Чаша запретного рассвета

«Чаша запретного рассвета».

У алтаря, где ночь зажгла три тонких свечи,
Где воск, как время, плачет золотыми слезами,
Стоит крылатый ангел в белом молчании,
И тень собора дышит древними голосами.

Там лик святой глядит сквозь пламя и туман,
Как будто знает все, что сердце не сказало;
И рядом — строгий, вечный, солнечный Спаситель,
В чьих тихих глазах земля себя узнала.

А выше — дева темноволосая, как ночь,
С глазами, полными запретного рассвета;
Она не просит — только смотрит из глубин,
Где боль и красота сплелись в одно бессмертие света.

Ее плечо — как лунный берег над водой,
Ее рука — как тайна, поднятая к небу;
Она держит чашу, словно чашу всех молитв,
Всех слез, что падали на камень вместо хлеба.

Вокруг нее — готический печальный храм,
Арки, похожие на ребра мирозданья;
И кажется: вот-вот раскроется стена,
И выйдет Бог из золотого мерцанья.

Здесь красный бархат — будто кровь земли,
Что приняла на грудь и радость, и распятье;
Здесь каждая свеча — как маленький пророк,
Который говорит огнем, а не словами.

О, этот миг — он создан не для глаз,
Он создан для души, что помнит свои крылья;
Здесь даже тишина звучит, как медный звон,
И пепел прошлого становится ванилью.

Ангел стоит — хрупок, светел и силен,
В его ладонях спрятана дорога к раю;
Его крылья, как два белых лепестка,
Дрожат от слов, которых я не понимаю.

Он охраняет маленький земной ковчег:
Иконы, пламя, чашу, соль и зелень,
И этот странный образ женщины во мгле,
Где красота страшна, как первая метель.

Здесь нет случайного: ни тени, ни огня,
Ни взглядов, что пересекаются незримо;
Здесь каждый предмет — частица алтаря,
Где смертное становится неуязвимо.

Одна свеча — за тех, кто не пришел домой,
Другая — за любовь, которой не хватило;
А третья — за того, кто в самой темноте
Нашел в себе последнее светило.

И пламя тянется, как тонкая душа,
К вершинам, где кончаются тревоги;
И воск течет, как исповедь без слов,
Как белая река у Божьего порога.

И дева на стене — не ведьма и не святая,
Она — сама судьба в одежде полумрака;
Она хранит в глазах и яблоко греха,
И чистый снег архангельского знака.

Она — как музыка, которой нет названья,
Как сон, пришедший в час перед грозой;
В ней шепчет храм, в ней дышит древний ветер,
В ней ночь венчается с нетленной красотой.

И если долго всматриваться в этот свет,
То можно вдруг услышать сердце мира:
Оно стучит не громом, не войной,
А тихим трепетом свечного сапфира.

Здесь вера не просит доказательств у ума,
Здесь чудо не кричит, не требует признанья;
Оно стоит — в иконе, в чаше, в лепестке,
В неровном пламени земного покаянья.

И я склоняюсь перед этим алтарем,
Не зная, кто во мне сильнее — страх иль нежность;
Ведь красота, когда она сильнее слов,
Всегда похожа на святую неизбежность.

Пусть мир шумит за стенами, как бурный океан,
Пусть дни летят, как птицы в черном дыме,
Но здесь горит невидимый чертог,
Где вечность говорит с людьми простыми.

И пусть хранит крылатый белый страж
Твой дом, твою любовь, твои дороги;
Пусть каждый огонек в ночи твоей души
Станет звездой у Господа в ладони.

Пусть темная красавица с полотна
Напомнит: тайна тоже может быть святою;
Что даже тень, когда в нее вошел огонь,
Становится не мраком — глубиною.

И пусть иконы смотрят сквозь года,
Пусть ангел не устанет в белом свете,
Пусть в красном сердце маленького алтаря
Родится мир, прекраснейший на свете.