Берта и ёжик

   Сиамская кошка Берта была соткана из самого дорогого египетского фарфора и густых сливок. Её длинное, гибкое тело покрывала шерсть цвета топлёного молока, а на морде, ушах и хвосте залегли строгие пятна горького шоколада. Но главным сокровищем  были глаза — два осколка чистейшего сапфира, в которых навсегда утонуло летнее небо над  усадьбой её хозяйки Майи.

   Майя была художницей. Её мир состоял из запаха льняного масла, терпкой скипидарной пыли и влажного блеска свежей акварели. Она жила в небольшом ДОМЕ, где время текло не по часам, а по тому, как раскрываются бутоны пионов. И для Берты этот дом был бесконечным музеем живой флоры. Кошка обожала цветы до самозабвения, до дрожи в самых кончиках усов. Это было не просто кошачье любопытство к шелестящей зелени; это была глубокая, почти мистическая тяга к их хрупкому совершенству.

     Утро начиналось в оранжерее. Берта неслышно ступала бархатными лапами по прогретым солнцем доскам стеллажей, лавируя между глиняных горшков. Она замирала перед плотным, восковым венчиком королевской лилии, втягивая ноздрями густой, дурманящий аромат, от которого сладко кружилась точеная голова. Затем она перебиралась к зарослям маттиолы, чьи скромные серые цветки пахли пряным медом только после заката. Кошка могла часами сидеть неподвижно, обвив лапы пушистым хвостом, и гипнотизировать каплю росы, дрожащую на розовом лепестке чайной розы. Для неё каждый цветок был отдельным миром, маленькой вселенной со своим характером и запахом.

    Днем, когда солнце плавило воздух в жидкое золото, Берта любила лежать на деревянном садовом мостике ВОЗЛЕ  пруда. Она вытягивалась во всю свою аристократическую длину, подставляя шелковистое брюхо теплу, и лениво наблюдала за утками.. Берта смотрела на них снисходительно. Ей казалось нелепым столько кричать и плескаться ради горсти ряски, когда вокруг стоит такая звенящая тишина, пропитанная ароматом цветущего жасмина.
    К вечеру, когда тени становились длинными и синими, Берта перебиралась в  беседку Каркас этого ажурного павильона был плотно обвит плетистыми белыми розами, клематисами и вьюном. Цветы оплетали решетку так густо, что внутри даже в самый жаркий полдень царил прохладный сумрак. Здесь, среди тяжелых, склоненных головок флоксов и медового облака алиссума, Берта принимала свои самые изящные позы. Она сворачивалась клубком на резных перилах, становясь идеальным скульптурным дополнением к этому благоухающему храму. Майя часто выносила сюда свой складной мольберт, и пока кисть хозяйки танцевала по бумаге, смешивая ультрамарин с кобальтом, Берта служила ей безмолвной, но самой требовательной натурой.

   Ночь же принадлежала балкону. Едва на чернильный купол неба выплескивали молоко Млечного Пути, Берта занимала свой пост. Она сидела на каменном парапете, словно изваяние древнего божества, охраняющее сон своей жрицы. Вокруг неё стояли ящики с ночной фиалкой и душистым табаком. Их бледные звездочки светились в темноте собственным внутренним светом, источая тягучий, пьянящий нектар. Кошка щурила свои сапфировые глаза, вслушиваясь в хор цикад, и казалась неотъемлемой частью этой южной ночи — такой же древней, загадочной и прекрасной.

   Но однажды идиллию разорвал чужой запах. Он вполз в сад вместе с вечерней сыростью — острый, дикий, грибной дух прелой листвы и влажной земли. Ночью, выйдя на балкон подышать ароматом табака, Берта заметила внизу движение. Что-то маленькое, серое и колючее деловито шуршало в листве прямо под кадкой с гортензиями.

Берта прижалась к теплому камню, превратившись в одну большую тень. Ее уши развернулись локаторами, а длинный хвост нервно застучал по половицам. Чужак поднял острую мордочку, сверкнув крошечными агатовыми глазками-бусинами, громко засопел и продолжил свое шествие. Он направлялся прямо к любимому кусту чайных роз Майи.

     Внутри сиамской кошки вскипела ледяная ярость. Как посмело это ощетинившееся недоразумение вторгнуться в её хрустальный мир? Нарушить геометрию сада, потревожить покой цветов? Берта беззвучно соскользнула с балкона вниз. Она выгнула спину идеальной дугой, шерсть вдоль хребта встала дыбом, а из ее горла вырвался низкий, вибрирующий рык, похожий на треск рвущегося шелка. Это был глас истинной хозяйки этих владений.

    Ёжик замер. Вместо того чтобы испугаться, сжаться или убежать, он лишь раздраженно дернул ухом, фыркнул и, сочтя угрозу недостаточной, попытался проползти под нижним листом любимой бордовой розы.

    Этого Берта стерпеть уже не могла. Она сделала стремительный выпад, намереваясь отвесить наглецу звонкую оплеуху бархатной лапой. Но когти так и не выпустили лезвия. За долю секунды до удара нос кошки уловил нечто совершенно новое. Из-под иголок ежа тянулся тонкий, едва различимый аромат диких лесных ягод, холодной ключевой воды и чего-то первобытно-спокойного. Этот запах никак не хотел конфликтовать с духом сада. Наоборот, он удивительно гармонично его дополнял, словно земля решила добавить новую краску в палитру Майи.

. Ёжик воспользовался замешательством, юркнул под куст шиповника и там затих, сердито пыхтя.

   Всю ночь кошка провела в дозоре на балконе, сверля взглядом темный угол под розой. А утром, когда Майя вышла поливать герань, ёжик снова появился. Он неторопливо пересек дорожку, деловито обнюхал ножку лейки и принялся завтракать слизнем. Берта спрыгнула с перил. Она больше не выгибала спину. Подойдя к гостю, она села на почтительном расстоянии, обернула лапы хвостом и склонила голову набок. Сапфировые глаза смотрели на него изучающе, без агрессии. Ежик покосился на нее блестящим глазом  и продолжил трапезу.

   С тех пор они заключили негласный пакт о ненападении. Берта поняла, что этот маленький лесной бродяга тоже имеет право на красоту. Иногда, лежа на мостике, она видела, как ёжик пьет воду из пруда, смешно раздувая щеки, и переставала замечать уток. По вечерам, когда Берта возлежала в беседке, окруженная тяжелым дыханием флоксов, ёжик бесшумно появлялся из-под скамейки. Он сворачивался в теплый шерстяной клубок у ее задних лап, и сквозь его иглы медленно прорастали стебли ползучего клевера. Его лесная, землистая песня стала идеальным басом в цветочном хоре сада.

   А ночью, на балконе, Майя порой находила удивительную картину: на парапете, подобно статуэтке из нефрита и серебра, спит сиамская кошка, а прямо под ней, укрывшись упавшим листом лопуха, тихонько посапывает ее новый друг. Два хранителя одного маленького мира, разделившие общую любовь к красоте, ночному холодку и неумолимому цветению жизни. Майя улыбалась, доставала кисти, и на новом холсте рождалась акварель глубокого индиго, на фоне которой мерцали две жемчужины — сапфировый кошачий глаз и черный бисер глаза лесного странника.

   Когда наступила осень и первые заморозки посеребрили траву, ёжик исчез, уйдя спать глубоко под корни старой яблони. Сад опустел, готовясь к долгому зимнему сну. Берта вернулась на свой балкон. Северный ветер трепал последние, почерневшие головки астр. Было одиноко и промозгло. Кошка свернулась тугим кольцом, пытаясь сохранить остатки тепла. Вдруг под ее боком зашуршало. Сквозь щели рассохшихся досок просунулась знакомая сухая листва, а следом показалась маленькая колючая мордочк. Ёжик проделал долгий путь сквозь замерзшую землю, чтобы принести своей высокомерной подруге подарок — единственный найденный им поздний, тронутый морозом, но все еще ярко-рыжий цветок календулы. Берта коснулась его носом, вдохнула последний вздох увядающего лета и благодарно прикрыла сапфировые глаза. Зима обещала быть теплой.