Правда и смелость осторожного Декарта

Самое дерзкое, что мыслитель когда-либо сделал с собственной книгой, сделал осторожный до скрытности человек. Перед тем как напечатать её, он разослал рукопись своим злейшим противникам и попросил бить как можно сильнее. А потом напечатал их удары внутри книги, вместе со своими ответами, — так, что прочесть его, не прочтя дела против него, нельзя.

В 1641 году Рене Декарт издал «Размышления о первой философии». Осторожен он был до крайности: незадолго до того он спрятал в стол готовую книгу «Мир», где Земля ходила вокруг Солнца, — спрятал, узнав, что за это же самое в Риме осудили Галилея. Печатать труд искалеченным он не хотел, а печатать целиком боялся, и книга при жизни так и не вышла.

С «Размышлениями» он поступил наоборот — так, как поступать осторожному человеку вроде бы совсем не следует. Вместо того чтобы издать книгу и ждать нападения, он разослал рукопись возможным противникам заранее. Устроено это было через Марена Мерсенна, монаха, знавшего всю учёную Европу и служившего ей почтовым узлом: он рассылал письма от одного мыслителя к другому и собирал ответы. Декарт просил передать текст людям несогласным, а то и враждебным — голландскому богослову Катерусу, англичанину Томасу Гоббсу, французскому естествоиспытателю Пьеру Гассенди, богослову Антуану Арно — и просил у них не любезных замечаний, а самых сильных возражений, какие они смогут придумать. Не мягче, не доброжелательнее. Сильнее.

Собранное он напечатал внутри своей книги. Первое издание вышло с шестью подборками возражений и его ответами на них; во втором прибавилась седьмая. Возражения с ответами заняли в книге места не меньше, чем сами размышления. Читатель, купивший её, получал учение и полный набор ударов по нему в одном переплёте — за деньги автора и с его именем на обложке.

И удары были не для виду. Среди них стоял один — Арно, — от которого философия не оправилась и спорит о нём по сей день. Устроен он так. В «Размышлениях» Декарт сомневается во всём, в чём может, — чтобы нащупать хоть одну опору, которой сомнение не берёт, и на ней отстроить знание заново. Опора находится: «я мыслю, следовательно, я есть». А из неё — правило: истинно то, что я воспринимаю так же ясно и отчётливо, как собственное существование. Откуда уверенность в самом правиле? Оттого, отвечает Декарт, что Бог есть и не обманщик. А чем доказано, что Бог есть? Рассуждением, каждый шаг которого принят потому, что видится ясно и отчётливо. Круг: правило подпёрто Богом, Бог доказан по правилу. Этот нож, нацеленный в самое основание его философии, Декарт напечатал на странице напротив своей защиты.

Суть тут не в смелости. Декарт был труслив, и это неважно. Важно, что он сделал: он превратил проверку из добродетели в процедуру. Проверяли себя и до него — Платон печатал возражения против собственного учения и не чинил их. Но всякий раз для этого нужен был человек редкого склада, а на редком складе науки не построишь: склад — дело случая. Декарт сделал другое. Он превратил проверку в форму издания: собрать возражения и напечатать их вместе с книгой. Дальше уже неважно, честен автор или труслив, любит он истину или своё положение: если порядок работы велит собрать сильнейшее возражение и вставить в переплёт, оно будет собрано и вставлено. Хорошее поведение перестаёт зависеть от хорошего человека.

И сам Декарт оказался хуже собственной процедуры. Гоббсу он отвечал сухо и раздражённо; Гассенди, написавшему длинный въедливый разбор, — с высокомерием, и тот в ответ напечатал против него отдельную книгу. Через сто лет никого уже не занимало, каким тоном автор отвечал Гоббсу; возражение Арно стояло в книге и работало. Человек оказался хуже своего метода, а метод пережил человека.

Это не старинная учтивость, а лекарство от изъяна, который есть у всех. Предоставленные себе, мы собираем то, что нас подтверждает, и проскальзываем мимо того, что нас опровергло бы. Лечится это не усилием воли, и это измерено. Психологи поставили опыт: одних просили судить «как можно более честно и непредвзято», других — «представить противоположное», то есть спросить, чем может быть права другая сторона. Сработало только второе. Призыв быть честным не дал почти ничего; вопрос «а в чём я неправ» заметно срезал перекос. Честность оказалась не состоянием духа, которое можно призвать, а действием, которое надо проделать, — то самое действие, что проделал Декарт.

У этого действия есть и более сильные формы. Самая строгая называется соревновательным сотрудничеством: двое несогласных вместе придумывают опыт, который решит их спор, заранее уговорившись, какой исход кого из них признает неправым. А самая простая — вскрытие наперёд. Вскрытие обычно ищет причину уже наступившей смерти; тут наоборот — прежде чем решиться на дело, вы воображаете, что оно уже с треском провалилось, и пишете почему. Так возражения вытаскивают из будущего, где они невидимы, в настоящее, где ими ещё можно распорядиться.

Отсюда — проверка, которую можно проделать над любой книгой, не разобрав ни строчки её доводов. Откройте оглавление и посмотрите, стоит ли там враждебный голос — раньше авторского ответа, а не после него.

Слабую книгу узнают не по тому, что у неё нет противников: их бывает много, и автор отвечает им охотно, и полемика вокруг не стихает. Разница в том, где живут возражения. В сильной книге они внутри, и выбрал их сам автор — из самых сильных, что нашлись. В слабой они снаружи, в чужих статьях; а снаружи выживают те, что удобнее опровергнуть. Чтобы найти сильнейший довод против слабой книги, надо заранее быть подготовленным её противником. Чтобы найти его у Декарта, довольно перевернуть страницу.

Не доверяйте себе быть честным — призвать это состояние не может никто. Встройте честность внутрь: напечатайте возражение там, где читатель не сможет его обойти, спросите вслух, чем вы можете быть неправы, и пусть порядок работы будет храбрее вас. Декарт был трусом, напечатавшим своих врагов. Это самое честное, что есть в его книге.