Гастролёр

У меня есть сосед-грузин. Ну как «сосед»? Комнату у соседей снимает. Да и как «грузин»? Можно, конечно, в его чертах найти что-то кавказское, если долго приглядываться, а вообще-то, говорит по-русски чисто и только для приколу акцент кавказский изображает. Правда, зовут Дато. Раз Дато – значит, грузин? Не факт. Знал я одного Соломона, так тот вообще татарин. Запутано всё в этом мире: будто карты стасовали – и поди угадай, какая выпадет. Ждёшь короля – а на тебе шестёрку.

Дато забавный. Забавный и беззаботный. Видно, что сидел. Скорее всего, блатной, потому что никто его во дворе не трогает. Летом сидит обычно на скамейке у подъезда и пиво тянет. Правда, меру знает, ни разу я не видел Дато пьяным. Бывает, исчезнет на несколько дней, а то и неделями его не увидишь, а потом возвращается. И всегда при деньгах.

Пару раз в компании перекинулся с ним в преферанс – по копеечке, для развлечения. Сдаёт он мастерски, артистично – настоящий картёжник, при этом улыбается так обворожительно, что невольно на улыбку заглядываешься. И я бы мог легко быть обманут его обаянием, да у меня с детства привычка внимательно следить за руками соперника. Не вижу, но чувствую, что передёргивает. Поэтому изображаю из себя лоха и пасую, даже если карта вроде бы и прёт, сбиваю этим с толку Дато. А когда он не ожидает, вдруг начинаю играть. Выигрываю раз, другой. Дато начинает приглядываться ко мне.

– Братка, ты где так шпилить научился? – удивляется он.

– Не брат ты мне, – отвечаю, – а играть научился у папы. На гастролях.

– А пахан чо у тебя?

– Да у меня отец – артист, я с ним с детства гастролирую, а там постоянно играешь – в поезде, в гостиницах… Вся жизнь такая гастрольная была.

– В Николаеве был?

– Был. Корабельный город, собак много…

– А где ещё собак много? – Дато типа проверяет меня.

– Ну, в Пушкине тоже собак полно нерезаных…

– Точно-точно, везде был… Я же тоже гастролёр. Сразу понял, что ты из наших, – смеётся он. Передний зуб Дато потерял во время одной из своих отлучек, но зияющая в улыбке дыра только придаёт ему шарму.

– Из каких таких «наших»?

– Из артистов, – подмигивает он добродушно. На проигрыш даже не обижается: не корову же проиграл.

А через день Дато, знакомя меня со своим корешем, представлял меня так:

– Ты знаешь, кто такой Веник? Веник потомственный воровайка. Отец – Артист погоняло, слышал? Ты чо! Вор такой знаменитый, а Веник – сын его, вместе гастролировали по стране. Воровайка потомственный, понимаешь?

Я тогда от души посмеялся над тем, как по-разному могут быть поняты слова «артист» и «гастролёр», и попытался разубедить его.

– Дато, мой отец на самом деле артист. Он в опере поёт. А я с тобой честно играл.

– Верю, братан. Я ведь тоже гастролёр... – отвечает Дато с нескрываемой иронией.

И тогда я рассказываю ему историю, которая произошла году так в 1976-м. Давно это было. Я понимаю, что люди так долго не живут, но мне как-то удалось прорваться сквозь смутные 90-е и беспокойные нулевые.



*  *  *

Я рос в интеллигентной артистической семье. Бабушка – в прошлом звезда сцены. Папа – певец, солист театра Оперы и балета. Театр часто гастролировал, и отец брал меня с собой, поскольку бабушка тогда ещё работала, а матери у меня, так случилось, никогда не было. То есть жить-то она жила, а быть-то её и не было – расстались родители рано, мне и девяти месяцев не было. Бабушка, помню, показывала фото мамы, только ничто меня не связывало с женщиной на снимке, и никаких чувств не возникало. Когда исполнилось пять лет, бабушка однажды позвала к телефону, протянула трубку: мама всхлипывала и обещала, что скоро приедет. Отец отправил ей денег, только она все равно не приехала…

Ну и ладно, это к теме не относится. На гастролях я научился шустро играть в рамс и преферанс, потому что артисты развлекались тем, что бухали и играли в карты на деньги. А между гастролями они собирались у нас дома.

Мозги у меня были свежие, ничем особо не забитые, и так как в преферанс я играл с утра и до вечера, то все варианты раскладов у меня чётко уложились в голове, как цифры в таблице Брадиса. Я мгновенно просчитывал карты, если что – вовремя пасовал и практически никогда не проигрывал. Поэтому и считал, что играть в преферанс на деньги с новичками нечестно, поскольку никаких шансов у них, для того чтобы выиграть, нет. То есть сто процентов, что проигрыш. Абсолютно.

Подростком я шпарил артистов так, что они у меня выли иногда. Зарплату просаживали за вечер. Поэтому, по меркам восьмидесятых, я был сказочно богат. Артистам деваться некуда было. Они всё-таки люди публичные. Если кто-то проигрывал, отдать долг считалось делом чести. Тем не менее всеми нечестивыми путями они мне мстили, хотя и лебезили передо мной, надеясь в следующий раз отыграться.

А если б погнал кто из них на меня, я мог больше и не сесть с ним за карточный стол. Человек всегда надеется отыграться. Все-гда! Вот и приходится ему лебезить. Бывет, что и перед подростком. Жалел ли я их? Никогда! Таковы были правила двора, в котором я рос. А правила игры приходится соблюдать.

У меня уже имелся жизненный опыт. Как я сейчас оцениваю – негативный. Я знал низкие стороны людей, их подлые стороны, знал, как наехать на человека, как обмануть. С девяти-десяти лет я сознательно играл в школе роль интеллигентного мальчика – октябрёнка, пионера, комсомольца. При этом мог не появляться на уроках месяцами: у меня были прекрасные отношения с директрисой, я даже курил вместе с ней в пионерской комнате, стряхивая пепел в барабан, мне это дозволялось. Одноклассников я не понимал: они были детьми, а я – взрослым.

В то время у нас во дворе составилось несколько катранов. Катран – это сборище игроков, или по-другому – тусовка картёжников. В каждом катране – постоянные игроки и свой лидер, который практически всегда выигрывает. Другие стремятся обыграть его.

Когда я выигрывал, артисты тихо, почти беззвучно ругались. Ненавидели меня, завидовали и пытались отыграться, бывало, уходили в другие катраны.

Картёжная игра настолько затягивала, что артисты играли даже на концертах, между выступлениями, ну и, конечно, на гастролях, особенно в поездах.

Я учился в школе, но легко пропускал занятия: школьная программа давалась без особого труда. И вот однажды осенью поехали мы на целый месяц гастролировать по городам Башкирии, и последним в нашем графике был Стерлитамак.

Город оказался сумрачным и серым. Моросило, и асфальт не спасал от осенней слякоти. Поразило, что людей на улицах было немного, зато бродячим собакам была самая воля. Много их, с усталыми глазами, шаталось в одном отдельно взятом провинциальном городе. Я ещё подумал: «Вот и нас, как бродячих собак, жизнь бросает с места на место. Только они, в отличие от нас, свободны. Абсолютно. Артисты же тащат с собой огромные чемоданы, и кажется, что количество барахла в поклаже после каждого города увеличивается.

Мы остановились в гостинице «Ашкадар» – в самой лучшей из самых задрипанных гостиниц города. Когда мы входили в неё, в фойе нас встретил ещё один артист – Борис Хмельницкий. Он, в роли бандита, с пистолетом в руке, смотрел на меня с огромной афиши на стене. На голове – шляпа, из-под полей её входящего пронзает честный суровый взгляд прожжённого авантюриста. Хмельницкий был тогда кумиром советских пацанов, им восхищались и старались ему подражать.

Номера были на двоих, мы с отцом заселились, а рядом с нами Шапс и наш капельмейстер Тагир Сергеевич. Ему было за 40, а если точнее – 44, любил он гульнуть и был первостепенным алкашом. Вот заглядывает к нам капельмейстер и говорит:

– Айда в кафе.

Мы не прочь, конечно, подкрепиться. Вчетвером спускаемся в кафе и опять проходим мимо афиши с Хмельницким.

– О! Чувак крутой, с пистолетом! – восхищаюсь я громко, обращаясь к отцу.

А тут сзади голос раздаётся, с заметным южным акцентом:

– Какой он крутой?! Мы таких крутых ломали знаешь как!»

Оборачиваюсь – за нами стоит азер, важный такой, в чёрном кожаном плаще. Холодный прожектор чужого взгляда выцепил меня – как зайца в ночном поле, – и никуда не деться из его ловушки. Я опустил глаза. Бесцеремонность, с какой чужак влез в наш разговор, покоробила. «Наверное, мент», – мелькнула в голове мысль, раз бандитов ломал. Я отвернулся, ничего не ответив.

Мы сели за столик. Отец с друзьями заказали вина, а я заскучал. И тут в кафе вошёл ещё один азер в таком же чёрном кожаном плаще, и я стал наблюдать за чужаками, решив поиграть в сыщика. Они поприветствовали друг друга и разговорились. «Как мы их обработали, братка!» – донеслось до меня. Я тогда внимательно их рассмотрел. Одеты по тем временам довольно круто, таких шмоток в Союзе достать было не просто. Уж в чём в чём, а в одежде мы разбирались. Тогда абсолютно все артисты занимались фарцовкой, покупали на гастролях дефицит – любой, что встречалось, – и везли в чемоданах домой, чтобы перепродать.

Плащи азеры сняли и теперь сидели в свитерах со стоячими воротниками, у одного – джинсы «Вранглер», а у другого – незнакомой мне фирмы. Ботинки высокие, на замке. У обоих – цепи золотые. Оба усатые. Один круглолицый, а другой – с широкими ноздрями, как у Муслима Магомаева. Глаза чёрныё – бусины такие.

Из их беседы я понял, что они приехали договариваться о чём-то с содовым заводом, сделали дело и теперь прожигают время, потому что уезжать только утром. Азеры не пили и, в отличие от нашей слегка косеющей компании, сидели абсолютно трезвыми. И это усилило мои подозрения: они были ментами, хотя и старательно косили – то ли под солидных, то ли под блатных. «Наверное, таково их прикрытие», – подумал я.



*  *  *

В свои тринадцать лет я неплохо разбирался в вопросах блатного мира. Просто во дворе, где я рос, было много сидевших: половина одноклассников моего отца успели пройти через тюрьмы.

Я тусовался на хате дяди Ромика, местного авторитета. Летом во дворе играли в карты, и мужики сверкали блатными наколками. У нас вообще двор был очень интересным: полный демократизм и немыслимая социальная мешанина. Дядя Булат, например, из седьмой квартиры отсидел десять лет за изнасилование и убийство. Тогда это был большой срок. Женился он на учительнице, а его сын Артур был моим лучшим другом. Ещё был друг Алик. У него мама – врач, остальные родственники работали преподавателями авиационного, а двое дядьёв были военными. Наверху, на третьем этаже, жил Дорофеев – зампредседателя правительства. Его сын тоже с нами играл. Вообще-то, этот дом был энкавэдэшным, там жили одни энкавэдэшники… А в домах рядом – учителя, артисты и зэки.

А чуть ниже дорофеевского дома, в седьмом корпусе, жила ветеран войны Мария Павловна, она тоже была энкавэдэшником, дослужилась до подполковника, а сын её, дядя Олег, сидел в общей сложности шестнадцать лет. Мужики: дядя Олег, дядя Булат, да ещё и Шулыгин – ходили в наколках. Шулыгина знали как шулера и наркомана. Он был мастером на все руки и мог подделать всё, что угодно. У него я перенимал опыт изготовления фальшивых денег и документов.

По специальности Шулыгин был ювелиром, и я любил смотреть, как он работал над заказом. Помню его композицию из тонкой серебряной фольги: листья, хижины, горы… Но зарабатывал Шулыгин в основном на печатях – в лёгкую вырезал их из резиновых шайб и щедро делился со мной, мальчишкой, нехитрыми технологиями, поощряя мой интерес. Помню, был срочный заказ, и он немедленно вырезал печать скальпелем из картошки. Это казалось немыслимым.

Увы, он состоял на учёте как наркоман. Врачи назначали ему инъекции. Он приходил в аптеку с рецептом, и ему отпускали наркотики, иначе умрёт. Когда ему совсем плохо было, принимал этаминал-натрий – таблетки такие от кашля. «Съешь три – и тебя сразу прёт…» – говорил Шулыгин.

А однажды он выточил для меня небольшой парусник из толстого оргстекла – мальчишки во дворе обзавидовались. Я носил его всегда с собой – в кармане – и в трудную минуту сжимал в ладони: парусник был волшебным и придавал уверенность в собственных силах. Он стал для меня талисманом.

Вот в какой среде я вращался и другой не знал. При таком специфическом воспитании рано взрослеешь. Психология соответствующая перенимается, начинаешь думать по-другому. И уже не считаешь зазорным – заманить кого-нибудь поиграть в карты и развести, поскольку этим только авторитет свой поднимешь.



*  *  *

Наша компания старательно уплетала макароны с котлетами, когда над нами раздался вежливый голос:

– Ребята, у вас, мы видим, тоже вечер свободен. Распишем пульку? Хоть как-то убьём время…

Мы дружно подняли головы: к нашему столу подошёл второй азер. Он улыбнулся загадочной, манящей улыбкой, и мне показалось, что подмигнул, – хитро так подмигнул, с плохо скрываемой иронией.

Тагир Сергеевич взглянул напряжённо на Шапса, словно дал команду вести переговоры.

– Почему не поиграть? – медленно, нараспев, словно какую арию, протянул Шапс.

Шапсу, отцовскому товарищу, в ту пору было 29 лет, и он мне казался старым. Худой как не знай чё – как вешалка – в очках и сутулый – выглядел довольно нелепо. На афишах он значился как Владимир Штеренбах, а Шапс было его прозвищем в артистической среде, поскольку он обладал оригинальным ярким отчеством – Шапсович.

– Гастроли наши в Стерлитамаке закончились, можно и развлечься.

– А вы что, артисты? – поинтересовался первый.

– Разве по нам не видно? Да и вы, ребята, похоже, тоже из артистов.

– Да, – сказал первый, мы в кино снимаемся.

– В Стерлитамаке? – не смог не съязвить Тагир Сергеевич.

– Нет, мы здесь проездом из Баку. Давайте знакомиться. Я Гарик, а это Счастливчик Бахтияр.



*  *  *

– Играть будут Фрэ и Шапс, – распорядился Тагир Сергеевич.

Фрэ – сокращённое имя моего отца Фритта, правда, друзья чаще звали его Фридрихом, по сценическому имени. Кстати, и в удостоверении, выданном филармонией, он значился как Фридрих.

Вечером, часов в восемь, сели играть.

Устроились в нашей с отцом комнате, предварительно создав соответствующий для игры антураж. Выдвинули из угла тяжёлый, позеленевший от времени стол – чем не ломберный? – и поставили посреди комнаты. Окна завесили тяжёлыми шторами, включили бра. На первом этаже гостиницы был киоск, там азеры купили две или три колоды, и началась игра.

Я внимательно наблюдал за игроками.

– Нам завтра утром уезжать, поэтому играем только до двенадцати, – предупредил Тагир Сергеевич и ушёл к себе спать.

Это было справедливо, и все согласились. Отец с Шапсом подвыпили ещё чего-то цветного, возможно, это было вино, я тогда совсем не разбирался в алкогольном пойле. Пил больше отец, а потому и быстро хмелел.

Я наблюдал за игрой, и никто на меня внимания, казалось, не обращал. Игроки сначала осторожничали, а потом постепенно стали поднимать ставки. Вот тогда я и почувствовал, что наши соперники не были профессионалами в картах. Они обладали хорошими навыками, но игра для них не была способом жизни, это было, скорее, хобби. Они знали картёжные хитрости, я это видел, но вели себя самоуверенно, явно недооценивая способности отца и Шапса.

Когда в репликах азеров промелькнуло имя одесского чувака Барбакару, известного шулера, я понял, что перед нами обманщики-любители, и втихаря посмеялся над тем, как Гарик пытается метить карты ногтем. Отец с Шапсом наверняка заметили неловкую проделку и, если случится разборка, не преминут предъявить им. Мой приятель Мустафа, который на класс старше меня учился, спалился на подобном. Он был профессиональным каталой, входил в одну из бригад и ездил в поездах. Но однажды он попался на чём-то. Играл как-то с чеченцами, и ему отрезали голову. Голову в одну сторону выкинули, тело в другую. Ильдара жалко. Но такая у него судьба была, иногда везения не хватает.

Восточных людей я вообще не понимаю, но эти действовали так, будто не боялись ничего, и я снова подумал, что они менты. Отец с Шапсом вели себя иначе: говорили обтекаемо, намёками, понимая, что за неосторожно брошенные слова нет-нет да и придётся отвечать.

Игра поначалу шла с переменным успехом, а потом отец перебрал и начал проигрывать, впрочем, как и Шапс, дошло до того, что Шапс поставил на кон закупленную в поездке коробку икры, поскольку денег не хватало уже. У отца только семьсот рублей наличкой было. А банк к тому времени составлял около трёх-четырёх тысяч. Это были большие деньги по тем временам: автомобиль с рук стоил около пяти, а «Волга» десятку стоила. Наконец отцу повезло, он выиграл и заявил:

– Всё, я больше не могу, засыпаю, пойду спать.

Гарик возмутился:

– Слышь, артист, ты вообще, что ли, артист? Так не бывает. Из игры нельзя выходить. Как это так – банк собрал и уходишь?

– Сын за меня доиграет, – махнул рукой отец и, шатаясь, отправился в комнату Тагира Сергеевича.

Я сунул руку в карман – талисман был со мной, а значит, волноваться не стоит, сжал его крепко в ладони, а потом сел на освободившееся место и стал сдавать. Счастливчик кивнул Гарику – тот посмотрел на меня и, кажется, в первый раз за вечер улыбнулся, и улыбка была, прямо скажем, обворожительная. «Хитрый мент!» – подумал я, и игра продолжилась.

А я, ещё когда наблюдал, ходил вокруг стола, и все фишки азерские видел. Мой малолетний мозг оценил, как они играют. Манера их игры вызывала не то что презрение, скорее – брезгливость. Для себя я решил, что никогда не опущусь до их уровня, и сделаю игру честно. Я был уверен в себе и знал, что не проиграю. Но я был наглым малолеткой, мне захотелось не только обыграть их, но и наказать.

Если бы они были профессионалами, то, конечно, могли бы сделать нас, выиграть через примочки, а так – я легко ломал им всю игру, что их страшно бесило. Время от времени они соскакивали с места и нервно ходили. Гарик наступал мне на ногу, пинал меня исподтишка, пытаясь сбить с мыслей. То закурит и прямо в меня дым пустит. А Бахтияр в сложные моменты снимал ботинки и вытягивал потные ноги, пытаясь сразить меня атакой вонючих носков. Я терпел. Самое интересное, что мне постоянно везло. Беру карты из прикупа – и всегда удачно. Только однажды надеялся взять короля, но пришли шестёрки, и те не в масть. И тогда мне не понравилось, что они борзо переговариваются между собой, причём по-азербайджански, и я сказал:

– Игра в карты предполагает внимание. Может, вы сговариваетесь. Говорите по-русски.

Этой фразе меня Шулыгин научил, который был настоящим каталой.

Гарик стал было возмущаться и провоцировать меня на скандал. И тут я будто слышу голос дяди Ромика, который сказал однажды: «Ты интеллигент. Играй в интеллектуальные игры и не опускайся до фраерских штучек, не переходи на ихнюю сторону, там они тебя задавят. Ты наш и никогда не сядешь, если тебя не подставят, поэтому опережай их всегда на шаг вперёд. И никогда не садись играть, если не можешь себя защитить, если не имеешь путей отхода. У тебя всегда должна быть подмога. Один никто никогда не играет. Обязательно должен быть свидетель. Если к авторитету потом обращаешься, учитывают слово за слово: у тебя – человек, а против твоего человека есть мой человек». И тогда я нагло перетащил Бахтияра на свою сторону, спросив прямо в лоб: «Ты ведь знаешь, что это не по правилам?» Тот не смог возразить и только кивнул. Инцидент был исчерпан.

На откровенное хамство на протяжении всей игры я ни разу не отреагировал. Мстил тем, что какое-то время вообще не давал им выигрывать. Абсолютно. Они занервничали и стали неосторожно увеличивать ставки, желая побыстрее вернуть проигрыш. Это была такая явная глупость, что я не сдержался:

– Не стоит так играть: пролетите быстрее, чем фанера над Парижем.

Но они не сдержались и поддались эмоциям, замечание ребёнка, каким я им ещё виделся, вызывало лишь раздражение. Разумеется, я воспользовался этим: на объявленном мизере Гарик собрал все взятки, потерял контроль над собой – теперь игра была полностью в моей власти. Шапс деловито играл на меня, ничему не удивляясь, поскольку хорошо знал мои способности. Он был надёжным партнёром.

Я обладал крепкой памятью, мозг работал чётко, с моим компьютером азеры бы тогда не справились. Короче, самоуверенность их сгубила.

Время шло, скоро Счастливчик Бахтияр и Гарик проигрались довольно прилично.

– Часы показывают двенадцать, игра сделана, – сказал я, поднимаясь из-за стола.

Наши соперники позеленели.

– Играем дальше, – выкрикнул Счастливчик.

– Я за отца играл, как вы сказали, мы своё слово держали, а у нас договор был, что играем до двенадцати. На стрелке 12 часов – расход, – твёрдо заявил я.

Подобное я слышал в нашем дворе от людей, которые отсидели длительные сроки. Был такой Матифо, который вообще тарабанил сорок лет. От него я твёрдо усвоил, что человек должен держать данное слово. И я сказал об этом Гарику и Счастливчику Бахтияру.

Не знаю, как бы они себя повели, если б такое заявил интеллигентный очкарик Шапс, но перед ними был мальчишка, который имел наглость растолковывать им элементарные понятия, и это сбивало их с толку.

«Что вы, ребята, весь банк забрали? Давайте играть дальше», – говорят они. Шапс отвечает: «Сколько могли, играли. Вы же сами видели, что нам прёт. Зачем же вы продолжали? Вы же понимали, что это не ваш день. Судя по вашему разговору, вы в другом выиграли хорошо. Считайте, что сейчас какую-то часть отдали на благотворительность». Он успокаивал их, а я не мог больше сдерживаться и подзадоривал. Я им мстил за то, что они нас недооценили, что поставили себя выше нас. Ничего не мог с собой поделать: у меня был гадский характер. Я был доволен, что их обул, и потому подкалывал. В ответ они матерились по-своему.

– Жаль, – съязвил я, – что уезжаем, а то бы завтра ещё сыграли. У вас же, наверное, ещё деньги остались?

– Смотри, – прошипел Гарик, и акцент его стал заметнее, – можете и не уехать.

Я снова подумал, что это милиционеры, потому что дядя Ромик когда-то говорил, что даже если милиционер долго косит под блатного, он все равно сдаст себя беспределом. Беспредельщиков в воровском кругу карали, а менты беспредела не боялись. Через какое-то время они перешагивали через запреты, чем и выдавали себя. Они могли что угодно выкинуть, например, вызвать местных ментов, сказать, что у них оперативная разработка и они поймали шулеров. Тогда бы нам не поздоровилось.

Но эти мусора были азербайджанские, долгое время они находились под эйфорией, оттого что хорошо сделали порученное дело. Видимо, им не хотелось светиться. Это нас и спасло. Они же явно что-то криминальное натворили. Кого-то подкупили на заводе и приобрели дёшево продукцию – у них остались деньги, которые с лёгкостью могли присвоить. Вот эту разницу они частично проиграли нам и теперь были ошеломлены случившимся. Думаю, их больше всего взбесило то, что у них ничего не прокатило и что сделал игру салобон, который, несмотря на малолетство, был поразительно наглым.

Тут дверь отворилась, и на пороге появился Тагир Сергеевич, за его спиной стоял отец, совершенно трезвый.

– Спать! – рявкнул нам с Шапсом Тагир Сергеевич. – Я сказал играть только до двенадцати, завтра выступление в Уфе!

Это разрядило обстановку. Гарик и Счастливчик наконец осознали, что проиграли и что в данный момент силы – и моральные, и физические – не на их стороне.

Они поняли, что сейчас не время для разборок, и умылись – удалились, что-то бормоча друг другу по-азербайджански. Даже не попрощались.

Мы тогда не спали всю ночь и страху натерпелись. Мало снять хороший банк, надо суметь с ним уйти. Стерлитамак был последним из гастрольных городов, и очень хотелось вернуться живыми. Азеры, конечно, могли отобрать у нас деньги, но, увы, ребята оказались в ненужое время в ненужном месте при неблагоприятных обстоятельствах.

Тем не менее мы не успели улизнуть незаметно: когда уже сидели в фойе на чемоданах, ожидая Тагира Сергеевича, увидели, как два мрачных высоких человека в чёрных плащах подходят к нам. Шапс снял очки и стал нервно протирать стёкла платочком. Отец достал папироску и, сунув её в рот, начал перекатывать с одного уголка губ к другому.

Они приближались, и нужно было быть готовым к чему угодно. Гарик вдруг остановился возле афиши с Хмельницким. Хмельницкий, показалось мне, посмотрел сурово на азера и пригрозил ему пистолетом. Он был явно за нас.

Гарик некоторое время рассматривал афишу, достал ручку и что-то на ней написал. Потом аккуратно, не торопясь, снял её с кнопок и подошёл к нам.

– Тебе, вроде, нравится фильм, – обратился он ко мне, больше никого не замечая. – Возьми на память. – И протянул мне афишу.

Я взял.

– А здесь можно брать? – глупо спросил я.

– Тебе можно. Приезжай в гости, поиграем, – продолжил он. – Там, на афише, есть адрес.

В его голосе больше не было спеси и пренебрежения, он воспринимал меня как взрослого,

– Почему бы и нет, – ответил я. – Мы часто ездим с отцом по гастролям.

Я сунул руку в карман, нащупал верный талисман, и тут неожиданное решение возникло в моей детской голове: я протянул кораблик Гарику:

– Возьми тоже в подарок.

Гарик принял, долго, ничего не говоря, рассматривал. Сжал крепко в ладони, а потом мой кораблик навсегда исчез в кармане чёрного плаща.

– Красивая вещь! Не жалко?

– Это талисман, – сказал я. – С ним ты будешь выигрывать. По-честному.

Гарик кивнул – как мне показалось, с благодарностью.

– Что ж, в Баку будешь, звони, – сказал он.

И тут мне стало жалко – нет, не кораблик, – мне стало жалко, что больше никогда не увижу его: в эти несколько мгновений, что мы обменивались случайными сувенирами, произошло то, что наверняка могло вылиться в большую мужскую дружбу.

Проигравшиеся менты неторопливо направились к выходу. Правда, в их походке была напряжённость – так гладиаторы идут на смерть, поскольку знают, что обратно им не вернуться. Я развернул афишу, чтобы полюбоваться Хмельницким, а чёрные плащи исчезли за дверью гостиницы.

После той памятной игры я впервые по-настоящему осознал, что хорошая честная игра берёт верх над беспределом. Не сразу, но постепенно я познал другую жизнь, свободную от дворовой блатной романтики.



*  *  *

– Вот такая вот история случилась со мной, – закончил я рассказ.

– Слушал с превеликим удовольствием, – сказал Дато. – А у тебя сохранилась та афиша?

– Нет, к сожалению, сгорела при пожаре. Столько времени прошло…

– Жаль, – расстроился он. – На афише наверняка был список артистов, снимавшихся в фильме. Ты не посмотрел, не было ли среди них Гарика? А вдруг он не врал и действительно был артистом?

– Нет, не догадался, но это вряд ли… – сказал я и тут же засомневался.

Мой собеседник выхватил меня из реальности прожектором чёрных глаз.

– Веня, я много раз говорил тебе, что я артист, а ты не слышал. Дато – это прозвище, по одной из ролей так зовут. И, кстати, я сохранил твой подарок.

Дато медленно, как фокусник, разжал кулак: на ладони покоился мой кораблик из детства.

– Гарик, брат! – закричал я на весь двор и бросился обнимать соседа.