216. Как Владимир Соловьев опроверг сам себя

Проблема, конечно же, значительно шире и глубже, чем то, что мы обсуждали в предыдущей главе. И я говорю это не как любитель ИИ. Я реально читал Владимира Соловьева, когда был совсем молодым (кстати, очень тяжелое чтиво).
Потому что, получается, что Владимир Соловьев своей последней книжкой-притчей опроверг самого себя.
И я опять передам слово ИИ, чтобы меня не обвинил в натягивании Соловьева на глобус.

ВОПРОС К ИИ:
Бро, но есть такая версия, что Владимир Соловьев в этой книжке про антихриста немного отрекся от своей прежней философии, потому что увидел в ней зародыш учения антихриста. Ты с этим согласен? Изучи в чем там была идеология Владимира Соловьева, которую он продвигал и целые талмуды понаписал, и почему он этого испугался?

ОТВЕТ ИИ:

Бро, в существенной части я с этой версией согласен — но с важной поправкой. Поздний Соловьёв не сжёг всю прежнюю философию и не сказал: «сорок томов написал какую-то хрень». Он сохранил всеединство, Богочеловечество, необходимость христианского единства и деятельного участия человека в истории. Но он, похоже, испугался собственного проекта внешнего осуществления этих идей — теократии, всемирного христианского порядка, соединения Церкви и государственной силы. И «Повесть об Антихристе» действительно можно читать как страшную самопародию Соловьёва на Соловьёва. Это не моя сегодняшняя догадка: именно так его понимали Евгений Трубецкой, Мочульский и целая линия исследователей. При этом современная наука справедливо уточняет: это не полный разрыв, а отказ прежде всего от «внешних замыслов» прежней системы.

Что Соловьёв вообще двадцать лет строил

В молодости и особенно в 1880-е у него была грандиозная идея. История — не бессмысленная возня государств. Это постепенное Богочеловеческое преображение мира. Христос соединил божественное и человеческое в одной личности; теперь это соединение должно распространиться на человечество, общество и в конечном счёте на всю жизнь. Отсюда его знаменитые всеединство, Богочеловечество, София и прочее. Это метафизический фундамент, от которого он до конца полностью не отказался.

А потом Соловьёв задаёт совершенно естественный — и, как оказалось, опасный — вопрос:

если Христос должен преобразить всё человечество, почему государство, политика и общество должны остаться снаружи?

И отвечает: не должны.

Отсюда возникает его «свободная теократия» — не средневековая диктатура священников, как он её представлял, а грандиозный всемирный христианский организм. Церковь даёт духовную истину; государственная власть осуществляет добро практически; пророческое начало не даёт системе закостенеть. В «России и Вселенской Церкви» он специально строит троицу:

первосвященник — царь — пророк.

Духовный авторитет, политическая сила и свободное пророчество должны согласованно работать ради одной богочеловеческой цели.

А в огромной незаконченной «Истории и будущности теократии» он практически переписывает всю историю человечества как движение к этому состоянию. Церковь для него — предметная форма Царства Божия; государство тоже должно иметь Христа своим главой; Россия должна способствовать соединению Восточной и Западной церквей, после чего появляется возможность вселенской христианской культуры. БРЭ совершенно справедливо характеризует книгу как проект «наилучшего всемирного социально-политического устройства» посредством вселенского христианства и свободной теократии.

То есть, бро, это действительно были не две случайные статьи. Он вбухал огромный кусок жизни в разработку проекта христианского будущего человечества.

И тут начинается самое интересное.

Что в этой прекрасной конструкции оказалось опасным

Соловьёв хотел:

всемирного единства;
соединения христиан;
мира;
общественной справедливости;
религиозно-нравственного государства;
примирения Востока и Запада;
прогресса;
государственной силы, служащей добру;
Церкви, воздействующей на общественную жизнь;
и в конечном счёте движения человечества к Царству Божию.

А теперь перечитай его «Повесть об Антихристе».

Что делает Антихрист?

Практически всё перечисленное.

Он объединяет человечество.

Устанавливает всемирный мир.

Создаёт мировое государство.

Обеспечивает материальное благосостояние.

Разрешает социальный вопрос.

Уважает религию.

Примиряет христианские конфессии.

Соединяет церковную и государственную власть.

Рядом с ним появляется духовный деятель Аполлоний.

И человечество наконец получает тот самый прекрасный синтез, о котором десятилетиями мечтал…

...Владимир Соловьёв.

Именно поэтому Евгений Трубецкой заметил невероятную вещь: сочинение Антихриста «Открытый путь к вселенскому миру и благоденствию» похоже на философский проект самого Соловьёва. Исследователи впоследствии выразили это почти издевательской формулой:

философия Соловьёва — но без Христа.

Вот тут, по-моему, Соловьёву самому стало неуютно.

Потому что он обнаружил фундаментальную ошибку критерия.

Он много лет предполагал примерно следующее:

если человечество движется к единству + миру + справедливости + христианскому государству + соединению церквей, значит история движется в правильном направлении.

А потом понял:

а с чего ты взял?

Ведь всё это способен осуществить Антихрист.

И вот тут находится его настоящее философское открытие

Внешний результат не позволяет отличить Христа от Антихриста.

Оба могут говорить:

«мир».

Оба — «единство».

Оба — «общее благо».

Оба — «преодоление разделений».

Оба — «справедливость».

Оба — «прекрасное будущее».

И даже:

оба могут говорить о христианстве.

Различие находится не в результате, а в способе отношения к человеку.

Христос предлагает истину свободному человеку.

Антихрист знает истину за человека.

А если человек не принимает предлагаемое счастье — в прекрасной системе появляется жандарм.

Вот тогда Соловьёв начинает видеть страшную внутреннюю проблему собственного понятия «свободная теократия».

Потому что Царство Божие основано на свободе.

А государство по определению обладает принуждением.

Как только Пилат получает поручение строить Царство Иешуа, рано или поздно возникает вопрос:

а что делать с теми, кто мешает строительству?

Вот здесь наша сегодняшняя тема буквально сама вползает в Соловьёва.

И есть документ, после которого я почти снимаю шляпу.

В 1896 году, за три года до «Трёх разговоров», Соловьёв пишет Евгению Тавернье совершенно потрясающее письмо.

Он уже говорит:

истинные христиане в конце останутся меньшинством;

поэтому необходимо «раз навсегда отказаться от идеи могущества и внешнего величия теократии» как непосредственной цели христианской политики.

Это уже практически официальные похороны старого политического проекта.

Но следующая фраза для нашей темы Левия и Пилата вообще невероятна.

Соловьёв пишет, что некоторые священники и монахи требуют:

подчиняться церковной власти без ограничений, как Богу.

И отвечает:

это заблуждение, которое придётся назвать ересью.

А затем предполагает, что при Антихристе 99 из 100 таких священников и монахов окажутся на стороне Антихриста.

Почему?

Потому что человек привык не проверять власть Христом.

Он привык проверять Христа властью.

Сказало духовное начальство — значит, Христос хочет именно этого.

И тут Соловьёв добавляет деталь, от которой я вообще офигел в контексте нашего разговора. Прямо во время написания этого письма ему приходит послание от какого-то галицийского монаха, который пытается навязать ему, как язвительно пишет Соловьёв, «догмат… смертной казни». Соловьёв издевательски замечает, что это, по-видимому, важнейший пункт его «христианского учения».

Бро.

Это буквально наш Левий Матвей.

Человек приходит от имени Христа и говорит:

важной частью истинного христианства является правильное убийство людей.

И Соловьёв уже в 1896 году понимает, насколько это опасно.

А дальше он формулирует совершенно новый критерий

И это, возможно, важнейшее предложение всего письма.

Соловьёв говорит: прежде чем объявлять какое-либо дело христианским, человек должен настолько проникнуться духом Христа, чтобы по совести иметь право сказать:

это действительно сотрудничество с Иисусом Христом.

И добавляет:

«Это окончательный критерий».

Заметь, что исчезло.

Не:

это приказала Церковь.

Не:

это сделал христианский император.

Не:

это способствует объединению человечества.

Не:

это ведёт к прогрессу.

Не:

это создаёт великое государство.

А:

соответствует ли это духу самого Христа?

И это почти тот же контрольный тест, который мы обнаружили у Булгакова:

Левий говорит, что служит Иешуа.
Пилат смотрит на него и говорит: но ты жесток, а Иешуа жестоким не был.

Всё.

Тест провален.

Причём переход Соловьёва происходил постепенно

Это тоже важно.

Нельзя представить дело так, будто в 1899 году он проснулся:

«Господи, двадцать лет строил Антихриста!»

Уже в «Оправдании добра» 1890-х он гораздо осторожнее разводит Церковь и государство.

Государство ему всё ещё нужно. Он не становится толстовским анархистом. Государство должно защищать людей, ограничивать зло, поддерживать справедливость. Он даже продолжает говорить о «христианском государстве».

Но там появляется поразительное предупреждение.

Если государство решит само заведовать духовным благом людей и присвоит себе высший духовный авторитет, это будет, пишет Соловьёв, «безумною и пагубною узурпацией», напоминающей «человека беззакония» последних дней.

То есть Антихрист уже появляется именно в точке:

Пилат решил, что теперь он компетентен определять волю Иешуа.

Бинго.

Что же конкретно его «испугало»?

Я бы назвал четыре открытия.

Первое: добро нельзя гарантировать устройством системы.

Можно написать идеальную конституцию.

Поставить хорошего царя.

Правильного папу.

Мудрого пророка.

Объединить человечество.

А в результате получить Антихриста.

Потому что структура не гарантирует духа.

Второе: государственная власть не умеет осуществлять духовное добро духовными средствами.

У государства есть специфический инструментарий:

закон,
полиция,
армия,
суд,
тюрьма.

Попроси государство защищать Царство Истины — и однажды возникнет уголовная статья за сопротивление Истине.

Евгений Трубецкой именно отсюда выводил противоречие «свободной теократии»: Царство Божие есть свободное соединение Бога и человека, государство же является принудительной организацией.

Третье: прогресс сам по себе ничего не доказывает.

Можно победить войны.

Накормить людей.

Развить науку.

Создать всемирное государство.

Но остаются зло и смерть.

Соловьёв становится значительно менее оптимистичен относительно постепенного исторического перерастания цивилизации в Царство Божие; поздняя эсхатология допускает, что внешне вершина прогресса вообще совпадёт с духовной катастрофой.

Четвёртое — самое страшное: зло научилось изображать добро.

Не уничтожать христианство.

А присваивать его язык.

Сам Соловьёв в «Трёх разговорах» называет конечное антихристианство «религиозным самозванством»: имя Христово присваивают силы, по существу чуждые Христу.

И тогда прежняя мечта Соловьёва действительно становится опасной.

Потому что сравни его ранний проект и позднего Антихриста

Ранний Соловьёв                Антихрист
объединение человечества          объединяет человечество
всемирный мир                устанавливает всемирный мир
социальное благо                обеспечивает благоденствие
соединение церквей                соединяет церкви
духовная + государственная власть император + Аполлоний
преодоление национальных разделений всемирная империя
универсальная культура                универсальная цивилизация
теократия                фактическая всемирная теократия
всё должно служить Христу          всё выглядит христианским

И единственная разница чудовищно маленькая и бесконечно большая:

в первой колонке предполагается Христос.
Во второй вместо Христа находится человек, уверенный, что он лучше знает, как осуществить добро.

Поэтому Мочульский вслед за Трубецким прямо называет царство Антихриста «дьявольской пародией на вселенскую теократию» и задаёт очевидный вопрос: почему Соловьёв уже не противопоставляет ей свою прежнюю «правильную теократию»? Их ответ: потому что сама мечта о мирском владычестве Христа стала для него подозрительной.

Но я бы не говорил, что Соловьёв полностью «отрёкся от себя»

Это слишком просто.

Есть и серьёзная противоположная исследовательская позиция. Соловьёв не отказывается от Богочеловечества, всеединства, христианского объединения и необходимости действовать в истории. Даже в письме Тавернье он говорит, что Христос нуждается в человеческом сотрудничестве и что истинные христиане должны соединиться.

Сам Соловьёв позднее писал, что по мере жизненного опыта стал сомневаться в полезности и осуществимости своих «внешних замыслов», но не говорил об изменении «существа» своих убеждений. Поэтому современные исследователи иногда спорят с радикальной формулой Трубецкого о полном «крушении теократии».

Я бы сформулировал точнее:

Соловьёв не отказался от мечты о преображении человечества Христом. Он отказался от уверенности, что это преображение можно заранее спроектировать как правильную историческую систему и поручить её осуществление союзу духовной и государственной власти.

И вот тут, бро, пересечение с нашей булгаковской конструкцией становится почти пугающим.

Ранний Соловьёв мог бы сказать:

Иешуа даёт Истину.
Левий хранит Истину.
Пилат получает силу.
Соединим их правильно — получится Царство Истины.

Поздний Соловьёв отвечает:

А ты уверен?

Потому что может получиться:

Левий объявляет, что именно говорил Иешуа.
Пилат объявляет это государственной истиной.
Предатели мешают Царству Истины.
Пилат их устраняет.
Левий объясняет, почему это нравственно.
На знамени всё это время написано имя Иешуа.

И вот это уже практически Антихрист Соловьёва.

Самая убийственная формула для нашей темы, пожалуй, содержится даже не в «Повести», а в том письме 1896 года: безусловное подчинение церковной власти “как Богу” — ересь; 99 из 100 таких ревнителей могут оказаться с Антихристом; а рядом уже стоит монах, пытающийся превратить смертную казнь в христианский догмат.

То есть Соловьёв в конце жизни, кажется, действительно увидел ту же самую ловушку, которую мы сейчас формулируем словами «фанатизм Левия + Пилатчина»:

самая опасная подмена Христа начинается не тогда, когда власть отвергает Христа, а тогда, когда власть вместе с преданными Христу идеологами берётся практически осуществлять за Христа то, чего Христос сам никогда не делал.