Во благо

Первую рецензию Елена прочитала за завтраком и даже обрадовалась. Ей редко писали так подробно. Обычно под рассказом появлялось несколько сердечек, «спасибо», «понравился финал» или история читателя о том, как нечто похожее случилось у его тёти. А тут незнакомый мужчина разобрал текст почти по абзацам.

Начиналось всё приятно. Автор рецензии похвалил замысел, отметил хороший язык и даже назвал одну сцену особенно удачной. Потом подробно объяснил, почему дальше, по его мнению, всё пошло не туда: героиня слишком легко приняла странное происшествие, совпадение выглядело сомнительно, а в финале человеку вообще следовало поступить иначе.

Заканчивалось примерно так: «У автора, несомненно, есть способности, поэтому особенно жаль видеть недостатки, которые при должной работе можно устранить».

Подпись была солидная: Эрнест Эрихович Штейн.

Лена перечитала имя, потом рецензию и подумала, что человек потратил на её рассказ больше времени, чем некоторые знакомые на поздравление с днём рождения.

Она ответила: «Спасибо, Эрнест Эрихович. Рада, что рассказ вас заинтересовал».

Через несколько минут пришло уведомление. Эрнест Эрихович благодарил за спокойное отношение к критике и замечал, что далеко не каждый автор способен отделить себя от собственного произведения.

Лена отодвинула телефон.

— А я, оказывается, уже сдала первый экзамен.

Кот, сидевший напротив, не проявил интереса.

— Между прочим, тебе легко. Ты вообще не читаешь комментарии. Поэтому и нервы хорошие.

Кот зевнул.

— Вот. Даже возразить нечего.

Следующий рассказ был совсем другим. В нём пожилая женщина каждое утро ставила на подоконник блюдце молока для домового. Она сама не была уверена, существует он или нет, но за сорок лет привыкла оставлять молоко и не собиралась менять порядок.

В конце домовой всё-таки появлялся. Или не появлялся. Лена специально оставила это непонятным.

Эрнест Эрихович пришёл через час.

На этот раз он похвалил детали быта, но сообщил, что текст значительно выиграл бы, если бы автор определился: домовой существует на самом деле или является способом показать одиночество героини.

Лена некоторое время смотрела на комментарий, потом написала: «А если мне как раз нравится, что это неизвестно? Мне кажется, старушке тоже нравится. Сорок лет жила и не выясняла, а я сейчас приду и всё ей испорчу».

Ответ появился быстро. Эрнест Эрихович объяснил, что неопределённость тоже является художественным приёмом, однако автор обязан понимать, что именно происходит в созданном им мире.

Лена перечитала.

— Главное, чтобы домовой понял. Он там живёт, ему виднее.

Вечером она рассказала обо всём Ире.

— У меня появился редактор.

— Ты наконец наняла редактора?

— Нет. В этом и прелесть. Он сам себя нанял, сам определил объём работы и пока даже не выставляет счёт.

Ира рассмеялась.

— Так это выгодно. Бесплатный специалист.

— Более того, невероятно оперативный. Я могу ещё не успеть написать новый рассказ, а он уже знает, что надо исправить.

— Может, он твой самый преданный читатель?

— Вот это меня и пугает.

Ира попросила показать комментарии, почитала несколько минут и вернула телефон.

— Вежливый.

— Очень. Иногда даже хочется, чтобы он написал: «Лена, это полная ерунда». Я бы обиделась, удалила комментарий и пошла есть пирожное. А тут нельзя. Человек старается. Во благо.

— Он так и пишет?

— Не совсем. Но ощущение такое, будто человек пришёл ко мне без приглашения, переставил мебель, выбросил занавески, а потом очень вежливо поинтересовался, почему я не благодарю.

Поначалу это действительно оставалось смешным.

Лена написала про старый лифт, который по ночам возил жильцов не на те этажи. Эрнест Эрихович заметил, что описанная неисправность подъёмного механизма выглядит сомнительно.

Она написала рассказ о мужчине, который спустя двадцать лет узнал школьную любовь по походке. Эрнест Эрихович напомнил о ненадёжности человеческой памяти.

В другом рассказе мальчик мечтал однажды увидеть звёзды не с Земли. Эрнест Эрихович осторожно указал, что одного желания недостаточно для преодоления технических трудностей космических перелётов.

Лена переслала комментарий Ире: «Всё. Если следующий герой захочет стать волшебником, заранее попрошу у него диплом и лицензию на магическую деятельность».

Ира ответила: «И медицинскую справку. Мало ли».

Но постепенно шутить стало труднее.

Самым неприятным было то, что Эрнест Эрихович никогда не писал только плохого. Он обязательно находил удачную сцену, хорошую реплику, интересный образ. Читал внимательно, помнил персонажей, однажды сослался на рассказ, опубликованный почти год назад.

И именно поэтому его замечания начинали весить больше, чем ей хотелось.

Однажды Лена написала: «Три белых оленя стояли на крыше соседнего дома». Перечитала и сразу подумала: крыша старая, олени тяжёлые.

— Нет.

Она стёрла предложение и написала: «Ей показалось, что на соседней крыше кто-то есть».

Получилось ужасно.

Лена вернула оленей, но тут возник другой вопрос: откуда в центре города три оленя?

Она раздражённо откинулась на спинку кресла.

— Да какая тебе разница, откуда они взялись? Они там стоят, потому что я их туда поставила. Это мой рассказ.

Через несколько секунд Лена поняла, что разговаривает не с собой. В голове совершенно отчётливо присутствовал Эрнест Эрихович. Настоящий наверняка в это время ужинал, смотрел новости или исправлял чужую литературу, а внутренний уже работал.

Почему женщина не испугалась? Как животные попали на крышу? Почему именно белые? Почему три?

Лена закрыла файл.

На следующий день она решила написать что-нибудь совсем реалистическое. Никаких оленей, домовых и лифтов, которые ездят неизвестно куда.

Женщина собиралась уйти от мужа. Собрала чемодан, дошла до двери и вдруг передумала.

Лена написала две страницы и остановилась.

Почему передумала?

Она знала почему. Потому что бывает, что человек доходит до двери и понимает: сегодня ещё не может уйти. Иногда этого достаточно.

Внутреннему Эрнесту Эриховичу этого было недостаточно: нужна причина.

Лена придумала воспоминание, потом разговор, потом эпизод из детства. Через час у героини появились сложные отношения с отцом, страх одиночества и незаконченное высшее образование.

Лена перечитала и вздохнула.

— Бедная женщина. Она просто от мужа уйти не смогла, а я ей уже всю биографию испортила.

Файл отправился в папку черновиков. Через неделю таких файлов стало одиннадцать.

Ира позвонила в субботу.

— Ты куда пропала? У тебя давно ничего нового.

— Я здесь. Жива, здорова, на работу хожу, продукты покупаю. Только писать почему-то перестала.

— Работы много?

— Не больше обычного. Сажусь вечером, открываю файл, пишу два абзаца, потом начинаю их улучшать. Через час становится очень правильно и совершенно невозможно читать.

Ира помолчала.

— А когда ты садишься писать, ты вообще про своих героев думаешь?

— Конечно.

— Или немножко про то, что тебе потом напишет Эрнест наш Эрихович?

Лена хотела сразу возразить и не смогла.

— Я его уже слышу до публикации.

— Вот. А человек, между прочим, даже к клавиатуре не прикоснулся. Экономный какой. На расстоянии работает.

— Ира, мне не смешно.

— Я знаю. Поэтому и шучу. Иначе я сейчас начну злиться, а это тебе ничем не поможет.

В тот же вечер Лена нашла старый рассказ. В нём девочка разговаривала со своей тенью. Тень обижалась, уходила вперёд и однажды вообще отказалась повторять движения хозяйки. Никакой логики и никаких объяснений, а рассказ ей всё ещё нравился.

Лена открыла новый файл и написала: «Мальчик повернул ручку кладовой и увидел море».

Пальцы замерли над клавиатурой. За дверью кладовой не может быть моря.

Лена посмотрела на предложение, потом закрыла глаза и представила мальчика. Он стоял перед дверью, держался за ручку и не открывал.

— Ты чего стоишь? Открывай.

Мальчик пожал плечами.

— Там кладовка, я знаю. У нас там швабра и банки.

— Сегодня там море. Я же написала.

— Так не бывает.

Лена открыла глаза.

Вот теперь стало действительно страшно.

На следующий день она его заблокировала.

Сделала это быстро, почти сердито, а потом минут пять сидела с неприятным ощущением, будто выставила из квартиры очень воспитанного гостя только за то, что тот третий час объяснял, как правильнее расставить её мебель.

Через два дня пришло письмо. Эрнест Эрихович вежливо спрашивал, не произошло ли технической ошибки. Если ограничение было сознательным, он хотел бы понять причину, поскольку считал их литературное общение полезным.

Лена прочитала письмо и удалила его.

Второе было ещё корректнее. Он сожалел, если какие-то формулировки могли показаться резкими, и подчёркивал, что никогда не ставил целью задеть автора лично.

Лена снова ничего не ответила.

Через неделю она увидела Эрнеста Эриховича в книжном магазине и узнала его по фотографии.

Это был высокий мужчина лет шестидесяти, седоватый, в хорошем пальто. Совсем не похожий на человека, который по вечерам выходит в интернет уничтожать чужое вдохновение. Он листал книгу у полки современной прозы, а когда молодая продавщица уронила стопку каталогов, первым нагнулся помочь.

Лена могла уйти, но вместо этого подошла.

— Простите, вы Эрнест Эрихович?

Он посмотрел внимательнее и улыбнулся.

— Елена? Вот уж действительно неожиданная встреча. Я несколько раз думал, что было бы интересно поговорить не в комментариях. Там любой разговор почему-то выглядит жёстче, чем предполагаешь.

— Иногда дело не в интернете.

Он понял намёк.

— Полагаю, тогда тем более стоит поговорить.

Они спустились в кафе этажом ниже.

Эрнест Эрихович заказал кофе, Лена чай. Сначала говорили о книгах, и неожиданно выяснилось, что с ним интересно. Он много читал, помнил хорошие фразы, смешно рассказывал о знакомом библиотекаре и ни разу не попытался исправить меню.

Наконец Лена сказала:

— Вы знаете, у меня теперь проблема. Вы мне нравитесь значительно больше, чем ваши рецензии. Это ужасно неудобно. Я уже приготовилась считать вас невыносимым человеком.

Эрнест Эрихович улыбнулся.

— А я никогда не хотел вызывать у вас такую реакцию. Наоборот, я считаю вас талантливым автором. Поэтому и писал подробно. Если текст мне совершенно неинтересен, я просто прохожу мимо.

— Вот видите. Для вас подробная критика означает внимание. А автор иногда видит другое: он что-то написал, показал другим, ещё сам радуется или сомневается, а к нему приходит незнакомый человек и начинает объяснять, что следовало сделать иначе.

— Но если замечание справедливое, разве это ничего не меняет?

— Меняет, если я попросила замечаний или хотя бы готова их сейчас услышать. Творчество вообще очень странная штука. Одному скажешь: «Здесь слабовато», он ответит: «Точно», перепишет и станет лучше. А другой после одной такой фразы неделю будет сидеть перед пустым экраном.

Эрнест Эрихович нахмурился.

— Я никогда не хотел мешать вам писать.

— Я знаю. Если бы вы специально хотели меня задеть, я бы давно вас послала и забыла. А вы хотели помочь. Поэтому я всё время думала: вдруг вы правы? Потом начинала перепроверять себя, а потом уже думала за вас ещё до того, как написала предложение.

Он долго молчал.

— Я инженер-конструктор, — наконец сказал он. — Всю жизнь проверял чужую работу: расчёты, проекты, документацию. Однажды заметил ошибку, которую до меня пропустили несколько человек. Если бы строительство начали, последствия могли быть серьёзными. Наверное, после этого у меня закрепилось: если увидел слабое место и промолчал, значит, сам поступил безответственно.

Лена кивнула.

— Для моста прекрасное правило.

— А для рассказа?

— Иногда тоже. Но сначала спросите автора, хочет ли он, чтобы вы сейчас проверяли этот мост. Может, он вообще рисует его акварелью.

Эрнест Эрихович рассмеялся. Лена тоже улыбнулась.

— Я почти месяц ничего не могла закончить. Начинала писать и сразу думала, что вы скажете. Представляете? Вас даже рядом не было, а вы уже сидели у меня над плечом.

— Настолько всё плохо?

— Хуже. Один мальчик отказался открывать дверь в кладовку.

Эрнест Эрихович удивился.

— Простите?

— Там за дверью было море. Он заявил, что так не бывает. Вот тогда я вас и заблокировала.

Эрнест Эрихович несколько секунд смотрел на неё, потом рассмеялся.

— Боюсь, это самая необычная причина блокировки в моей жизни.

— Для меня тоже.

Перед уходом он сказал:

— Я постараюсь больше не писать разборов, если вы их не просили. Хотя сразу предупреждаю: иногда мне будет очень трудно промолчать.

— Тогда заведите отдельный файл. Назовите «Что Елена опять сделала неправильно». Пишите туда всё. Можно по главам.

— И вам не присылать?

— Ни в коем случае. Представьте, какой это будет полезный опыт самоограничения.

— Боюсь, файл получится большой.

— Зато материал для книги накопится.

Дома Лена открыла одиннадцать черновиков, тут же закрыла их и создала двенадцатый.

Написала: «На автобусной остановке сидел дракон».

Внутренний Эрнест Эрихович немедленно поинтересовался, почему прохожие не вызывают полицию.

— Опоздал, — сказала Лена. — Мы теперь без тебя.

И продолжила: «Дракон занимал почти всю лавку, дымил от раздражения и каждые две минуты смотрел на часы. Автобус опаздывал».

Дракон посмотрел на неё.

— А хвост куда девать? Он людям мешать будет.

— Ты дракон, взрослый уже. Сам разберёшься.

— Я могу его поперёк тротуара положить.

— Клади. Кто очень спешит, перешагнёт.

Дракон удовлетворённо уложил хвост.

Через полчаса появилась кондуктор, которая потребовала оплатить хвост как негабаритный багаж. Потом пенсионерка уступила дракону место у окна, потому что «молодой человек весь на нервах». А мальчик с рюкзаком всю дорогу пытался выяснить, можно ли драконьим дыханием поджечь мокрые дрова.

Лена писала до двух ночи и впервые за несколько недель смеялась над собственным текстом. Утром она его опубликовала.

Через час пришло уведомление: Эрнест Эрихович Штейн. Сердце привычно неприятно дёрнулось.

Лена открыла комментарий.

«Елена, я помню наш разговор, поэтому рецензии не будет. Скажу только одно: дракон мне понравился. Особенно эпизод с кондуктором. Всё остальное я мужественно оставляю при себе».

Лена рассмеялась и ответила: «Спасибо, Эрнест Эрихович. Вот теперь действительно во благо».

Потом открыла новый файл.

На этот раз на берег моря ночью вышла лестница. Куда она собиралась вести, Лена пока понятия не имела.