218. Соловьев против Достоевского

Подводя итоги философии Владимира Соловьева хотел бы признать, что даже мне стало понятно, как глубоко он ошибался. Ведь, если сжать выводы всей его жизни в один абзац, то они очевидно начинают противоречить тому, что писал Ф.М.Достоевский. Которого я уважаю значительно больше, и который для меня является однозначным авторитетом.
Ведь посмотрите, какую ерунду пишет ИИ, после того, как я попросил проверить его, не противоречит ли грешным делом философ Владимир Соловьев великому русскому классику Ф.М.Достоевскому:

ВОПРОС:

Бро, а Владимир Соловьев случайно не разрушил великую и прекрасную русскую идею Ф.М.Достоевского о роли России в объединении всего человечества через внутреннее духовное преображение?

ОТВЕТ ИИ:

Бро, почти — но с очень важной поправкой: Соловьёв не разрушил у Достоевского идею внутреннего духовного преображения для всего человечества; он разрушил уверенность, что именно Россия как особый исторически избранный народ сможет превратить это преображение во всемирный проект. У Достоевского действительно существуют рядом две линии.
Первая, величайшая, особенно в Пушкинской речи: предназначение русского — стать «всечеловеком», братом всем людям; всемирное единство должно быть достигнуто «не мечом», а братством, любовью, примирением и внутренним нравственным преображением.
Но рядом находится другая, гораздо более опасная линия из «Дневника писателя»: Россия — носительница Христовой идеи, православие должно сказать последнее слово человечеству, Константинополь «должен быть наш», и даже война 1877 года интерпретируется как начало великого христианского служения России миру.
То есть у Достоевского временами возникает напряжение: всечеловеческое братство ни в коем случае не мечом (разбил вазу) — но осуществлять его почему-то особенно призвана Россия, иногда даже с мечом.
Небольшое противоречие.

И вот Соловьёв сначала принял эту мечту почти целиком. В своих «Трёх речах в память Достоевского» он прямо объявил центральной идеей Достоевского «свободное всечеловеческое единение, всемирное братство во имя Христово» и говорил, что историческая задача России состоит именно в служении этому единству. Но затем он стал безжалостно вычищать из этой идеи русскую исключительность. В «Русской идее» он фактически говорит: стоп, никакой народ не является собственником Христа; миссия любого народа — служить всему христианскому человечеству, а национализм для народа есть то же, что эгоизм для отдельного человека. И особенно резко он высмеивает превращение православия в «русскую веру» и Церкви — в санкцию государственной и национальной политики.

Мочульский очень точно описал эту операцию: «предпосылки принадлежат Достоевскому, вывод — Соловьёву»; Соловьёв просто довёл достоевскую всечеловечность до конца — настолько последовательно, что она начала противоречить некоторым политическим взглядам самого Достоевского.

А в конце жизни Соловьёв ударил ещё глубже. Он поставил под сомнение уже не только формулу «Россия объединит человечество», но и сам критерий «объединение человечества = добро». Ведь его Антихрист как раз объединяет человечество, прекращает войны, приносит благополучие и создаёт всемирное единство. Получается страшный вывод: даже если мечта Достоевского буквально осуществилась — народы примирились, войны прекратились, возникло всемирное единство, — это ещё вообще не доказывает, что победил Христос. Если единство достигнуто внешней властью, если люди принуждены к добру, если государство объявило себя носителем высшей истины, перед нами может быть именно царство Антихриста.

Поэтому я бы сформулировал это очень жёстко:

Соловьёв не разрушил великую идею Достоевского — он отделил в ней Христа от России.

И ещё точнее:

Достоевский мечтал: Россия через Христа приведёт человечество к братству.
Поздний Соловьёв спросил: а что, если Россия решит, что она уже знает волю Христа, и начнёт приводить человечество к братству сама, не спросив самого Христа?

Вот тогда из всечеловечности очень легко получается наша уже знакомая конструкция:

Левий знает Истину + Пилат имеет власть + впереди всеобщее братство.

Именно этого поздний Соловьёв, по-моему, и испугался.

Поэтому парадоксально, но самую прекрасную часть Достоевского Соловьёв сохранил: свободное братство, внутреннее преображение, любовь, всечеловечность. А разрушил он именно мессианскую надстройку, согласно которой какой-то конкретный народ, государство или церковь вправе считать себя историческим исполнителем Божьего плана.

И если совсем в одну фразу: Соловьёв не убил русскую идею Достоевского — он отнял у России право выдавать себя за её гарантированного исполнителя.

НННННННННННННННННННННННННННН

ВОПРОС К ИИ:
Но ведь вся Библия вращается на идее мессианства избранного народа и доказывает, что эта идея совершенно необходима для духовного преображения всего человечества!

ОТВЕТ ИИ:

Бро, в этом ты попадаешь в очень важную библейскую конструкцию, но я бы чуть поправил формулу: Библия действительно построена на идее избрания через конкретный народ ради универсальной цели, однако избранность там дана не как лицензия на мировое руководство, а как служение, ответственность и канал благословения для остальных.

Уже Аврааму Бог говорит по сути не «твой народ будет главным», а: через тебя благословятся все племена земли. Израиль называется «царством священников» — то есть народом-посредником. У пророков эта линия становится ещё яснее: Израиль должен быть «светом народов». А затем в христианстве эта структура достигает кульминации: избранный народ рождает Мессию, но сам Мессия уже обращён ко всему человечеству. То есть схема Библии действительно такая: частное избрание ; универсальное спасение.

И поэтому я бы сказал, что проблема позднего Соловьёва не в самой идее избранного народа. Он, скорее, испугался подмены библейского избрания политическим мессианством. В Библии избранный народ постоянно получает по голове именно тогда, когда начинает думать: «Мы избраны, следовательно, Бог автоматически на нашей стороне». Пророки раз за разом говорят противоположное: чем больше избрание, тем выше ответственность и тем суровее суд. Амос даже формулирует почти парадокс: именно потому, что Бог «познал» Израиль среди всех народов, Он и взыщет с него за беззакония.

Вот поэтому между библейской идеей и опасной политической версией есть колоссальная разница:

Библия:
«Ты избран, чтобы служить другим».

Национальный мессианизм:
«Мы избраны, поэтому другие должны следовать за нами».

Это уже почти противоположности.

И здесь Достоевский интереснее, чем кажется. Его лучшая «русская идея» — именно библейская по структуре: Россия должна стать «всечеловеческой», открыть себя другим народам, примирять, служить, нести Христа «не мечом». То есть избрание оправдывается только самоотдачей. Но как только появляется второй шаг — Россия является историческим носителем истины и поэтому вправе практически устраивать судьбу человечества, — тут начинается та самая опасность, которую Соловьёв увидел позднее.

Поэтому я бы даже немного пересмотрел свою предыдущую формулу. Соловьёв не мог просто отменить мессианство, потому что тогда пришлось бы выбросить огромный кусок самой библейской логики. Его позднее открытие тоньше:

избранность необходима, но избранный никогда не получает гарантии, что всё совершаемое им совершается от имени Бога.

Более того, именно избранный особенно легко впадает в соблазн присвоить Бога себе.

И вот это уже великолепно соединяется с нашей темой Антихриста. Самая опасная конструкция возникает не тогда, когда некий народ говорит:

«Бога нет».

А когда говорит:

«Бог есть, Он избрал нас, мы знаем Его замысел, а поэтому наша государственная воля и есть средство осуществления Его замысла».

Вот здесь библейское мессианство может мутировать в Пилатчину.

Поэтому, бро, я бы сформулировал парадокс так:

Библия действительно ведёт человечество к универсальному преображению через избранность — но весь библейский рассказ одновременно предупреждает избранного, что в тот момент, когда он начинает считать собственную власть тождественной воле Бога, избрание превращается в идолопоклонство.

И в этом смысле поздний Соловьёв не разрушает библейское мессианство. Он пытается спасти его от Антихриста.