Счастье под дождём

В душном полуденном зное природа вдруг встрепенулась под порывом ветра. Вдали глухо отозвался гром, и из-за западного склона холма выплеснулись тяжёлые свинцовые тучи. Они стремительно застилали синеву неба, и вскоре по дну цинковых ведер весело забарабанили первые капли.

— Дождик, лей, лей, лей, на меня и на людей! Дождик, дождик, пуще, дам тебе я гущи! — сквозь шум ливня прорываются радостные вопли.

Изумрудная трава скрывает в себе множество тёплых луж. Босые ступни утопают в мягком покрове, мокрые волосы липнут ко лбу, струйки воды застилают глаза, но нам всё нипочем.

Мы одержимо шлёпаем по лужам, разбрызгивая вокруг фонтанчики радужных капель. Подол ситцевого платья тяжелеет и хлещет по ногам. Визг, смех, ликование — мы кружимся по двору, и счастье, густое и тягучее, как свежий мёд, накрывает с головой. Оно такое огромное, что внутри становится тесно. Я запрокидываю голову, подставляя лицо дождю, и выдыхаю этот восторг прямо в небо:

— А-а-а! — кричу я, подпрыгивая так, что пятки едва не касаются затылка. — Ура-а-а!

— Ура-а-а! Да здравствует победа! — вторит мне Ляля, размахивая руками, как ветряная мельница.

Мы стоим посреди двора, промокшие до нитки и бесконечно счастливые. Кажется, этот дождь будет идти вечно, мы никогда не вырастем, а весь мир — это только наш двор, наш старый забор и наше бесконечное, звенящее лето.

Ливень, так рьяно хлынувший на нас из-под полога туч, внезапно стихает. Омытое благодатной влагой небо проясняется, и сквозь прорези облаков пробиваются косые снопы солнечных лучей. Птицы в густой листве взрываются оглушительным щебетом. Тяжёлые капли срываются с листьев, а от горизонта до горизонта, словно по мановению кисти великого художника, раскинулась семицветная радуга.

Тётушка, цокнув языком, в немом изумлением застыла на пороге дома, словно её к этому самому порогу приклеили. Она отлучилась по делам ещё до того, как небо решило разверзнуться, и благополучно пересидела ливень у соседки, попивая чай с вареньем и обсуждая, кто в деревне купил новую корову, а кто — не дай бог — затеял ремонт.

— Йа Раббым*!  Опять набедокурили! Кто вам разрешил под дождём скакать? — всплеснула она руками при виде нас. В её голосе звенело такое отчаяние, будто мы не просто промокли, а как минимум разнесли дом до самого фундамента.

Мы с Лялей стояли, обхватив себя руками и дрожали от холода. Мокрое платье прилипло к телу, волосы свисали противными сосульками. С одежды ручьями текла вода, а на полу веранды уже образовалась целая лужа. Лялю колотило так сильно, что зубы выбивали отчётливую дробь.

Тётушка подцепила двумя пальцами мокрый подол Лялиного платья и принялась потряхивать им, словно знаменем позорного поражения. Тут же зазвучала её привычная шарманка:

— Вы хоть понимаете, что это прямая дорога к воспалению лёгких? За вами глаз да глаз нужен, как за двумя стихийными бедствиями! Хозайым,** ну надо же быть такими бестолковыми!  Неужели я не могу хоть один день пожить как человек, без ваших фокусов? Стоит мне только за порог выйти, как эти чертята тут же находят приключения на свои дурные головы!

От её  причитаний даже кот, мирно дремавший на кушетке, приоткрыл один глаз, оценил обстановку и на всякий случай решил притвориться ветошью.

Мы с Лялей, как пришибленные, понуро переминались с ноги на ногу, чувствуя себя преступниками вселенского масштаба.

Суровый нрав тётушки, как вы уже поняли, был не каждому по зубам. С ней приходилось держать ухо востро, чтобы ненароком не попасть под горячую руку, которая, к слову, была тяжела, как чугунная сковородка. Пытаясь разжалобить её, мы с Лялей дружно заскулили, но у нас это выходило не очень убедительно — скорее, как у двух промокших щенков, которых выставили на мороз.

— А ну, хватит ныть! — подбоченившись отрезала тётушка, так, что в доме, казалось, задрожали оконные рамы. — Быстро переодеваться, пока я не выдала вам по первое число!

Оттеснив нас широким махом, она принялась выуживать из шифоньера полотенца и сухую одежду, ворча про неблагодарных детей и свою нелёгкую долю.
 
В дверях возникла Эльза, которая уходила с тётушкой. Она поджала губы, точь-в-точь как тётушка, копируя выражение её лица — такое знаете, вселенски скорбное, будто на её плечи разом свалились все беды мира. Покачав головой, Эльза тоже дополнила свою воспитательную тираду:

— Ну надо же такое придумать! Скакать под дождём, как оглашённые. Ума-то совсем нет что ли? Чего стоите, мёрзнете? Давно бы уже переоделись, пока не продрогли до костей. Вечно от вас одни проблемы, правда, Марзия-эвий?

Тётушка, не удержавшись, фыркнула в платок, а Эльза, довольная произведённым эффектом, горделиво  выпрямилась.

Мы, путаясь в мокрой одежде, торопливо скинули платья. Перешагнув через кучу мокрых тряпок, я не выдержала и несколько раз чихнула: «Апчхи! Апчхи! Апчхи!»

— Ну вот, что я и говорила, башсез,*** — тётушка нахмурилась, будто я лично усложняла ей жизнь. — Уже чихи пошли. Не хватало ещё, чтобы вы посреди лета свалились с температурой! Гуля, снимай всё! И трусы тоже! Кому сказала? Ляля, и ты тоже!

Я стыдливо прикрываясь, начала стягивать трусики. Тётушка развернула полотенце и принялась растирать меня с таким остервенением, будто от этого  зависела репутация всей семьи на ближайшие сто лет. 

— А ну-ка, давай сушить волосы! Ляля, ты тоже бери полотенце и три голову досуха. Крепче! Ещё крепче! Вот так, вот так три сильнее! — сердито приговаривала тётушка, попутно сжав мою мочку уха до боли.

В ответ я лишь жалобно пискнула. Моя бедная голова моталась в тётушкиных руках, словно у тряпичной куклы.

— У меня работы непочатый край, куры не кормлены, обед не готов, а я должна ходить за вами, как за неразумными ягнятами.  О, Аллах, помилуй меня! За что мне это наказание? За какие такие грехи ты послал мне эти два стихийных бедствия? — гремела она.

Пока тётушка яростно терла мои волосы, она то и дело терзала мочку уха щипками. В отличие от оплеух, щипки она находила по-настоящему действенными — при этом искренне считала себя противницей телесных наказаний.

— Ну, тётя, хватит! — не выдержав, взвизгнула я после очередного щипка и схватилась за горящее ухо. — Больно же! Я сама вытрусь.

— Ну хорошо, сама так сама, — тётушка обиженно поджала губы, будто это не она меня щипала, а я её.

— А ну-ка, доченька, подойди поближе, сейчас я и тебя тоже оботру, — елейным голоском позвала она Лялю, протягивая полотенце.

— Мама, я уже давно насухо вытерлась! — заявила Ляля, передернув плечом и ловко увернулась от цепкой руки тётушки.

Ляля схватила платье и впопыхах начала натягивать его через голову. Из горловины показались непослушные вихры, а следом — озорные глаза. В этот момент я поймала на себе  её смешливый взгляд. Пока я натягивала сухие трусики, Ляля давилась от беззвучного смеха, прикрыв ладошкой рот. Её короткие волосы, уже успевшие подсохнуть, торчали в разные стороны. В моей голове с лёгкой ноткой зависти мелькнула мысль: ну почему  я не похожа на Лялю?

Эта девчонка была чертёнком в юбке, ходячим ураганом и вообще моей полной противоположностью. Пока я, как старая бабушка, смаковала свои бесконечные сомнения, она вихрем проносилась сквозь любые неприятности.

Волосы у неё всегда торчали в разные стороны, будто она только что продралась сквозь терновый куст или поспорила с ветром и вышла победителем. Я смотрела на неё и диву давалась: ну как можно быть такой непоседой? Неудивительно, что даже мальчишки при её появлении старались стать незаметнее пыли под плинтусом.

Однажды в школу пришла мама Вильдана, одноклассника Ляли. Она влетела в класс, кипя праведным гневом, как чайник на сильном огне.

— Был Ляля булды мы, эле беле булды мы?!**** — гремела она.

Поскольку наши родственники жили в деревне, где башкирский язык был роднее воздуха, в моменты сильного душевного волнения все переходили на него. Мама Вильдана горячо доказывала учительнице, что Ляля — сущая напасть, что она задирает её сына, мешает ему грызть гранит науки, и именно поэтому её ненаглядный Вильдан до сих пор не стал академиком.
— Был кыз тугел, э шайтан балахы! — закончила она свою пламенную речь, вынеся окончательное заключение: «Это не девочка, а настоящий бесёнок».

Учительница, выслушав этот поток красноречия, начала отчитывать Лялю при всём честном народе. Мораль была длинной, скучной и совершенно не подходящей для такой бунтарки, как моя сестра.

— Ах, так он ещё и ябедничать вздумал? — перебила её Ляля, даже не дослушав про «недостойное поведение советской школьницы». Она круто развернулась к Вильдану, который сидел с видом оскорблённой невинности. — Значит, не зря по шее получал! А чтоб таким доносчикам неповадно было — получай!

Ляля схватила учебник и со всего размаху, с чувством глубокого удовлетворения, огрела несчастного Вильдана по голове. Совершив сей акт высшей справедливости, она преспокойно уселась за парту, сложила руки на столе и посмотрела на учительницу с таким невинным видом, будто только что прочитала молитву.
— Ну, вот теперь можете ругать меня сколько угодно! — заявила она, глядя в ошарашенные глаза преподавательницы и застывшей в немом крике мамы Вильдана.

Такой вот отчаянной была моя двоюродная сестра. Даже я, глядя на неё, частенько робела и подчинялась её напору. Впрочем, Ляля была доброй девочкой — просто не признавала авторитетов, кроме нашей тётушки. Перед ней, чей взгляд мог остановить даже летящий метеорит, Ляля мгновенно сдувалась, превращаясь в тихую, покладистую пай-девочку. Настоящий ангел во плоти, если, конечно, тётушка была в поле зрения.

Одним словом, под неусыпным надзором строгой тётушки мы с Лялей, путаясь в рукавах, натягиваем на себя сухие вещи. Она иерихонской трубой, продолжает громогласно отдавать приказы:   

— Да! И оденьтесь потеплее, кому сказано! Одевайтесь же! Быстро! А ты чего стоишь, рот разинув? Тоже мне, статуя нашлась! Живее, я сказала!

На полу веранды, в огромной луже, валялись наши мокрые платья — брошенные, как ненужные тряпицы. Я улыбнулась своим мыслям: может, завтра нам снова захочется чего-то бессмысленного и отчаянно вкусного? Сорвать морковку прямо с грядки, вытереть её о подол и, не слушая ворчания, пробежаться босиком по мокрой траве прямо под носом у тётушки… Лишь бы снова поймать тот звенящий восторг, от которого внутри разливается тепло, а мир кажется огромным, добрым и бесконечно прекрасным.

А за перилами уже пробивались солнечные лучи. Они скользили по доскам золотыми искрами, словно шептали: непогода миновала, впереди — только радость, лето и новые, немыслимые приключения.






* Йа Раббым — Господи (перевод с башкирского)

**Хозайым — боже мой

***башсез  — безголовая

****Был Ляля булды мы, эле беле булды мы? — это не Ляля, а сплошная проблема








Фотография сделанная мной с помощью нейросети