Наган и мастика

Мой брат Женька (светленький) и его друг Колька. Львов. 1962год.   

* * *

Мы жили во Львове, в одном из тех старинных львовских домов, построенных ещё при Австро-Венгрии.
Высокие двери. Широкие лестничные пролёты. Чёрный ход. Внутренний двор-колодец.

Наша жизнь протекала в крохотной комнатушке этого огромного старинного здания. Мама, папа и брат спали на полу между столом и сундуком, сделанным дедушкиными руками. Я — на этом самом сундуке. Сестра с тётей — на кровати. Бабушка — на солдатской койке, как говорила мама.

В тот день взрослые были на работе, сестра — в детском саду. Меня каждый день водили в скверик у дома подышать свежим воздухом. Сегодня со мной гулять предстояло Женьке.

Бабушка Катя собирала меня долго, обстоятельно. Как собирают куклу для дорогой витрины. Сначала тонкий хлопковый лифчик, который бабушка ласково называла «грацией», с четырьмя резинками. Потом чулки. И самое сложное — попасть никелированной клипсой в плоскую петлю наверху шерстяного чулка. Раз-два-три-четыре. А сверху она надела на меня зимнее пальто, которое сама же и продублировала ватином. Отторочено оно было густым, чуть серебристым кроличьим мехом. Капор из того же меха обхватывал голову так плотно, что я слышала только стук собственного сердца да приглушённый скрип бабушкиных шагов по паркету. В квартире стало невыносимо жарко.

Женя стоял у двери уже одетый. Переминался с ноги на ногу. Ему самому отчаянно нужен был воздух. Вернее, двор и Колька со второго этажа, который уже дважды звонил нам условным сигналом: длинной и короткой трелью.

— Смотри мне, Женечка, глаз с неё не спускай, — сказала бабушка, передавая брату ответственность где;то в полумраке коридора, пропахшего мастикой и пирогами.
 
— Никуда из скверика не уходите. Ступай осторожно, — добавила она вслед.

Женя только кивнул. В подъезде стояла гулкая тишина, которую нарушало только эхо наших шагов. Огромные, широченные лестничные марши песчаника изгибались плавной спиралью. Для брата спуск был бегом с препятствиями. Он прыгал через одну;две ступени, торопясь к другу. Я же стояла на верхней площадке первого пролёта. Смотрела вниз, в гулкий полумрак подъезда.

— Ну иди, чего встала? — буркнул брат, возвращаясь за мной. Он взял мою маленькую руку в свою горячую ладонь.

Мои ноги в ботиночках едва доставали до середины огромной ступени. Приходилось семенить, почти виснуть на его руке, пока мы преодолевали этот бесконечный спуск к выходу на улицу.

Широкие ступени из гладкого камня цвета солнца. Они изгибались плавным полукругом вдоль стены. Длинные пролёты не пугали меня ни капли. Наоборот — они манили побегать вприпрыжку.

Внизу, на уровне первого этажа, застыли атланты. Согнувшись под тяжестью лестницы, они подпирали её могучими плечами. В полумраке вестибюля эти фигуры казались живыми великанами: будто им надоело держать дом и они вот-вот расправят плечи. Оттого я их и побаивалась. Сверху их не было видно: пролёты надёжно прятали атлантов, и от этого они казались ещё таинственнее.

Перила с железными завитушками — такие красивые и хрупкие. Прикоснёшься — и полетишь. Иногда я отваживалась подойти к ним ближе. Сквозь эти завитки внизу открывалась странная, почти игрушечная картина: круглая макушка да босые каменные пальцы атланта, упиравшиеся в пол.

Наконец последний марш. Тяжёлая дубовая дверь подъезда выпустила нас на улицу. Солнце ударило по глазам, отражаясь от мокрой брусчатки. Внизу ждал Колька. Мальчишки обрадовались друг другу и тут же о чём;то оживлённо заговорили, размахивая руками. Им было не до меня. Едва поспевая за ними, я не замечала лужицы на пути. С размаху плюхалась в них — брызги разлетались во все стороны. Прыжки превратились в игру. Стало весело. Заигравшись, не заметила, как осталась одна. Шум мальчишечьих голосов растворился в городском гуле.

Сквер совсем рядом. По его дорожкам чинно разгуливали голуби. Перед выходом бабушка вручила кулёк с пшеном. Он разорвался, и зёрна просыпались в кармашек пальто. Пришлось вывернуть карман. Зёрнышки рассыпались по асфальту. Тут же налетели голуби и затеяли сварливую драку.

Оглянулась. Мир был огромный и интересный, и бояться мне было нечего.
Я была приличной девочкой в красивом красном пальто и таком же капоре, сшитом мамой и бабушкой. Разгуливая по улицам, заглядывала в витрины, слушала, как срываются капли с крыш. Плюх-плюх. Плюх. Чей-то разговор.

Дальше память делает скачок. Никакой дороги, никаких лиц. Тишина в коридорах. Открывается дверь — скрип кресла в соседнем кабинете да резкий хлопок форточки.

Высокий неудобный стул. Я сидела на нём, болтая ногами, не доставая подошвами ботинок до пола. Напротив, откинувшись на спинку стула, сидел улыбчивый дяденька-милиционер. Он посмотрел на меня и подмигнул.

Выдвинул ящик стола, достал горсть грецких орехов и положил их на зелёное сукно. Замах короткий. Рукоятка нагана ударяет по скорлупе со звуком — крак. Орех разваливается ровно пополам, обнажая светлые дольки. Передо мной — чистое ядрышко. Оно влажное, маслянистое, чуть прилипает к пальцам. Я грызу его с серьёзным видом и огромным удовольствием, боясь сделать лишнее движение, чтобы не спугнуть чудо: в кулаке целый орех!

Влетает моя тётя Лида — взволнованная, красная, с расстёгнутой пуговицей на пальто и съехавшей шляпкой. Хватает меня в охапку, целует в макушку так крепко, что у меня на секунду темнеет в глазах. Сбивчиво благодарит дяденьку;милиционера и, не переводя дыхания, начинает торопливо надевать мне капор. Я сопротивляюсь, упираясь локтями в её бок, мотаю головой — я никуда не хочу уходить. Этот большой и добрый дядя обещал расколоть мой орех, если я посижу тихо ещё три минутки. Я готова сидеть тихо, как мышка, много раз по три минутки, хоть весь день, только бы он снова взмахнул рукояткой, и снова прозвучало это уверенное «крак», и снова на сукне лежали бы светлые половинки.

Тётя извиняется перед милиционером, бормочет что;то про бабушку, про то, что та места себе не находит, и тянет меня к двери. А я иду зарёванная, цепляясь взглядом за зелёное сукно, за тяжёлый стол, за спокойное лицо дяди, будто, если буду смотреть очень внимательно, он кивнёт и скажет: «Пусть посидит ещё». В коридоре гулко, и каждый мой шаг звучит слишком громко.

Позже я узнала от родных, что брат терял меня не раз. Взрослые говорили об этом со смехом. Я не помню другие случаи, только этот. А ещё они уверяли, что милиционер никак не мог колоть орехи пистолетом. Но я-то точно помню: он брал орех, коротко замахивался и ударял по нему рукояткой нагана с коротким, уверенным «крак». Орех разваливался ровно пополам. И сейчас, спустя столько лет, когда я вспоминаю этот эпизод, первое, что встаёт перед глазами, — это залитая солнечным светом милицейская комната и тот добродушный дяденька-милиционер: тёмно-синяя форма, портупея, фуражка, а на лице — улыбка.