Три девы Днепра

Отставной штабс-лекарь Гремиславский, человек трезвый до такой степени, что даже на свадьбах пил одну подкрашенную воду, рассказывал мне эту историю только однажды.

И то — под утро.

До рассвета оставалось не более часа, но он всё поглядывал на окно, словно боялся, что ночь продлится дольше положенного. Когда же за стеклом начинал шелестеть дождь, Гремиславский умолкал и прижимал ладонь к левому уху.

Уха этого у него не было.

На его месте чернела маленькая, аккуратно зажившая впадина.

— Не спрашивайте, — сказал он, заметив мой взгляд. — Лучше слушайте. А если когда-нибудь ночью над рекой услышите, как три женщины вздыхают разом, не оборачивайтесь. Даже если одна из них назовёт вас голосом покойной матери.

И вот что он рассказал.

*

Летом 18… года полк, при котором Гремиславский состоял лекарем, остановился на левом берегу Днепра. Место было голое, унылое, хотя и весьма красивое: над водой висели белые обрывы, внизу шевелился туман, а вдали темнели остатки какого-то старого укрепления.

Местные крестьяне называли его Девичьим шатром.

Почему девичьим — никто толком не объяснял. Один дед, косой на оба глаза, перекрестился и сказал:

— Потому что три их было.

— Кого три?

— Кого было, тех уж нет. А кто остался, тот не человек.

Больше от него ничего не добились.

Офицеры, разумеется, посмеялись. Особенно громко смеялся молодой корнет Оболенский — красивый, белолицый, с неподвижными тёмными глазами. Он прибыл в полк только весной, почти ни с кем не дружил и имел странную привычку после полуночи уходить к реке.

Солдаты говорили, что корнет ищет свидания.

Но никто не видел женщины, которая приходила бы к нему.

В первую же ночь дозорный услышал со стороны воды плеск. Плеск был мерный, будто кто-то грёб одним веслом. Однако река лежала совершенно пустая, только посреди неё качалась узкая полоса лунного света.

Потом послышался смех.

Не громкий, не весёлый, а такой, каким смеются во сне, когда снится что-то приятное и постыдное.

Дозорный крикнул:

— Кто идёт?

Смех прекратился.

Из тумана ответил женский голос:

— Тот, кого ведут.

Дозорный выстрелил. В лагере поднялась тревога, прибежали офицеры, принесли фонари. На песке у самой воды нашли три цепочки следов.

Следы были босые, женские.

Они начинались в реке и заканчивались возле палатки корнета Оболенского.

Обратно к воде не вёл ни один.

Когда вошли к корнету, тот спал одетый. Сапоги его были покрыты мокрой серой глиной, а на груди лежали три водяные лилии.

— Глупая шутка, — сказал он, проснувшись.

Но цветы приказал сжечь.

Они не горели. Чернели, корчились в огне, истекали водой, однако не загорались. Тогда повар выбросил их в реку.

На следующую ночь все три лилии снова лежали на груди корнета.

*

На третий день к Гремиславскому явился денщик Оболенского.

— Господин лекарь, — сказал он, — с корнетом неладно.

— Что именно?

— Не ест. Не спит. А как задремлет, говорит по-женски.

Лекарь счёл это горячкой и отправился к больному.

Оболенский сидел у входа в палатку и смотрел на Днепр. Лицо его было серо, под глазами лежали глубокие тени.

— Вам нужен покой, — сказал Гремиславский.

— Покой нужен мёртвым.

— Значит, сон.

— Во сне они приходят ближе.

— Кто?

Корнет долго молчал.

— Три сестры.

— Вы их знаете?

Оболенский усмехнулся, но губы его задрожали.

— Нет. И в этом хуже всего. Я не знаю их, а они знают обо мне всё.

Он рассказал, что каждую ночь видит один сон.

Будто плывёт в челноке по чёрной реке. Берегов нет, неба нет, впереди только три женские головы, плывущие по воде. Волосы у них длинные и движутся против течения.

Первая спрашивает:

«Куда ты спрятал ключ?»

Вторая:

«Почему не отворил дверь?

»

А третья ничего не говорит — только держит на руках мёртвого младенца, у которого лицо корнета.

— Было ли в вашей жизни что-нибудь подобное? — осторожно спросил лекарь.

Оболенский резко поднялся.

— Никогда.

И прибавил уже тише:

— В этой жизни — никогда.

В тот же вечер он потребовал лошадь, чтобы уехать из лагеря. Едва корнет взялся за поводья, животное захрипело, рухнуло на колени и стало пятиться от хозяина, выворачивая глаза.

Из его ноздрей полилась речная вода.

Лошадь билась недолго. Когда её вскрыли, в лёгких нашли тину, мелкие ракушки и прядь длинных чёрных волос.

*

На четвёртую ночь Днепр вышел из берегов.

Не было ни дождя, ни ветра, но вода поднималась бесшумно, словно река наливалась снизу. Часовые отступали всё выше, перетаскивая оружие и припасы.

Около полуночи из тумана показался челнок.

Он двигался против течения. Весла в нём не было, человека тоже.

Челнок сам подошёл к берегу и ткнулся носом в песок напротив палатки Оболенского.

На корме лежала старая металлическая пряжка. Корнет, увидев её, застонал и отшатнулся.

— Откуда она? — спросил командир.

— Моя.

— Ваш мундир цел.

— Не моя… нынешняя.

На внутренней стороне пряжки проступали буквы, едва различимые под зелёной ржавчиной:

СТАНИСЛАВ О. 1648

Корнет заперся в палатке. Гремиславский последовал за ним.

— Теперь вы должны рассказать всё.

Оболенский стоял перед походным зеркалом. Отражение его было странно: оно двигалось с малым запозданием, будто неохотно повторяло движения живого человека.

— Я вспомнил, — сказал он. — Или мне кажется, что вспомнил.

И поведал следующее.

Двести лет назад на этом месте стоял панский дом. Владельца его звали Станиславом Острожским. В доме жили три сестры — дочери обедневшего соседа. Старшая была его невестой, средняя любила его, младшая носила от него ребёнка.

Когда во время восстания к усадьбе подошли вооружённые люди, Станислав решил бежать, прихватив золото сестёр. Чтобы они не подняли крика, он запер их в нижней кладовой, обещая скоро вернуться.

Но ночью река прорвала земляной вал.

Вода вошла в дом.

Сёстры кричали за дверью, а Станислав уже отплывал в челноке. Ключ от кладовой он бросил в Днепр.

Утром на берегу нашли пустую лодку.

Самого Станислава не нашли никогда.

— Значит, он утонул? — спросил Гремиславский.

— Нет, — прошептал корнет. — Он спасся. Жил долго. Женился. Имел детей. Умер в постели. И всякий раз, рождаясь снова, забывал.

— Вы бредите.

— Я тоже так думал. Но они устали ждать, пока я вспомню.

В зеркале за спиной корнета появились три женщины.

Гремиславский обернулся.

В палатке никого не было.

А в зеркале они стояли.

Первая была необыкновенно бледна, и из её рта непрерывно вытекала вода. У второй на шее виднелся тёмный след верёвки. Третья держала завёрнутого в мокрую ткань младенца.

Все три смотрели на Оболенского.

Корнет зажмурился.

— Не отдавайте меня им.

— Это только отражение, — сказал лекарь, хотя язык его едва повиновался.

Тогда старшая дева в зеркале подняла руку и постучала изнутри по стеклу.

Три раза.

Тук.

Тук.

Тук.

Зеркало покрылось испариной. На поверхности его медленно выступили слова:

ОТВОРИ ДВЕРЬ

Корнет закричал и выстрелил.

Зеркало разлетелось.

Свеча погасла.

И в ту же минуту со стороны реки послышались три протяжных вздоха.

*

Оболенский выбежал из палатки.

Никто не сумел его удержать. Люди, бросившиеся наперерез, падали, потому что земля под ногами вдруг стала скользкой и мягкой, как дно реки.

Корнет бежал к челноку.

Вода уже окружала лагерь, доходя солдатам до колен. В ней плавали белые цветы. Их становилось всё больше, пока вся поверхность не сделалась похожа на лицо утопленницы, прикрытое свадебной фатой.

Оболенский сел в лодку.

— Не пускайте! — крикнул Гремиславский.

Но челнок отчалил сам.

Туман разошёлся, и все увидели трёх девушек. Они стояли на воде вокруг лодки, слегка покачиваясь вместе с волнами.

Красивы они были невыносимо.

Красота их причиняла почти телесную боль, потому что всяки

й, смотревший на них, видел не лица утопленниц, а тех, кого когда-то любил и потерял.

Один солдат увидел умершую жену.

Другой — маленькую дочь.

Командир увидел мать и упал перед рекой на колени.

А Гремиславский увидел самого себя — юного, безгрешного и ещё не знающего, сколько людей умрёт под его руками.

— Рыцарь, — произнесла старшая дева, — ты бежал от воды.

— Но избежал ли ты памяти? — спросила средняя.

Младшая развернула мокрую ткань.

Младенец открыл глаза.

Это были глаза Оболенского.

Корнет попытался подняться, но из дна лодки высунулись белые руки и охватили его лодыжки.

— Я не помнил! — закричал он.

— Вода помнила, — ответили три голоса.

— Я не тот человек!

— Вина всегда тот человек.

Девы склонились над ним.

Челнок медленно погрузился по самый борт. Оболенский ещё раз вскинул руки, точно хотел ухватиться за небо, но небо над ним было пустое, чёрное, без единой звезды.

Тогда он закричал:

— Господи!

Из воды поднялась рука и закрыла ему рот.

Река сомкнулась.

Туман тотчас рассеялся.

Челнок же, пустой и совершенно сухой, через несколько минут прибило обратно к лагерю.

На дне его лежал ржавый ключ.

*

К утру вода отступила. Палатки оказались на своих местах, вещи не промокли, и многие решили, что всё случившееся было общим помрачением.

Но Оболенского нигде не нашли.

Гремиславский поднял из челнока ключ. Тот был холоден, точно пролежал во льду двести лет. Лекарь хотел бросить его в реку, однако из тумана услышал голос:

— Отвори.

Голос принадлежал его покойной матери.

Он обернулся.

У самого уха стояла младшая из трёх дев. Волосы её были облеплены тиной, между синими губами шевелился маленький речной рак.

Она прошептала:

— Один ушёл. Один должен остаться, чтобы помнить.

И поцеловала его в левое ухо.

Гремиславский очнулся на рассвете. Половина лица его была в крови, ухо исчезло, а ржавый ключ лежал у него во рту.

Полк покинул это место в тот же день.

*

Закончив рассказ, старик замолчал.

За окном уже светало.

— А ключ? — спросил я. — Что стало с ключом?

Гремиславский долго смотрел на меня, потом расстегнул ворот рубашки. На чёрном шнурке у него висел небольшой заржавленный ключ.

— Я пытался избавиться от него, — сказал он. — Бросал в море, закапывал в могиле, отдавал священнику. Каждое утро он снова оказывался у меня во рту.

— Что же он отпирает?

Старик приложил палец к губам.

Из стены донёсся тихий плеск.

Потом женский смех.

Пол под нашими ногами начал темнеть. Между досками выступила вода, пахнущая тиной и давно закрытым погребом.

Гремиславский побледнел.

— Сегодня, — прошептал он, — они пришли не за мной.

В дверь постучали.

Три раза.

Тук.

Тук.

Тук.

И голос моей покойной матери ласково произнёс из коридора:

— Сынок, отвори. Здесь так темно.