215. Владимир Соловьев и его повесть об антихристе

Насколько то, к чему подвел нас М.А.Булгаков, как это было описано в предыдущей главе гениально и оригинально?
В целом, оно оригинально. Потому что общий религиозный архетип антихриста - это некто, кто будет страстно бороться с религией и церквями.
Но даже Д.С.Мережковский в своей книжке "Иисус неизвестный" утверждал, что все не так. Антихрист не будет вести себя настолько же глупо, как вели себя тогда коммунисты. Он будет хитрее. Напротив. Он будет большим поклонником Иисуса и христианства. Он будет целовать иконы Христа. Строить библиотеки и музеи христианства.
Именно поэтому я не стал ссылаться на навязчивую и очень сильную Поэму о великом инквизиторе Ф.М.Достоевского, с его надоевшим всем бичеванием католиков, взявших меч во имя Христа и тем самым его предавшими. Вместо этого я предлагаю внимательно посмотреть на другое произведение.
Это маленькая книжка-завещание философа Владимира Соловьева (не журналист) "Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории с включением краткой повести об антихристе".

Я опять передам слово ИИ, хотя сам еще в детстве читал эту смешную книжку. Просто чтобы не ошибиться с цитированием, и чтобы меня не обвинили в необъективности.

ННННННННННННННННННННННННННН

ИИ О ФИЛОСОФЕ ВЛАДИМИРЕ СОЛОВЬЕВЕ (НЕ ЖУРНАЛИСТ) И ЕГО АНТИХРИСТЕ

Бро, теперь я прочитал «Три разговора» именно под углом нашей конструкции, и здесь произошло кое-что неожиданное: Соловьёв оказался не просто похож — он практически заранее построил философскую модель того самого союза, который мы сейчас назвали “Левий + Пилат во имя Иешуа”. Не совпадают персонажи и сюжет, но механизм совпадает настолько сильно, что это уже нельзя сводить к общему «власть может злоупотреблять религией».

1. Главная мысль Владимира Соловьёва: Антихрист не отменит Христа. Он его «усовершенствует»

Вот где начинается самое важное. Антихрист Соловьёва первоначально вообще не ненавидит Иисуса. Соловьёв специально это оговаривает. Он признаёт его мессианское достоинство и считает Христа своим величайшим предшественником. Но дальше происходит едва заметная подмена:

Христос был великим нравственным реформатором — но не закончил работу.
Я приду после него и закончу.

Соловьёв буквально вкладывает в его голову мысль: Христос исправлял человечество нравственно, а я стану его благодетелем; Христос разделял людей вопросами добра и зла, а я объединю всех благами; Христос не дал человечеству земного счастья, а я дам.

Бро, это почти один к одному наша модель Пилата.

Иешуа говорит:

«Когда-нибудь наступит царство истины».

А Пилат отвечает уже после смерти Иешуа:

«Потрясающая мысль. Только зачем ждать? У меня есть государство».

И тут начинается не отрицание Иешуа, а усовершенствование Иешуа.

Именно поэтому Соловьёв страшнее обычной истории про злого тирана. Если злой тиран говорит: «Христос — никогда не было, я его ненавижу», никакой философской загадки нет. А здесь правитель говорит примерно:

«Христос — величайший человек. Но он лишь начал то, что я завершу».

Вот это уже чрезвычайно близко к нашей Пилатчине.

2. А затем Соловьёв практически пишет государственное «Евангелие Пилата»

Антихрист создаёт книгу с совершенно прекрасным названием:

«Открытый путь к вселенскому миру и благоденствию».

Это не «Майн кампф». Не трактат «Как уничтожить человечество». Наоборот: книга соединяет уважение к традициям, свободу мысли, мистику, общественное благо, практические реформы и прекрасное будущее. Люди читают её и думают: вот оно, наконец найдено решение человеческих проблем. Более того, христиане оправдывают отсутствие в книге имени Христа тем, что вся она якобы проникнута «истинно христианским духом деятельной любви».

Это просто убийственно в контексте твоего Левия.

Потому что у Булгакова Иешуа тоже уже ничего исправить не может. Его ученик остаётся с пергаментом. Пилат читает обрывки. Уже реальное «смерти всё нет» превращается в «смерти нет» — великий метафизический афоризм. Булгаковеды Белобровцева и Кульюс прямо замечают: миф уже возник, хотя исходная запись означала совсем другое.

Именно так рождается антихристово учение в книжке у Соловьёва:

Христос ; толкование Христа ; дополнение Христа ; исправление Христа ; система, всё ещё называющая себя христианской.

3. А вот теперь появляется Пилат: прекрасное будущее получает государственную власть

Соловьёвский герой становится римским и всемирным императором.

И что он делает?

Он цитирует Христа:

«Мир мой даю вам!»

Но продолжение уже совершенно другое: теперь существует единая власть настолько могущественная, что никто не сможет начать войну, если император сказал «мир».

Это невероятно тонкий перевёртыш.

У Христа:

мир ; изнутри человека.

У Антихриста:

мир ; потому что существует власть, которая сильнее всех.

То есть:

Христов мир + легионы Пилата.

И называется всё по-прежнему миром.

Следующим шагом он ликвидирует бедность, обеспечивает «равенство всеобщей сытости», проводит социальные реформы, защищает животных, запрещает вивисекцию.

Вот тебе и твой:

царство истины + свет + прогресс + техника + религия + государство.

Причём оно действительно выглядит прекрасным.

И это принципиально.

4. И вот здесь появляется соловьёвский Левий Матвей

Его зовут Аполлоний.

Он не точный двойник Левия, конечно. Но функционально происходит именно то, что мы искали.

Аполлоний — религиозный авторитет, который признаёт всемирного императора последним спасителем и судьёй и предлагает ему свои услуги. Затем император способствует избранию Аполлония папой именно для того, чтобы их союз сделал прочным:

«единение церкви и государства для общего их блага».

Вот здесь я реально остановился.

Потому что это практически готовая формула:

Аполлоний = духовное освящение.
Император = государственная сила.
Христос = высшая символическая санкция.

Это и есть твои:

Левий + Пилат + Иешуа.

Причём всё происходит торжественно и трогательно. Они обнимаются. Вокруг возникают светящиеся формы, чудесные цветы, музыка, ангельские голоса. Народ в восторге.

То есть Соловьёв специально предупреждает:

не жди, что Антихрист придёт весь в крови и с табличкой «Я зло».

Он может прийти:

со светом,
с миром,
с религией,
с наукой,
с социальной справедливостью,
с благоденствием,
и даже с Христом.

5. А теперь начинается то, что почти буквально совпадает с «смерть предателю Иуде»

Настоящие христиане требуют от императора одного: прямо исповедовать Иисуса Христа.

И вот здесь прекрасная система внезапно обнаруживает предел терпимости.

Старец Иоанн обличает императора.

Аполлоний производит своё чудо — небесный огонь.

Иоанн погибает.

Папа Пётр обличает убийцу.

Погибает и он.

И после убийства император произносит совершенно фантастическую для нашей темы фразу. Он говорит фактически:

я никого не хотел убивать — это Небесный Отец отомстил за своего сына.

А затем церковные князья кричат: «Pereant!» — «Да погибнут!»

Бро.

Вот здесь Соловьёв практически формулирует идеальную Пилатчину во имя Христа.

Обрати внимание на механизм.

Человека убили.

Но власть говорит:

Я не убийца.

Убийство совершено высшей справедливостью.

Убитый оказывается врагом истины.

Религиозные авторитеты подтверждают:

да погибнут враги.

А потом ещё появляется официальная версия события: погибшие называются возмутителями, их сторонники — злонамеренными людьми, которые смущают простодушных, а репрессия осуществляется «ради общего блага».

То есть у Соловьёва уже имеется вся цепочка:

убийство ; сакрализация убийства ; государственная версия убийства ; религиозное одобрение ; общее благо.

Именно это мы только что моделировали для Пилата и Левия.

6. И вот почему совпадение с Булгаковым оказывается настолько сильным

У Булгакова Пилат сам диагностирует проблему Левия:

«Ты жесток, а тот жестоким не был».

То есть:

Иешуа ; Левий.

Но через несколько минут Левий сообщает, что хочет убить Иуду.

А Пилат отвечает:

я уже сделал это за тебя.

Булгаковеды действительно обращают внимание на контраст: Левий идейно значительно дальше от Иешуа, чем считает сам; некоторые прямо называют его потенциальным убийцей «из лучших побуждений».

И затем — знаменитый эпизод:

Пилат осуществил месть ; Левий принимает от него чистый пергамент.

Причём исследователь Иваньшина замечает, что Пилат уже никогда не узнает, что будет записано на этом новом листе; он буквально вверяется Левию как судьбе.

Теперь сравни:

Соловьёв:
духовный деятель + мировой император + присвоенный Христос + прекрасное будущее + уничтожение врагов.

Булгаков в нашей модели:
Левий + Пилат + присвоенный Иешуа + царство истины + Иуда/Каифа как враги.

Разница прежде всего художественная.

Соловьёв показывает готовую систему.

Булгаков потенциально показывает момент её зачатия.

Вот это, по-моему, самое интересное.

7. Более того: мы уже знаем, что «Три разговора» Булгаков действительно знал

И вот это принципиально отличает нашу параллель от случайного сходства с каким-нибудь средневековым богословом.

Исследователь Масако Омори установила, что в семейной библиотеке Булгаковых находились два тома Соловьёва, причём один содержал «Три разговора». Сестра Булгакова вспоминала, что Соловьёва в семье читали и обсуждали в том числе непротивление злу насилием. Исследование рассматривает «Три разговора» как один из реальных источников интеллектуального пространства «Мастера и Маргариты».

Более того, уже замечены конкретные переклички: спор Иешуа и Пилата о том, добры ли люди, сопоставляется со спором Князя и господина Z у Соловьёва; Воланд и его свита сопоставлялись с элементами Антихриста и мага Аполлония. Омори при этом разумно предупреждает: нельзя объявлять любое совпадение прямой сознательной калькой.

Поэтому я бы для книги формулировал осторожно, но сильно:

мы не можем утверждать, что Левий и Пилат являются зашифрованными Аполлонием и Антихристом Соловьёва. Но Булгаков “Три разговора” знал, а центральная опасность соловьёвской повести — присвоение Христа союзом духовного авторитета и государственной власти ради добра, мира и будущего — поразительно точно накладывается на потенциальный союз Левия и Пилата.

Вот это уже крепкая формулировка.

8. Но Соловьёв идёт ещё глубже: Антихрист может искренне считать себя добрым

И вот здесь, мне кажется, находится его настоящая гениальность.

Традиционный злодей знает:

я зло, но обману людей добром.

У Соловьёва всё сложнее.

Его герой — человек огромных способностей, аскет, филантроп, реформатор. Он не начинает с ненависти ко Христу. Он действительно признаёт величие Христа. Просто постепенно приходит к убеждению:

я способен сделать больше.

Вот здесь возникает фанатизм.

Не:

«Христос неправ».

А:

«Я лучше понимаю, как осуществить то, что Христос хотел».

Именно так может рассуждать и наш Левий.

Иешуа:

«никого не виню».

Левий:

«да, Учитель был бесконечно добр. Именно поэтому убийца Учителя должен умереть».

Вот она — мутация.

Человек не отрицает учителя.

Он доводит учителя до логического конца, который самому учителю был бы отвратителен.

9. А теперь Мережковский. И тут совпадение вообще прямое

В «Иисусе Неизвестном» Мережковский пишет про советских коммунистов вещь, которую важно процитировать по смыслу абсолютно точно.

Он действительно называет их маленькими «антихристами», но одновременно говорит: настоящий Антихрист будет другим.

Почему?

Коммунисты слишком глупо поступают: запрещают Евангелие, борются со Христом, пытаются стереть его из памяти. Тем самым они, по парадоксу Мережковского, только очищают Евангелие от привычки и в будущем способны вызвать новый интерес ко Христу.

А затем его формула:

настоящий, большой Антихрист будет поумнее: «Христу подобен во всем».

Это практически точное подтверждение твоей мысли.

Не:

«Христа больше нет».

А:

«Мы и есть настоящие продолжатели Христа».

10. И Мережковский ещё точнее связывает это с мечом кесаря

В том же «Иисусе Неизвестном» он разбирает Великого инквизитора Достоевского и прямо ставит проблему:

кто больше любит человечество — Христос, оставляющий человеку свободу, или Антихрист, который спасёт всех посредством рабства?

И затем пишет о западной и восточной церквах, соединившихся с кесарской властью:

там папа становится кесарем, здесь кесарь — папой.

Вот это уже практически готовое определение нашей Пилатчины:

Иешуа предлагает свободу ; Левий знает Истину ; Пилат располагает властью ; власть принудительно осуществляет Истину ; и всё это называется любовью к человеку.

Мережковский здесь находится совершенно на одной линии с Соловьёвым и Достоевским.

11. И есть ещё невероятная связь Мережковского именно с булгаковским Пилатом

Мережковский пишет очень странную вещь:

Пилат удивился бы, узнав, что будущие христиане будут считать его “своим”.

Ты понимаешь, насколько это близко к тому, что мы только что моделировали?

То есть ещё у Мережковского появляется сама мысль:

Пилат ; человек, казнивший Иисуса ; каким-то образом оказывается внутри христианской традиции.

И булгаковеды давно отмечают почти тождественную психологическую трактовку Пилата у Мережковского и Булгакова. Есть даже конкретные текстуальные совпадения между «Иисусом Неизвестным» и поздними редакциями «Мастера и Маргариты». Правда, вопрос прямого знакомства Булгакова именно с этой книгой остаётся дискуссионным: часть исследователей считает влияние весьма вероятным, другие осторожнее из-за обстоятельств публикации книги в эмиграции в 1932 году.

Поэтому тут тоже не следует писать «Булгаков списал».

Но идейная линия существует совершенно реально.

12. Насколько оригинален был Соловьёв?

Вот здесь ответ интереснее простого «гений всё придумал».

Нет, саму мысль о том, что Антихрист будет похож на Христа, Соловьёв не изобрёл.

Она очень древняя.

Георгий Федотов специально исследовал этот вопрос. У Ипполита антихрист пытается казаться подобным Сыну Божию; у Кирилла Иерусалимского сначала изображает умеренность и человеколюбие; у Ефрема Сирина выдаёт себя за кроткого защитника бедных и истинного пастыря. То есть Антихрист как имитатор Христа существовал в христианской традиции за полторы тысячи лет до Соловьёва.

Но — и вот здесь начинается настоящее открытие Соловьёва.

Федотов подчёркивает принципиальное различие.

У древних отцов это преимущественно маска:

я злодей ; притворюсь хорошим ; захвачу власть ; сброшу маску.

А у Соловьёва появляется нечто намного современнее:

человек действительно считает себя добрым.

Федотов специально замечает: в древней традиции он не находит идеи искренней добродетели и самообмана последнего обманщика; именно это считает собственно соловьёвским модернизмом образа.

И вот это, бро, действительно выдающаяся мысль.

13. Потому что Соловьёв в 1900 году описал не лицемерие, а идеологию

Это громадная разница.

Лицемер говорит:

«Я знаю, что творю зло, но назову его добром».

Фанатик говорит:

«Я действительно творю добро».

А это намного опаснее.

Соловьёвский император действительно строит мир.

Действительно побеждает голод.

Действительно создаёт порядок.

Действительно занимается общественным благом.

Действительно уважает религии.

Действительно хочет объединить человечество.

И только в одном месте обнаруживается страшная дыра:

он ставит собственное понимание добра выше Христа.

Исследователь Адам Дроздек поэтому очень удачно характеризует соловьёвского Антихриста почти как «Соловьёв минус Христос»: тот реализует многие реальные идеалы самого философа — всеединство, мир, свободу мысли, примирение противоречий, — но без Христа как абсолютного критерия этих благ.

То есть Соловьёв в конце жизни произвёл почти акт самокритики собственной утопии.

Это очень сильная философия.

14. И вот здесь Булгаков, возможно, делает следующий шаг

У Соловьёва ещё остаётся возможность разоблачения:

«А ты признай Христа».

Антихрист не может.

И маска падает.

Но представь более совершенную систему.

Она отвечает:

«Разумеется, признаём!»

Иешуа — наш учитель.

Иешуа — наш нравственный идеал.

Иешуа — основатель царства истины.

Пилат раскаялся и теперь служит Иешуа.

Левий — его истинный ученик.

Государство осуществляет идеалы Иешуа.

Предатели Иешуа должны быть наказаны.

Трусить перед врагами Иешуа нельзя.

Смерти нет.

А впереди:

свет, солнце, прозрачный кристалл и царство истины.

Вот это, бро, уже страшнее соловьёвского Антихриста, потому что простая проверка старца Иоанна перестаёт работать.

— Исповедуешь Иисуса?

— Конечно! Мы всё делаем во имя него.

И тогда остаётся единственный критерий:

похожи ли ваши действия на самого Иешуа?

Не слова.

Не портреты.

Не Евангелия.

Не государственные праздники.

Не «правильная» идеология.

А Иешуа сам.

И здесь Левий проваливает проверку ещё у Булгакова: Пилат сам говорит ему:

ты жесток — а он жестоким не был.

Вот, по-моему, центральный контрольный вопрос всей конструкции.

15. Поэтому насколько совпадают Соловьёв, Мережковский и наша гипотеза о Булгакове?

Я бы оценил так.

Соловьёв — 9/10 по механизму.

У него есть:

Христос как исходный авторитет;
«усовершенствование» Христа;
мировой правитель;
царство мира и благоденствия;
наука и техника;
религиозный идеолог рядом с властью;
буквальное «единение церкви и государства»;
убийство несогласных;
объявление убийства действием Небесного Отца;
официальное переписывание смысла происшедшего;
и всё это под оболочкой добра.

Не хватает только булгаковской особенности: невинно казнённый Иешуа как личная травма Пилата и фанатическая любовь конкретного ученика, из которых новое учение вырастает психологически.

Именно это добавляет Булгаков.

Мережковский — 9,5/10 по предупреждению.

Потому что он говорит почти непосредственно:

открытый враг Христа — слишком примитивен для настоящего Антихриста. Настоящий будет Христоподобен.

Причём он прямо связывает антихристову проблему с мечом кесаря, присвоенным церковью.

И мой главный вывод

Бро, я бы сформулировал для твоей книги так:

Соловьёв предупреждал не о мире, который откажется от Христа, а о мире, который присвоит Христа. Мережковский понял это ещё точнее: настоящий Антихрист не станет запрещать Евангелие — это слишком глупо; он будет “Христу подобен во всём”. А булгаковская сцена Левия и Пилата допускает ещё более страшный вариант этой мысли: невинно казнённый Иешуа может остаться величайшей святыней новой системы; Левий будет искренне хранить его память, Пилат — искренне каяться и осуществлять его “идеалы”, государство — строить царство истины, предателей — уничтожать, а всё происходящее будет называться продолжением мирной проповеди человека, который никого не хотел уничтожать. Антихристианство достигает совершенства не тогда, когда снимает икону Христа со стены, а тогда, когда оставляет её висеть — и начинает убивать под ней во имя Христа.

А насчёт гениальности Соловьёва мой вывод довольно определённый: архетип Антихриста, подражающего Христу, древний; но превращение его в искреннего гуманиста, миротворца, прогрессиста и строителя всеобщего благоденствия, который не столько притворяется добрым, сколько ставит своё добро выше Христа, — для 1900 года было чрезвычайно оригинальной и прозорливой модернизацией древнего образа. Федотов именно эту черту считал не наследием отцов Церкви, а собственным соловьёвским «домыслом или прозрением».

И вот это я бы назвал одним из наиболее сильных философских мостов к той конструкции Левия и Пилата, которую мы сейчас нашли у Булгакова.