Дома пить можно!

Сколько помню себя, столько помню баб Маню.  Мне кажется ее  смолоду так  звали, почему - убейте, не знаю!
Баб Маня и баб Маня!

По крайней мере я вспоминаю себя девчонкой, тогда ей было чуть больше  сорока!
Жила баб Маня по соседству, на третьем этаже пятиэтажки-хрущобы. Мужа у нее сроду не было, но был сын, Петька. В детстве был он каким-то невразумительным: и внешне не заметный,  и во дворе особо с пацанами не бегал. Прошмыгнет со школы домой,  только его и видели.

Баб Маню зато всегда видели и слышали, была она в околотке заместо радио, как говорила наша другая соседка, тетя Валя. Знала всех  и про всех.

Работали все на одном заводе, городок небольшой, почитай, все знакомы, перероднились да переженились давно.
Народ в городок съехался после войны с окрестных деревень, как только построили  большой, по местным меркам, завод. Понагнали по распределению молодых специалистов: инженеров, техников, врачей, учителей. Но с годами уже и свои, местные, повыучились и заняли должности.

Директоры  завода, школ  были все из  пришлых. "Номенклатура!" - поднимали  местные палец вверх и принимали с почтением  новое начальство.

Баб Маня  девчонкой еще устроилась на завод, годы стояла за станком, но постепенно выбилась в люди и теперь работала в цеху старшим кладовщиком. Работа была не пыльная,  а потому баб Маня знала всё, на работе успевала оббежать  своих подружек и уточнить: гдей-то вчерась   Надька  шастала до полуночи и от кого теперь гордо носит фингал под глазом. Откуда дядя Коля притянул себе тёс на новую сараюшку и когда  будут колоть  свинью  у Генки с Веркой, надо бы на свеженину вроде как нечаянно заглянуть!

Когда Петька подрос, баб Маня и не заметила бы, кабы не стал он приходить домой "на бровях". Еще до армии пристрастился. Особо  это не беспокоило:  в армию заберут, там ума-то вставят, была уверена баб Маня. А вот как из армии вернулся Петька, тут баб Маня заволновалась: "Женить надо!  Пущай жена за им глядит да с работы поджидает!"

С невесткой повезло - и не рассказать! К соседям приехала племянница из далекой и глухой деревни. Закончила  школу и не захотела коровам хвосты крутить, как мать ее говорила, сбежала в город! Маленький городишко показался ей столицей, не иначе! А то?  В городе аж три школы, Анюта в своей деревне  в школу ездила за 8 километров, когда давал председатель колхоза лошадь. А то и пешком отмахивали туда и обратно, а что делать, если возница дядя Егор по старости порой  не мог лошаденку запрячь.

А гастроном? Это тебе не сельпо, куда хлеб привозили два раза в неделю! А универмаг? Да у них он был только в районном городе, доберись еще до него, почти 60 километров! А уж клуб, да отдельно  кинотеатр,  приводили ее в полный восторг!
Тетка отвела Анюту в отдел кадров и опять повезло ей нежданно-негаданно, не к станку поставили, взяли табельщицей! Молодая, грамотная, шустрая, пришлась Анютка ко двору.

Баб Маня  девку новую заприметила и давай шастать в табельную в день по три раза, приглядывалась к девке, слушала, что о ней говорят начальство и бабы, что рядом работали. Всем девка хороша, ну и ладно, что не красавица, чай и  Петька не прынц!

Улестила баб Маня Анютку, подружилась с ней, зазвала домой,  подарочками задарила. Петьке Анюта по нраву пришлась, сам-то он бы сроду к девке не подошел, шибко стеснительный был, а тут на тебе: за локоток и в ЗАГС веди, мать  уже все обговорила.

Анютка тоже не чинилась, жила у тетки на птичьих правах,  место в общежитии обещали да не раньше, чем через год. А тут тебе и муж, и двухкомнатная квартира, хоть и со свекровью. Анютка знала, что  смирится с баб Маней, уживется, лишь бы муж не сильно дрался, вот чего больше всего боялась Анюта. Как вспомнит:  в детстве среди ночи приходилось вскакивать, и, в  чем были, удирать по соседям, прятаться  от озверевшего от самогонки папаши.

Но вроде Петька спокойный, даже когда выпьет. Пошарашится по кухне и спать мешком падает, куда уж лучше?

Свадьбу сыграли не богатую, но и не хуже, чем у людей! Анютка с Петькой смотались  в ее деревню, испросили благословения у матери, отец был в запое, так и не понял, чего дочь приехала. Привезли с собой деревенских гостинцев: мать заколола двух гусей, утку, кур три штуки, вот тебе и мясо на свадьбу! Да яйца свеженькие, да мед, да варенья свежего, картошки. Еле приперли вдвоем с женихом.

Мать на свадьбу не поехала: скотину не на кого оставить, да и дети еще дома, Анютка-то старшая! Опять же отец не пойми чего натворить может, глаз да глаз на ним нужен. Слава Богу драться перестал, ослаб шибко, теперь жена его то поленом, то половником угоманивает, ежели орать начинает. Наутро молчит, потирает шишку на лбу или куда там придется удар, косится зло, а понимает: всё, ушла силушка, теперь терпи! Совсем плохой стал, похудел вдвое,  аппетит совсем пропал, отжился наверное!

Зажили  молодые неплохо. Анютка - полная хозяйка в дому! Баб Маня радехонька, что ни готовить, ни убираться-стираться не надо, невестка все сама успевает. Знай нахваливает Анютку, а та и рада стараться. И Петька на жену не нарадуется, всё-то она  молчит да улыбается; как он пьяный придет -  жена  ни слова! Молча поможет раздеться-разуться,  старается быстро покормить  и  спать утолкать, пока свекровка не пришла, да не увидела сынка своего. Вот уж  баб Маня  будет орать, поминая до седьмого  колена родственников Петькиного папаши. Вина за пьянку лежала только на нем.


Годы летят..... Анюта закончила  заочно техникум и  работала в техническом отделе завода. "Чистая работа" - так называла ее должность баб Маня,  то есть не в цеху среди грохота станков. Петька как был работягой, так и остался. Квартиру Петьке завод выделил, чай он этот, как его, величество рабочий класс!

Баб Маня ушла на пенсию.  Иришка,  внучка,  уже в шестой класс бегает. Если в доме начинали трястись стены и был слышен голос баб Мани, значит опять Петька пьяный. Орала баб Маня почти басом, при этом голос имел  какие-то пронзительные интонации, что можно было через этаж расслышать некоторые слова. Анюта говорила всегда тихим и тоненьким голоском, при этом слова растягивала, как будто пела.

Баб Маня приходила  в гости к сыну,  дома делать ей было нечего, угостится Анютиными разносолами и на улицу, на скамейку. Тут к ней сбегутся соседки, вот уж посудачат, обсудят всех,  да не по одному кругу! Анюта управится и тоже выйдет на скамейку, переживает, раз во-время не пришел муженек, значит квасит опять  и  мамаша устроит ему головомойку, это уж как пить дать.

Мужа Анюта выглядывает издалека, по походке определяет меру "наполнения".
-Ой, Петенька идет! - нежным голоском выпевает она, - по-о-олный!

Баб Маня делает стойку и еще издалека начинает орать: "Ах, ты же гад! Ах, ты и алкаш! Чтоб твоего папашу подняло и бросило, видали кого породил?"

Трагические тона  нарастают, баб Маня  в который раз кратко излагает историю своих отношений с Петькиным отцом, дает ему весьма нелицеприятную характеристику. Впрочем, вся округа давно знает каждое слово и  не особо реагирует на вопли.

Но  однажды  вдруг прорвало Петьку! Со слезами в пьяном  голосе он вдруг вступил в диалог с матерью: "Ты чего папашу ругаешь? Он меня видел только в пеленках! А кто мне с 12 лет подносил выпить, ты или отец?" Никогда мы не видели, чтобы баб Маня теряла дар речи, слова из нее вылетали пулеметными очередями раньше, чем она успевала подумать. А тут она открыла рот, вытаращила глаза и только руки беспомощно рисовали в воздухе не пойми что.

- Ах, ты ж гад? Это ты на мать хайло открыл? Я тебя чему учила, а? Я тебя с детства учила: надо -  выпей дома! Не шатайся с мужиками по шалманам да  кустам!  Приди домой, сядь за стол и пей, как человек!

Надо сказать, что все человечество баб Маня делила на три  группы: справные, пропитухи и больные.  Справные пили дома, в семье. Неважно, что порой допивались до чертиков и устраивали драки. Ежели это бывало не чаще, чем раз в месяц-два, и не до членовредительства, то    баб Маней считалось вполне нормальным, человек культурно отдыхал, да не подрассчитал силенки, с кем не  бывает?

Драчливых мужиков она звала "корявыми", и советовала их женам следить за количеством выпитого, а уж коли не уследили, то удирать из дома, пока хозяин  не  проспится.
- Перебрал человек, бывает, что же его теперь казнить? - оправдывала она хулигана.

 Пропитые - это те, кто напившись, не доходил до дома, валялся в канавах, в подъездах засыпал, не доползя до родной двери.

Все непьющие или малопьющие относились к категории больных. Баб Маня их жалела.

Слышала она, что есть здоровые, но не пьющие, это была четвертая группа, живых таких баб Маня не встречала в своей жизни, но четко знала, что это евреи!

Сына она воспитывала правильно, с детства приучала, что  пить надо дома!  Баб Маня точно знала, что в жизни без выпивки не прожить, а потому надо уметь делать это культурно!  По праздникам, а к ним безусловно относились дни аванса и получки, кроме всем известных советских  праздников, а также втихаря праздновавшихся Пасхи,  Рождества и почему-то Ильина дня,  баб Маня всегда варила  стЮдень, это слово обязательно подчеркивало букву"ю" тоненьким голосом, так  ей казалось аристократично.

На столе стоял красный винегрет, пеклись пирожки, размером с  туфель взрослого мужика. Тесто выходило всегда неудачным, но баб Маня не  заморачивалась. На ее взгляд пироги должны быть на праздничном столе -  и вот они есть! Всё делала она, как надо, и вот тебе на, сын упрекает, дескать,  она его и споила!

Скандал грозил превратиться в мировой катаклизм и тогда Анюта  кликнула  Иришку. Только она могла увести отца, когда он крайне редко напивался так, что мог и побуянить.

В момент сообразив, что ругаются не на шутку,  Иришка повисла на руке отца и заканючила: "Пап, а пап! Пойдем домой, пойдем!" Петька, в пылу выяснения отношений с матерью, было стряхнул дочку, но та испуганно заплакала,  он  вмиг протрезвел, схватил ее за руку и повел домой, извиняясь и вытирая слезы любимой дочушке.  Анюта обняла свекровку и принялась утешать разъяренную  этакой несправедливостью от сына: "Мам, да что ты  его слушаешь, да он же пьянехонек, пьяней вина!"

Баб Маня  еще чуток поорала,  потом замолчала, подумала и вдруг заревела.
Ну уж этого никто и никогда не видывал от баб Мани!  Утешали ее все, и невестка, и прибежавшая на трубные звуки рыданий Иришка, и соседки, наблюдавшие семейный скандал.   Любого мужика, что пытался вставить слово, уничтожали все бабы хором и единодушно: "Еще ты тут слово имеешь? Да все вы гады, только бы вам измываться над нами!"  Мужики удирали от бабьего гнева, не понимая что их так  взбесило.

Петька поняв, что разозлил мать, бегом нырнул в спальню и захрапел во всю ивановскую.

Анюта быстренько  собрала на стол, усадила свекровку, достала спрятанную бутылку вина. Налила себе, матери и они, чокнувшись, чинно утерев уголки рта, выпили по рюмке. По второй наливала уже баб Маня, зыркнув на полку с посудой, достала третью рюмку, налила в нее и поставила перед Иришкой: "Пусть выпьет! Дома  пить можно!"