Советчик из тины

О водяных люди рассказывают большей частью пустяки: будто сидит-де такой старик под мельничным колесом, бороду расчёсывает рыбьей костью, а по праздникам пьянствует с русалками. Это всё выдумано оттого, что человеку непременно хочется страшное сделать смешным. Иначе ведь придётся признать, что оно и в самом деле существует.

Наш водяной был не таков.

Он не хохотал, не плескался и за ноги купальщиков не хватал. Он только советовал.

Но советы его обходились дороже смерти.

Я узнал об этом в восемьдесят девятом году, когда служил письмоводителем при земской управе и по случаю весеннего разлива был послан в село Кривые Омуты — описать повреждения, причинённые водой. Дорога туда шла через лес, а затем тянулась вдоль реки Удушницы, которая и в ясный день имела цвет старого железа, а по ночам будто вовсе пропадала: слышно было, как течёт, но самой воды не видно.

Название её образованные люди находили смешным и производили от слова «уж», потому что ужей там водилось несметное множество. Крестьяне же говорили иначе:

— Она, батюшка, не от ужа. Она от удушья.

На перевозе меня встретил старик Ферапонт — сухой, согнутый, с лицом такого землистого цвета, словно его уже однажды похоронили, но потом выкопали по хозяйственной надобности. Лодка его была узкая, чёрная, и на дне её лежало несколько ветвей полыни.

Я спросил:

— От комаров?

Ферапонт посмотрел на меня исподлобья.

— Комар, он на полынь внимания не имеет. Это от дум.

Я засмеялся.

Старик не обиделся, но всю дорогу молчал. Только на середине реки, где течение вдруг перестало шевелить лодку, он поднял весло и сказал:

— Слышите?

Я прислушался.

С берега доносился сладкий, тяжёлый запах. Там, среди камышей, росли бледные цветы на длинных стеблях. Они едва светились в сумерках, будто впитали в себя мёртвый лунный свет.

— Цветы пахнут, — сказал я.

— Не цветы.

— А что же?

— Он думает.

И Ферапонт поспешно налёг на весло.

В Кривых Омутах меня поселили в пустовавшем доме покойного дьякона. Дом стоял крайним, за ним начинались низкие луга. От реки его отделял только огород да плетень, наполовину ушедший в землю.

Староста, устраивая меня на ночлег, предупредил:

— После заката окон к воде не растворяйте.

— Воры?

— Хуже.

— Волки?

Староста помолчал и ответил:

— Волк снаружи воет.

Я пожелал узнать, что это значит, но он перекрестился и ушёл.

Первый день прошёл в хлопотах. Я осматривал подмытые амбары, записывал потери, спорил с мужиками, каждый из которых уверял, что река унесла именно у него втрое больше сена, чем могло поместиться в его сарае. К вечеру я устал, поужинал чёрным хлебом с яйцами и лёг.

Ночь была душная. Через закрытое окно тянуло приторным ароматом речных цветов. Сначала он напоминал мёд, потом гнилые яблоки, а наконец — духи, которыми пользовалась моя покойная мать.

Вот это последнее и встревожило меня.

Мать умерла, когда мне было двенадцать лет, и запах её духов давно изгладился из памяти. Но теперь я узнал его сразу, с такой мучительной точностью, что вспомнил даже маленький пузырёк на её столике, серебряный колпачок и пятно на обоях, куда однажды попала душистая капля.

Вместе с запахом пришла мысль.

Не голос — именно мысль.

Ты ведь мог удержать её.

Я сел на кровати.

В комнате было темно, только на полу лежала белёсая полоса лунного света.

Если бы ты в тот день не убежал играть, ты позвал бы доктора раньше.

— Мне было двенадцать лет, — произнёс я.

И тотчас похолодел, потому что ответил неизвестно кому.

За окном тихо булькнула вода.

Хотя до реки было не менее двухсот шагов.

Я зажёг свечу. Огонь сперва стал синим, затем выпрямился. Запах исчез, а вместе с ним пропала и страшная уверенность в моей детской вине. Я рассердился на себя, выпил воды и до утра больше не спал.

На другой день я разыскал Ферапонта.

Он чинил сеть под навесом. Сеть была вся в бурых пятнах, похожих на засохшую кровь, но я решил, что это речная ржавчина.

— Что за цветы растут у воды? — спросил я.

Старик не поднял головы.

— Никакие.

— Я видел.

— Видеть можно. Рвать нельзя.

— Почему?

— Потому что не нам посажены.

Я сел рядом и сказал, что человек я грамотный, суеверий не имею, но желаю знать местное предание для полноты земского описания.

Ферапонт усмехнулся:

— Земство-то ваше и на том свете опись составит: сколько чертей, какого роста и исправно ли налоги платят.

Однако после долгого молчания он заговорил.

Лет тридцать назад на Удушнице поставили мельницу. Мельник был приезжий, из орловских, по имени Савелий. Человек весёлый, сильный, никого не боялся и над здешними обычаями смеялся. В первую же ночь пошёл к омуту, где прежде никто не косил и скот не поил.

Вернулся он под утро весь мокрый, хотя в воду, по его словам, не входил.

Жена спросила, что случилось.

Савелий ответил:

— Совет получил.

После этого он сделался задумчив. Работал исправно, ел с аппетитом, шутил, но порой замолкал и прислушивался, будто кто-то говорил с ним из-под пола. Вскоре он велел жене не носить нательного креста.

— Тяжёлый он, — объяснял. — Тянет ко дну.

Потом запретил крестить детей.

— Пугаются они.

— Кто? — спросила жена.

— Те, что снизу глядят.

На Ильин день Савелий разобрал часть плотины. Его едва успели остановить. Он плакал и уверял, что вода заперта напрасно, что ей тесно и надобно дать дорогу через село.

Мужики его связали. Ночью он перегрыз верёвку, ушёл к реке и пропал.

Через неделю тело нашли в камышах. Оно стояло по пояс в тине и не падало, словно кто-то держал его снизу. На голове у мертвеца была шапка, сплетённая из речных стеблей.

Мельницу после этого сожгли.

— А цветы? — спросил я.

— После Савелия выросли.

— Значит, вы думаете, что мельник стал водяным?

Ферапонт наконец посмотрел на меня.

— Человек водяным стать не может. Человек может только сделаться его ртом.

Я опять хотел улыбнуться, но старик вдруг схватил меня за рукав.

— Вы ночью отвечали?

Я вздрогнул.

— Кому?

— Стало быть, отвечали.

Он отпустил рукав и принялся быстро складывать сеть.

— Уезжайте до ущерба.

— До какого ещё ущерба?

— Луна убывать начнёт. На полной он только припоминает. На ущербной — советует.

Я не уехал.

Теперь мне трудно объяснить почему. Вероятно, причиной было самолюбие образованного человека. Мы охотно прощаем себе трусость перед действительной опасностью, но стыдимся испуга перед тем, что считаем невозможным.

Кроме того, вечером ожидали подводу с исправником: ниже по течению исчезла девочка, и предполагали утопление. Я должен был передать ему свои заметки о разливе.

Девочку звали Дуняшей. Ей было девять лет. Следы её босых ног нашли у самой воды, среди тех бледных цветов. Следы шли к реке, но ни одного обратного не было.

К ночи поднялся туман. Он не пришёл с лугов, как обыкновенный туман, а выполз из воды длинными белыми полосами. Они двигались отдельно одна от другой и напоминали руки слепца, ощупывающего берег.

Исправник не приехал.

Я запер дверь, затворил ставни и сел за стол. Чтобы не поддаваться нелепому страху, стал переписывать начисто ведомость. Но буквы расплывались, а в каждой строке вместо слов о разрушенных сараях мне чудилось одно имя:

Дуняша.

Около полуночи кто-то постучал в окно.

Тихо, одним ногтем.

Я замер.

Стук повторился.

— Кто там?

Едва вопрос слетел с языка, я понял, что снова ответил.

За ставнями послышалось детское дыхание.

— Дяденька, — сказала девочка. — Отворите.

Я подошёл к окну, но вспомнил предупреждение старосты.

— Кто ты?

— Я заблудилась.

Голос был слабый, жалобный.

— Как тебя зовут?

Девочка всхлипнула.

— Вы знаете.

Я отступил.

Тогда она сказала совсем другим голосом — голосом моей матери:

— Отвори. Мне холодно.

Свеча погасла.

Не было ни ветра, ни сквозняка. Она просто погасла, словно её накрыли мокрой ладонью.

И в темноте начался запах.

Сначала мёд. Потом гнилые яблоки. Потом материнские духи.

Ты мог спасти её.

Я зажал уши, но это не помогло: слова звучали не снаружи.

Ты мог спасти и девочку. Она шла мимо твоего дома. Ты слышал шаги и не встал.

Это была л

ожь. Никаких шагов я не слышал.

Но вслед за мыслью пришло воспоминание: будто среди прошлой ночи действительно кто-то прошёл под окном, легко, босиком. Я даже увидел это — маленькую фигуру в белой рубашке.

Ты спал. Она звала.

— Нет.

Звала.

— Нет!

Она ещё жива.

Я перестал дышать.

За окном послышался плач.

Она в камышах. Иди и выведи её.

Я нашёл на столе спички. Первая сломалась, вторая не зажглась. При свете третьей я увидел на полу мокрые следы.

Они начинались у окна.

Маленькие детские ступни пересекали комнату и заканчивались возле моего стула.

От последних следов тянулась вода. Не к двери, а ко мне.

Тут снаружи раздался крик:

— Не слушайте!

Это был Ферапонт.

Он ударил чем-то по ставне, потом ещё раз. Детский плач тотчас оборвался. Я распахнул дверь и увидел старика с фонарём и охапкой дымящейся полыни.

— В церковь! — приказал он. — Там до света пересидим.

Мы побежали через огороды. Туман доходил до груди. В нём то и дело возникали тёмные фигуры, но при приближении оказывались кустами или столбами.

Церковь стояла на пригорке. До неё оставалось шагов пятьдесят, когда с реки донёсся колокольный звон.

Наша церковь молчала. Её колокол висел неподвижно, ясно видимый на фоне луны.

Звонили под водой.

Звук был глухой и такой глубокий, что земля дрожала под ногами.

Ферапонт остановился.

— Поздно, — сказал он.

Из тумана впереди выступил человек.

Сначала я решил, что это голый мужик. Он был высок, неестественно худ и весь блестел, будто вымазанный маслом. Потом я увидел, что кожа его покрыта тиной, а с плеч свисают водоросли. На голове у него сидела плетёная шапка из зелёных стеблей. Лица почти не было видно — только два спокойных глаза.

Страшнее всего было не уродство.

Страшнее всего было выражение доброжелательности.

Так смотрит опытный врач на больного, которому собирается сообщить, что страдания его скоро окончатся.

Существо подняло руку и указало на Ферапонта.

И я услышал мысль:

Он виноват.

Я посмотрел на старика.

Девочка — его внучка. Он бил её. Она убежала от него к воде.

Ферапонт застонал.

— Не верьте.

Но я уже видел: маленькая девочка закрывает руками лицо, старик замахивается ремнём, она выбегает из избы…

Он лжёт тебе. Он всегда лгал.

— Это правда? — спросил я.

Ферапонт попятился.

— Я её пальцем не тронул.

Спроси, почему он пришёл за тобой. Он хочет отдать тебя вместо неё.

Старик схватил меня за руку:

— Не говорите с ним!

Я вырвался.

— Где девочка?

Водяной улыбнулся.

У него не оказалось зубов. Во рту шевелились мелкие белые корешки.

В реке. Но она ещё дышит.

Он повернулся и пошёл к туману.

Я последовал за ним.

Ферапонт повис у меня на плечах, умоляя остановиться. Тогда во мне поднялась внезапная, неистовая злоба. Я ударил старика локтем. Он упал, а я побежал дальше, уверенный, что совершаю благородное дело.

Берег приблизился необыкновенно быстро.

В камышах стояла Дуняша.

Белая рубашка прилипла к телу, волосы закрывали лицо. Она протягивала ко мне руки.

— Дяденька…

Я ступил в воду.

Она была тёплой.

Сделал ещё шаг — вода дошла до колен.

Скорее.

Девочка отступала в камыши.

— Постой!

Она боится. Говори ласково.

— Дуняша, не бойся. Я пришёл помочь.

В ту же минуту камыши вокруг зашевелились.

Сотни голосов — мужских, женских, детских — прошептали моими словами:

— Я пришёл помочь.

Девочка подняла голову.

Под волосами у неё не было лица.

Только чёрная вода, налитая в бледный овал.

Я закричал и рванулся назад, но ноги уже глубоко ушли в ил. Что-то мягкое обвило щиколотки. С берега бежал Ферапонт. В руках он держал дорожный складень.

Увидев икону, водяной не отступил и не испугался. Он лишь склонил голову с печальной укоризной.

Старик хочет, чтобы ты жил и мучился. Разве это милосердие?

И тогда я понял его власть.

Он не толкал людей в воду.

Он находил в душе ту единственную боль, которую человек прятал даже от самого себя, и начинал рассуждать с нею — терпеливо, разумно, ласково. Он никогда не приказывал

умереть. Он только доказывал, что смерть справедлива, необходима и давно заслужена.

И самое ужасное заключалось в том, что его доводы казались безупречными.

Ферапонт вошёл в воду, ухватил меня за ворот и потянул. Ил не отпускал. Вокруг ног скользили холодные тела. Из камышей высовывались лица — раздувшиеся, зелёные, опутанные корнями. Среди них я увидел мельника в шапке из стеблей и маленькую Дуняшу. Теперь у неё было лицо. Она смотрела на нас с удивлением, как смотрят дети на взрослых, затеявших бессмысленную борьбу.

— Она мертва! — крикнул Ферапонт. — Третий день мертва! Не ей помогаете — ему!

Я очнулся.

Вместе мы выбрались на берег.

Водяной остался среди камышей. Он не преследовал нас. Лишь смотрел вслед с тихим сожалением.

Перед рассветом луна стала узкой и тусклой. Её ущербный серп висел над рекой, словно ноготь утопленника.

Наутро тело Дуняши нашли в двух верстах ниже села. Ферапонт сам вынес внучку из лодки и положил на траву. На шее у неё не было ни синяка, в лёгких — ни капли воды. Земский врач определил, что девочка умерла от остановки сердца.

В её сжатой руке оказался бледный речной цветок.

Я уехал из Кривых Омутов в тот же день. Через год оставил службу, затем перебрался в город и с тех пор близко к рекам не подходил.

Ферапонт прожил ещё три года. Перед смертью он прислал мне письмо, состоявшее из одной строки:

«Цветы поднялись выше по берегу».

Я сжёг письмо, но запах остался.

Теперь он появляется каждую осень, когда луна начинает убывать. Сначала пахнет мёдом, потом гнилыми яблоками, потом духами моей матери.

Я запираю окна, зажигаю все лампы и стараюсь ни о чём не думать.

Но этой ночью запах особенно силён.

На полу возле моего стола уже блестят мокрые следы. На этот раз они не детские. Они длинные, узкие и перепончатые.

Кто-то стоит у меня за спиной и терпеливо ждёт, когда я задам первый вопрос.

До сих пор я молчал.

Но теперь мне пришла мысль, что Ферапонт, быть может, действительно вытащил меня из воды не ради моего спасения.

И мысль эта так разумна, так ясна, так утешительна, что я, пожалуй, всё-таки спрошу.