Газизова

На третьем курсе неожиданно настало время выбирать себе научного руководителя, и мы с Леной, моей однокурсницей и по совместительству женой, выбрали Раиду Фарвазовну. Почему именно её из всей плеяды блестящих преподавателей, одному Богу ведомо. Так сложилось, что она как раз читала у нас курс сербско-хорватского языка и вела историко-этимологический кружок. Нам импонировали основательность нашей преподавательницы, изысканная грациозность, с которой подавался чужой язык, и дружеская простота в общении. И запомнился голос, глубокий, с необычным тембром, в котором слышались звенящие «з» её фамилии – ГаЗиЗова.

Только со временем я смог оценить, насколько мудра была наша наставница. Основным её правилом в руководстве научной работой было – не мешать. Казалось, она всего лишь терпеливо присматривалась к нашим лингвистическим интересам и потом только поощряла их. Лене, к примеру, нравился украинский язык, она с удовольствием учила стихи украинских поэтов, а ещё обожала цветы. Впрочем, и сейчас весь её дом вместе с балконом уставлен горшками с орхидеями, геранями, гвоздиками, розами, бегониями… Неудивительно, что темой Лениной работы стала сравнительная этимология наименований растений в русском и украинском языках. И как только она была утверждена, двенадцатитомный академический словарь украинской мовы переехал из кабинета Раиды Фарвазовны к нам. Книгами наша преподавательница делилась щедро. Мы запросто заходили к ней в знаменитый Дом специалистов на Ленина, и не помню, чтобы когда-нибудь возвращались не нагруженными кипой литературы. Тогда это было важным для нас, ведь интернета не было и нужные книги достать было не просто. 

Я в ту пору увлекался фонетикой и потихоньку, как и все филологи, кропал стихи, поэтому мой научный интерес оказался связан с рифмой и лексикографией. Я всерьёз занялся историей составления словарей рифм, но большинство известных работ были опубликованы ещё в дореволюционное время. Тогда Раида Фарвазовна поспособствовала, чтобы мне выписали направление для работы в главной библиотеке страны – в Ленинке. И это обязывало к серьёзному труду.

Помню, что нам с Леной завидовали: Раида Фарвазовна так выстроила исследовательский процесс (абсолютно незаметно для нас), что две курсовые, которые мы написали, оказались последовательными частями дипломной работы. Оставалось только чуть скорректировать окончательный текст и сформулировать общие выводы. Это была хорошая школа, и в потом уже, когда сам стал преподавателем вуза, я старался следовать заложенным во мне принципам.

А позднее пришло время писать кандидатскую, и я прикрепился соискателем к Раиде Фарвазовне. А к кому же ещё? И было всё по-прежнему и всё по-новому. Теперь тему, связанную с историей языка, определила она. Я доверился её лингвистическому чутью, да и мой интерес к лексикографии был учтён. Мне по-прежнему не навязывали аспектов исследования, я имел полную свободу творчества, но зато форма представления материала и особенно стиль изложения подверглись жёсткой критике, пока я не уяснил, чем настоящая наука отличается от наукообразности. Дело в том, что я успел начитаться «сверхумных» лингвистических статей довольно модных авторов, в которых пробираться к смыслу нужно было сквозь слои сложных терминологических систем. Постепенно я «овладел» подобием научной речи, и сам писал статьи на сложном языке, полагая, что истинные-то учёные так и должны поступать. Раида Фарвазовна даже разочаровала меня, объявив, что написанное мною прекрасно, но смысла в моих статьях, кроме меня, никто не найдёт. Вот это было открытие! Она же объяснила мне, что терминология – всего лишь инструмент исследования, а не самоцель, и что выбирать его нужно особенно тщательно. Тупой скальпель в руках хирурга не приведёт к хорошему результату, в филологии – то же самое. С тех пор, начиная любое исследование или даже художественное произведение, я сначала определяюсь с терминами и ищу оптимальную для читателя форму изложения. Прежде всего – простой синтаксис, который постепенно будет наполняться сложным содержанием. Такова моя школа.

Помню, как радовалась Раида Фарвазовна моей защите в Волгоградском педуниверситете, она ощущала мой успех как свою маленькую победу. И я на всю жизнь благодарен ей, что она придала мне уверенность в своих силах. Сейчас я удивляюсь тому, насколько была скромна Раида Фарвазовна. Никогда, кажется, не рассказывала о себе, не жаловалась на трудности или болезни, все наши беседы всегда ограничивались только работой. Но при этом существовало какое-то молчаливое взаимопонимание между нами, когда говорить лишнего вовсе не нужно. Мне думается, так бывает с духовно близкими людьми.

Я начал это небольшое воспоминание без вступления и прервусь без заключения, ведь и в жизни нет ни начала, ни конца, а смерть, сказала бы Раида Фарвазовна, не входит в принятую нами терминологическую систему. Такие дела.