Репетиция балета. Рассказ постороннего

 
 
 
  Роял - Опера в полумраке блистал позолотой и сцена, как остров плыла нам навстречу, заполненная группами и отдельными танцовщиками и танцовщицами.
Кто то из девушек солисток повторял в полсилы привычные па, а из оркестра, звучал "гул голосов" музыкальных инструментов, среди которых, необычно для балетной оркестровки, выделялось фортепиано.
  Казалось, что люди на сцене, просто время переводят, но каждый из присутствующих и на сцене, и в зале знали, что и в какой последовательности надо делать, чтобы не мешать другим - шла обычная репетиция.
  Чуть позже, сцена очистилась и появился кордебалет и парами, уже в сценических платьях, закружились в хороводе.
Снизу, из оркестра, по прежнему раздавались звуки фортепьяно, накладываясь на пиликанье скрипок, прерываемые зычными призывами духовых.
  Затем занавес закрыли и в зале включили свет - после мягкой полутьмы, необычайно ярко осветился высокий красивый потолок и зал с четырьмя ярусами ложь и багрово - алой, бархатно - плюшевой драпировкой сидений, барьеров, штор и перегородок...
  Наконец из глубин сцены появился дирижёр, чей торс и кудрявая голова в очках возникла над барьером, и тут же он замахал дирижерской палочкой, напевая " Там, там, там..."
  Свет вновь погас и голос, через негромкий репродуктор в зале, мирно спросил "Готовы?"
  Не отвечая, дирижёр взмахнул руками и репетиция началась.

  Какое-то время я приглядывался, всматривался из темноты зала, что происходит вокруг, слыша мерное, нерегулярное кликанье фотоаппаратов, установленных в зале на высоких треногах.
  Потом обо всём забыв, внимательно наблюдал за происходящим на сцене.
Театр позади молчал равнодушной тишиной, сцена играла и танцевала, и в какой-то момент мне показалось, что это всё делается лично для меня одного!
  А кругом, точнее на сцене, всё-таки шла напряжённая, хотя и незаметная, для постороннего взгляда работа.
  Балетмейстер, нестарый ещё, стройный и пластично двигающийся мужчина, как пастух кордебалетного стада расхаживал по сцене и выговаривал замечания, наперерез музыке оркестра и топоточку пуантов балерин:
- Зина! Я тебе уже пятый раз говорю - не отставай от девчонок! Ты спишь, что ли?
Зина не отвечая продолжала танцевать, слушая упрёки с виноватым видом
  "Надо же - думал я - он, отмечает её по имени вот уже в пятый раз, а это ведь и хорошо, что из такого «стада», он выделяет её одну..."
  А на сцене кружилась нежно розовая метель из складчатых лёгких платьев и надвигался апогей маленького балета: оркестр вспыхивал литаврами, дирижёр что-то попутно проговаривал надтреснутым голоском, делая последние замечания и пожелания музыкантам, сидящим внизу, в яме, и потому невидимым.
  Наконец прозвучали последние громкие аккорды "анонимного" пианиста в оркестре и праздник танца закончился...
  Это было переложение на язык балета, концерта Чайковского для фортепиано с оркестром.

  Следующим был маленький балет - "Притча о блудном сыне" Прокофьева.
  Мы в перерыва, преодолев оркестровую яму по металлическим сходням, придвинутых к краю сцены, прошли через неё, наполненную ещё возбуждёнными быстрым движением, стройными девушками и спустились по узким коридорам и коридорчикам вниз, в буфет.
  Сидя за столиком и попивая холодный лимонад - на улице жаркое лето - обсуждали увиденное и услышанное с нашим другом, музыкантом оркестра Кировского театра.
  В ответ на мои восторженные реплики и согласное кивание моей взрослой дочери, которая и привела меня сюда, он, лукаво улыбаясь отвечал:
- А ведь я, этого великолепия не вижу - я ведь там, в яме, как лев в клетке, сижу и гляжу только на дирижёра. Да ещё в ноты!
  Он устал и был грустно ироничен - Кировский балет, за четырнадцать дней гастролей, давал двадцать представлений - успех обещал быть полным и заслуженным.
Талантливые солистки и солисты воспитанные в русской школе танца, замечательно подобранный и не мене профессиональный кордебалет и хороший оркестр - всё вместе давало ощущение большого праздника!
  А ведь англичане любят и понимают балет, к тому же, при Роял - Опера, есть клуб любителей Кировского театра, и я уже знаю несколько англичанок, которые стали изучать русский язык, полюбив русскую оперу и балет.
  Одну из них я встретил на этой репетиции и поговорив с нею, выслушал комплименты в адрес танцовщиков и постановщиков Мариинки!

  Вернувшись в зал, увидели на сцене рисованный задник, с еврейскими пастушьими шатрами, синим морем и кораблями на рейде.
  Репетиция вскоре возобновилась и в начале, режиссёр - постановщик через репродуктор из зала, попросил поднимать занавес с первыми звуками оркестра - музыканты уже начинали, а занавес почему-то запаздывал.
Недовольный голос постановщика прозвучал уже во время действия и потому, следовала неожиданная остановка...
   И проделывалось это несколько раз.
К тому же, прерывая репетицию несколько раз, режиссёр сердя дирижёра, мог впоследствии нарваться на мстительный ответ!
  Ну а пока, каждый раз после остановки репетиции, разочарованные балерины, в платьях сшитых по еврейской моде первого тысячелетия до рождения Христа, покорно перебегали из угла в угол сцены, возвращаясь на исходные позиции.
   На четвёртый раз, занавес взмыл вовремя и балет продолжился...

  Блудный сын, явно не уважал Родителя, торжественно и авторитетно появляющегося на сцене в длинном одеянии, с роскошными высоко - художественными складками на нём.
  А непутёвого сынка уже поджидали неподалёку дружки - гуляки и подружки, в коротких хламидах из фиолетового бархата...
  В конце концов, Отец, любящий сына, отдал ему положенную часть наследства и тот, тотчас же пустился в загул, с оравой приятелей и приятельниц.
   Но вскоре веселье и сексуально страстные танцы закончились, деньги из наследства, частью потратили, а частью украли и "блудный" сын возвращается к Родителю, униженный, нищий и больной.
  В момент, когда ослабевший от пережитого, ползущий по земле Блудный сын, попытался преодолеть ограду вокруг отцовского дома, чтобы попасть внутрь, дирижёр застучал по пюпитру палочкой и оркестр замолк.
Разочарованный танцовщик - солист, вынужден был остановиться и со вздохом, перевернувшись на спину лежал в ожидании, пока дирижёр втолковывал музыкантам, что и как надо играть в этом месте.
  Наконец, Блудный сын, вновь пополз и тут, дирижёр остановил оркестр ещё раз - месть свершилась!
  "Блудный сын", уже не скрывая своего раздражения встал, перешёл на несколько метров назад и снова лёг на сцену...
Наконец оркестр заиграл, сын дополз до Отца, попросил прощения, был прощён и всё закончилось хорошо!

  Начался следующий перерыв и я, проходя через сцену, увидел "блудного сына", который вытирал пот с лица и пил воду из пластмассовой бутылки.
Он мельком глянул на меня и я показал ему поднятый большой палец - он действительно был великолепен!
  В буфете, я пытался объяснить притчу нашему знакомому музыканту  и дочери.
  - Отец - это Бог вещал я, а сын - это грешник, впавший в разврат и дебоширство. Но Бог всех любит и потому, Отец принимает покаяния своего грешного сына!
  Дочь смотрела по сторонам, а наш знакомый, улыбаясь откликнулся на моё резонёрство:
 - Ты можешь не объяснять - у меня, самого три сына!

  Последним был балет, поставленный на вальсы Равеля.
В начале он не захватил меня и мне даже казалось, что балеты в спектакле надо было поменять местами - "Вальсы" перегнать в середину, а "Блудного сына", поставить в конец.
  Но потом, я вдруг уловил развитие сюжета на сцене и понял, что и в "вальсах" есть своя драматургия.
Главную партию танцевала незнакомая мне прима-балерина и я проникся красотой движений человеческого тела в танце, стараясь уловил смысл этого языка, несмотря на всю очевидную условность происходящего на сцене!
  В конце балета, партнёр уносит её на руках со сцены за кулисы, а кордебалет грустно её сопроводил.
   Я тряхнул головой, очнувшись, вспомнил где я, но ещё какое-то время сидел неподвижно переживая увиденное.
  Когда я выходил из зала через сцену, эта прима, стояла в углу за сценой и гневным, беспокойным взглядом смотрела вокруг себя, всё ещё тяжело дыша - мне захотелось ей поаплодировать, но я тихонечко прошёл мимо.
  Наш друг проводил нас с дочерью до служебного входа, мы поблагодарили его за доставленное удовольствие и вышли на улицу.
С дочерью я тоже вскоре простился и один, отправляясь домой, зашагал по тёплым полупустым улицам, размышляя и переживая только что увиденное и услышанное.
  "Русский балет - это всё таки замечательная вещь!" - думал я, вспоминая полумрак большого зала, суету артистов, их преображённые в танце тела и невольный драматизм лиц...

                2000 год. Лондон. Владимир Кабаков