся лицом прямо в миску с грибами. Он не захрапел, а просто мгновенно отключился. Автомат соскользнул с лавки на пол, с коротким стуком ударившись прикладом о половицу.

Девушка посмотрела на Берёзу, сжав губы. Подошла, подняла голову зэка из миски, прислонив непослушное тело к стене. К подбородку у того прилипло колечко лука. Потом взглянула на Малька. Вздохнула.

— Поспал бы и ты, — произнесла она. — Утро вечера мудренее.

И тогда Малёк увидел, как она подошла к прялке. Села. Положила руки на колесо, и прялка ожила. Зажужжала тихо, вкрадчиво, звук этот проникал не в уши, а куда-то глубже, под кость, в самый мозг. Из тела Берёзы начала тянуться нить. Тонкая, серебристая, чуть светящаяся. Она не рвалась. Она текла, как вода.

Девушка подхватила её веретеном. Берёза тут же начал меняться. Сначала ушёл цвет. Кожа стала серой, тусклой. Потом исчезли шрамы, белая полоса через бровь, ожог на предплечье, кривой порез на подбородке. Всё разгладилось, стёрлось. Наколки на пальцах, перстни, купола, побледнели и исчезли, как будто их никогда не было.

Лицо Берёзы потеряло всякое выражение. Это было уже не лицо, а гладкая заготовка с прорезями глаз и рта. Кукла. Воск.

Он начал усыхать. Плечи опали, роба повисла пустыми складками. Тело сжалось, состарившись за несколько секунд. Пальцы скрючились, кожа натянулась на костях.

Девушка пряла, не глядя на него. Она смотрела в окно, а за ним было черно. Только мелкие капли срывались с крыши.

Когда от Берёзы осталась только оболочка, маленькая, скукоженная, неживая, она остановила веретено. Смотала нить в клубок. Положила в деревянную шкатулку на столе.

Потом повернулась к тому, что лежало на лавке. И резко дёрнула за нить, которая ещё тянулась из груди.

Звук был короткий и глухой, как порванная струна. Берёза рассыпался. Мгновенно. Серый прах осел на лавку, на пол, на пустую робу.

Малёк хотел закричать, но не смог. Губы не слушались. Тело не слушалось.

Девушка подошла к одежде Берёзы, наклонилась. Достала с запястья рассыпавшегося тела «Командирские» часы, которые больше не тикали. Вынула из кармана робы документы и складной нож, которым Берёза строгал щепки на привалах. Не как трофей, а как хозяйка, которая убирает со стола лишнее. Приблизилась к ящику у печи, открыла его. Малёк увидел мельком, что там уже лежали другие мелочи. Пуговица, мундштук, обломок расчёски, пачка сигарет, пенсне. Она положила часы и нож туда и задвинула ящик.

Потом подошла к автомату. Подняла с пола, осмотрела, отщёлкнула магазин. Движения были механические, без интереса. Железка, которую нужно убрать, чтоб не ржавела. Сунула автомат в подпол, закрыла крышку.

Девушка вытерла руки о передник. Подошла к Мальку. Она наклонилась. Парень почувствовал, что от неё пахло травой и дымом. Коса русая свесилась, коснулась его щеки. Глаза у неё были светлые. И зрачок, он видел теперь точно, был не круглый. Вертикальный, как у змеи.

— А ты почто с ним пошёл? — спросила она.

Голос у неё был тихий, почти печальный. Но Малёк не ответил. Он не мог. Только слёзы текли по щекам, горячие, беспомощные.

Она ждала. Потом легонько хлопнула его по щеке. Ласково, играючи.

— Сам ведь такого же разбоя хотел. Стоял за спиной и ждал, когда старший тебе кусок отломит. Видела я ваши помыслы.

Она вздохнула. Не зло. Устало. Выпрямилась.

—С тебя, дурака, и брать нечего.

Пальцы её сжались на чём-то невидимом. На его нити. Рывок. Короткий, брезгливый. Малёк рассыпался сразу. Без боли, без звука. Роба осела на лавку пустым мешком. Из-под ворота, из рукавов высыпался серый прах.

Девушка взяла веник. Смела обоих в одну кучу. Совком ссыпала в ведро. Вынесла на крыльцо.

Тайга молчала. Дождь перестал идти. Небо на востоке чуть серело, до рассвета оставался час. Воздух был промыт и свеж, пахло мокрой хвоей и землёй. Она вытряхнула ведро под старую ель, где мох казался чернее и гуще.

Хозяйка вернулась в избу. Подбросила дров в печь. Огонь загудел веселее, лизнул сажу в дымоходе. Девушка села к окну. Взяла недошитую рубаху. Коротко откусила нитку зубами, вдела в иголку. Иголка мелькнула в пальцах.

Где-то далеко, за распадком, крикнула кедровка. Первая за всю ночь. Девушка даже не подняла головы. Иголка ходила ровно, стежок к стежку. В тайге снова было тихо, но теперь эта тишина была живой, наполненной шорохом хвои, стуком капель с крыши и далёким криком птицы.