Чудом любовь не вернуть Тайны и недоговоренности

1. Церковь святителя Николая Чудотворца на Никольском кладбище Санкт-Петербурга; 2. Памятник Эмской слева у входа в эту церковь; 3. Мария Александровна Эмская (1881–1925); 4. Одна из более чем 400 её пластинок; 5. Дмитрий Анисимович Богемский (Беркович), её муж; 6. Богемский с новой молодой женой и сыном, 1925 г. (?)
***

Одно из любимейших мест в Санкт-Петербурге — Александро-Невская лавра. Часто туда захожу. Какая-то неосознанная сила туда ведёт; когда разберусь с ней, обязательно расскажу об уже осознанном. Сколько судеб с этим священным местом связано! Судеб, закончивших свой жизненный путь на одном из известных участков былой столицы — Монастырском острове.

Сегодня меня заинтересовал удивительно изящный памятник у входа в обитель православной веры — церкови Святителя Николая Чудотворца на Никольском кладбище, как надгробие популярной в начале XX века певицы Марии Александровны Эмской.

Первое, что пришло в голову: «Странная фамилия?» Также обратил внимание на год смерти — 1925. Подумал: «Седьмой год советской власти. В стране под руководством профессионального революционера Минея Израилевича Губельмана, главного организатора государственного разрушительного богоборчества, председателя Союза воинствующих безбожников, члена ЦК РКП(б), развёрнута масштабная кампания по закрытию храмов и преследованию духовенства.

В то же время около замечательного храма, построенного в своё время по инициативе и на деньги русского купца Николая Ивановича Русанова, устанавливают памятник певице? Куда смотрели безбожники? Странно также то, что на памятнике нет даты её рождения. Почему? Не знали, когда она родилась? Недоговорённость какая-то? Или в начале её жизни была какая-то тайна?»

Кстати, об упомянутом Русанове (1820–1882) — это один из многочисленных примеров, опровергающий гнилую теорию об отсутствии в России социальных лифтов. Николай Иванович, благодаря своим способностям, становится в «тюрьме народов» из малограмотного крестьянина Архангельской губернии потомственным дворянином Российской империи и успешным предпринимателем, и это как раз не удивительно, тому примеров немало.

Позже узнал из открытых источников, что памятник Эмской установлен Дмитрием Богемским (настоящая еврейская фамилия — Беркович), мужем Марии. Подумал: «Странно. Зачем ему было устанавливать такое недешёвое произведение искусства тогда, когда он уже был женат на другой молодой женщине и имел от неё ребёнка, в отличие от Марии, к тому же у него не было таких доходов, как до революции? Может, не он вовсе заказал и оплатил памятник? Загадка, а слова биографов Эмской: «он всё ещё её любил» вызывают только кривую улыбку.

Кстати, храм, у входа в который оставался стоять памятник Марии, был закрыт через семь лет на фоне богоборчества тогдашней советской власти и вновь освящён только в 1985 г. Многие могильные памятники на Никольском кладбище за это время были разрушены вандалами, а девушка с венком в левой руке и правой, опирающейся на крест, осталась стоять у превращённого в советский склад храма, словно охраняемая кем-то сверху. Чудно.

Как явствует из доступных источников, жизнь Марии (Эмской) до 17 лет покрыта завесой тайны. Странно, в начале XX века она была чрезвычайно популярна, тысячи пластинок с её голосом разошлись по всей России, а о её детстве и юности ничего не известно ни любопытствующей публике, ни газетчикам. И эта тайна сохранилась до наших дней. Нельзя было об этом периоде жизни певицы рассказывать? Если это так, то почему?

В 1898 году Марии исполнилось семнадцать лет, и она «вышла замуж» за двадцатилетнего студента Дмитрия Берковича. Так, по крайней мере, пишут их биографы. Настоящая девичья фамилия Марии со всей очевидностью нам и её биографам не известна. Попытаемся разобраться с её замужеством.

 Официальной церемонии бракосочетания в то время предшествовали несколько этапов: со священником прихода обсуждались возможности препятствий для брака, проводился так называемый «брачный обыск», собиралась и проверялась информация о женихе и невесте. Наконец осуществлялся церковный обряд и проводилась запись в метрической книге. В ней указывали: номер брака, дату, ФИО, место жительства, возраст, сословие, вероисповедание, порядковый номер брака, а также данные поручителей (свидетелей).

Как видите, официальная процедура была непростая, а соединиться желание у молодых людей было огромное и страстное. В то же время родители Берковича их брак, судя по всему, не приветствовали, так как карьера Дмитрия, будущего юриста или врача, студента Киевского университета, из-за этого брака летела в тартарары, а какая еврейская семья, пусть даже выкрестов, не мечтает, чтобы их сын стал настоящим преуспевающим юристом или известным врачом? Это было серьёзным препятствием для брака, и это препятствие следовало обойти.

Существовала возможность получить выпись из метрической книги какого-либо захудалого прихода за деньги. И чтобы ни у кого не возникло вопросов, «молодожены» в 1898 году, сразу после «венчания», уезжают в Москву, где можно довольно легко затеряться, а проверить подлинноть их брачного документа было затруднительно.

В Российской империи девушка 17 лет могла выйти замуж с согласия родителей или опекунов, однако при отсутствии такого согласия брак не признавался недействительным. В России законодательство не предусматривало права женщины сохранить девичью фамилию при браке — она была обязана принимать фамилию мужа, и, судя по всему, Мария становится Беркович и попадает в полную зависимость от мужа, несостоявшегося юриста Дмитрия.

Жена не могла самостоятельно решать, где ей жить, работать или получать образование. Для выезда требовалось разрешение мужа, а без паспорта женщина приравнивалась к несовершеннолетнему ребёнку.

Первые годы совместной жизни прошли в бедности и лишениях, но им был рай и в шалаше. Он предприимчив, энергичен, приземлён; она готова следовать за ним хоть на край света, опускаясь с облаков на землю ради него. Оба музыкальны: у Дмитрия убедительная, с четкими интонациями и артикуляцией речь; у неё высокий, мягкий, выразительный, завораживающий голос, проникающий в душу.

Благодаря Дмитрию они находят применение своим талантам в зарождающейся в России индустрии звукозаписи. Он выступает антрепренёром своей любимой Марии, готовой трудиться, не жалея себя. Её голос на пластинках распространяется по всей России. Не исключено, что в это время появляется артистический псевдоним Марии — Эмская. Распространять на пластинках фамилию Беркович было не столько неуместно, сколько опасно, чревато разоблачением подлога, на котором был основан их брак.

Дмитрий берётся за всё: становится мелодекламатором, пародистом, исполнителем куплетов своего сочинения, пишет сатирические стихи, фельетоны, рассказы на бытовые темы в юмористических журналах под разными псевдонимами. Активно работает в жанре куплета, сочиняет и записывает на пластинки юмористические скетчи, пародии и куплеты, в том числе дуэтом со своей женой Марией и куплетистками: Мироновой, Смирновой и Зориной.

На смену нищете и безызвестности приходят достаток, известность и признание любителей песенного искусства и пародийно-юмористического творчества. В своё время Дмитрий, тяготея к свободе самовыражения и независимости от общепринятых правил и норм (подтверждение — его сфабрикованный брак и разрыв с семьёй родителей), выбирает себе псевдоним Богемский, под которым он становится известен в начале XX века. Уловив зараждающуюся популярность первых пластинок и звукозаписи, с 1910 года теперь уже Богемский издаёт журнал «Граммофонный мир», в котором активно рекламировал свои записи и записи Марии.

Мария записывает на пластинки русские и цыганские романсы, народные песни, частушки, детские песенки, арии из оперетт и опер, в том числе и на итальянском, немецком и польском языках. Широта её репертуара и профессионализм исполнения удивляли, как пишут современники.

Помните старинный французский романс «Нищая» о превратностях судьбы некой известной певицы: «Она была мечта поэта, и слава ей венок плела». Невольно напрашивается аллегория: надгробный памятник Марии Эмской, она держит в руке венок. Но нередко всё заканчивается не так поэтично, особенно когда в семейную идиллию Марии вмешиваются внешние силы.

На фоне нарастающей пошлости жизни, способной разрушить всякие высокие чувства, подвергались эрозии и былые отношения единения Марии и Дмитрия. Последний на потребу публики то распевал с очередной куплетисткой фривольную песенку «Бум-чик-чик», подразумевая под этим звукоподражанием интимную связь легкого характера, то в дуэте «Маленькая и большой» двусмысленно оповещали: «У меня всё так велико (Богемский), у меня всё так мало» (Мирова). Имелось в виду: пока он молодой, у него большой, а у неё маленькая, а в старости это приобретёт обратный характер. На фоне этой пошлости всякая первозданная любовь стыдливо отходила в сторону, чтобы не видеть уродства и падения человеческих отношений, основанных только лишь на физической близости без духовного единения.

Хотя спустя 15 лет супружества Мария и Дмитрий ещё распевали дуэтом на пластинке драматическую сценку «Ночи безумные» 1913 г., но это были уже «цветы запоздалые», словно пытаясь вернуть былые чувства.

Ночи безумные, ночи бессонные,
Речи несвязные, взоры усталые…
Ночи, последним огнем озаренные,
Осени мертвой цветы запоздалые!

Пусть даже время рукой беспощадною
Мне указало, что было в вас ложного,
Всё же лечу я к вам памятью жадною,
В прошлом ответа ищу невозможного…

Мария, кроме записей песен на пластинках, успешно гастролировала по России и Европе, а Дмитрий находил утешение в обществе той богемы, в которой он не без удовольствия вращался.

С 1917 года жизнь Марии и Дмитрия коренным образом изменилась. Неразбериха. Невостребованность так называемой классово чуждой культуры. Стремление власти в общественном поле заменить буржуазную мораль коммунистической. Голод. Гражданская война. Разруха и, наконец, НЭП.

В 1920-е годы популярна идея о том, что любовь должна быть свободна от собственничества и буржуазных условностей и быть естественной, как утоление жажды. Теорию «стакана воды» в стране активно продвигала большевичка Александра Коллонтай, дочь царского генерала Домантовича, повторяя за героиней её юности Жорж Санд: «Любовь, как стакан воды, даётся тому, кто его просит».

Передовая молодежь и левая интеллигенция стремились разрушить традиционную «тюрьму семьи».
Этому способствовал также, напоминающий излюбленную большевиками коммуну, так называемый коммунальный быт, популярный в те годы.

Как пишут биографы о семье Богемского и Эмской, помимо уже переставшей быть тайной связи Дмитрия с Александрой Карновской, малоизвестной писательницей (членом Ленинградского общества драматических и музыкальных писателей), у Богемского «случился еще один роман: новая пассия поселилась в его квартире. Мария была ошеломлена поступком мужа, впрочем, недолго и тоже привела в дом своего любовника. Квартира превратилась в коммуналку: они жили вчетвером и все чего-то ждали — то ли возвращения старой жизни, то ли перемен в новой. Эмская долго не давала Богемскому развода, но, в конце концов, уступила настойчивости экс-супруга и ушла из его жизни...Певица умерла 4 мая 1925 года, ей не исполнилось ещё и 44 лет. Говорят, что она выглядела на все шестьдесят» (Александр Тихонов, «Граммофонная любовь Марии Эмской»).

Смотрю на памятник Марии и думаю о том, какие пути ведут молодых людей навстречу друг другу — мы не знаем, но то, что на их пересечении нередко вспыхивает страсть, — к гадалке не ходи. Страсть, затмевающая разум. После первых объятий возникает понимание: они единое целое и не могут жить друг без друга. Ей семнадцать, ему двадцать.

Благодаря взаимному влиянию и любви в них раскрываются все их таланты. Со временем это сильное чувство влечения друг к другу затухает под влиянием привыкания и исчезновения новизны в отношениях. К тому же, как ком, нарастают разного рода недопонимания, обиды и конфликты.

Близость, ранее приносившая блаженство и единение, начинает восприниматься как риск напряжения и возможность отторжения. Кроме того, по мере роста личностной самостоятельности нередко возникает смещение супружеских ролей. Например, один партнёр всё время заботился, а другой — принимал заботу; и с возникновением обратной ситуации или с обретением независимости «подчинённого» партнёра, в то время как другой с этим смириться не способен, прежняя страсть выгорает, оставляя в душе выжженное поле, где произрастают не цветы, а сорняки.

А чудом любовь уже не вернуть...

Из цикла «Прогулки по Петербургу.Александро-Невская лавра»