Позывной-Вожак. Дмитрий Филиппов

В одном из интервью Захара Прилепина услышал имя поэта Дмитрия Филиппова. Стало интересно и я  обратился к стихам человека, находящегося на войне. И сразу почувствовал обаяние  бесспорного таланта.
Он пишет : «Мы вернемся живыми…» Пусть так и будет.

* * *

Ты мне пишешь, что выпал снег,
Бахромою укутав сосны…
Драгоценный мой человек!
Необъятный мой свет, мой космос!
А на улице!.. Вот бедлам!
И снежки, и замёрзшие слёзы.
По волшебным спешат делам
Захмелевшие дедморозы.
Ты мне пишешь, что каждую ночь
Просишь Бога явить нам милость,
Что взрослеет без папы дочь,
Что тебе наша свадьба снилась.
Пусть зима и метели пусть,
Пусть молитвенник в изголовье.
Отвечаю, что я вернусь.
Я живой! Из Донецка с любовью!


РАЗГОВОР С БРАТОМ

 

Как вкусно пахнет этот день:
Нева, шампанское, сирень.
Я жду, пока обнимет тень
Проспекты Ленинграда.
Мой отпуск улетает вспять,
И дней примерно через пять
Мне отправляться воевать.
Так надо, брат, так надо.
И я живой, навеселе,
А ты уже лежишь в земле.
В сырой земле, в кромешной мгле,
Где нет вина и хлеба.
Но смерть, конечно, не причём:
Ты станешь солнечным лучом,
Прозрачным ледяным ключом,
Бескрайним русским небом.
От Питера до Кременной
Весь этот мир по праву твой.
Ты назови свой позывной –
В раю тебя узнают.
И если в жизни ты грешил,
То Бог тебя давно простил.
И в рай разведку (я спросил)
Бесплатно пропускают.
Ты рос упрямым пацаном
(Спасибо матери с отцом),
И там, за Северским Донцом
Не вздрогнул, не заплакал.
Лежал спокойный, как вода.
И задрожали города.
И дочь приёмная тогда
Тебе сказала: «Папа…»
Пять дней летят, как пять минут,
А возвращаться – тяжкий труд.
Там пот и кровь, там люди мрут,
Там жизнь – дурная повесть.
Но, обернувшись вдруг назад,
Я вижу твой усталый взгляд.
Ты пригляди за мною, брат.
Бывай. Пошёл на поезд.


* * *

После работы хочется упасть,
Закрыть глаза, чтобы не видеть пасть
Свистящей смерти. Хочется пропасть, –
Желательно на несколько столетий.
Кидаешь в ноги грязный автомат,
Броню, одежду, каску… Всё подряд.
А заступивший суточный наряд
Сварганит чай, яичницу, котлеты.
Усевшись, будешь нехотя жевать,
Глазами точку в стенке прожигать,
Курить, пуская кольца, и молчать,
Не понимая следствий и причины.
Потом, смыв грязь, ты позвонишь домой,
Наврёшь, что у тебя был выходной…
Пока ты спишь, вернётся ангел твой
И снарядит пустые магазины.

ВОЙНА

 
Вчера мы размотали тот укреп,
Что выпил много крови и окреп,
Нажравшись смерти, ярости и боли.
А я хочу писать не о войне,
Быть вне общения орудий. Также вне
Молчания упавших в чистом поле.
Но за спиной истерзанный Донецк,
Он мне как брат погибший, как отец.
Стоит и курит в шаге от разрыва
Немецкой мины. А его глаза
Пытаются о чём-то мне сказать.
Прилёт… И смерть опять проходит мимо.
Война – дурная тема для стихов.
Снаряд и мина не прощают слов,
Произнесённых вдалеке от рая.
Чтобы её стихами отразить
И не соврать, и мир не исказить, –
Я вновь иду дорогой самурая.
А вдоль дороги – трупы, страх и грязь.
И то не пафос, тут прямая связь
Между душою, тьмой и чувством долга.
И я хочу писать не о войне.
Вот это всё кричит сейчас во мне,
Сидит неизвлекаемым осколком.

Но снова пуля чмокает сосну,
Я снова этой ночью не усну,
Разыскивая рифму по траншее.
И город за моей спиной не спит,
Он ждёт рассвета, курит и молчит.
И лес за промкой нежно розовеет.


ПОД АВДЕЕВКОЙ
 

«Мы умрём под Авдосом», – сказал мне на выходе смежник,
Поглядев немигающим взглядом и руку подав.
Будет солнце таким, как вошедший в столицу мятежник,
И на плечи нам лапы положит век-волкодав.
Позывные оставшихся в поле у Царской охоты
Утекают сквозь пальцы, но память хранит имена.
Я не сплю по ночам и часто курю отчего-то,
Я пока ещё жив. Я пока ещё жив. Я пока…
Как побитые птицы – идут, ковыляют по роте
Те, с кем раньше шутил, собирал нехитрый багаж.
Я и сам, как подранок, кричу, кувыркаюсь в полёте,
Я как дрон-камикадзе, пикирую к Царской охоте,
Чтоб на бреющем врезаться точно в немецкий блиндаж.
Нас не надо жалеть, у военных другие замашки.
Человек выживает не хлебом и страхом одним.
Мне всю жизнь будут сниться Туманы, Мосты, Чебурашка
И пропитанный смертью, горящий в огне Коксохим.
 
Пацаны из Москвы, Ленинграда, Донецка, Ростова
Навалились на стену всей мощью натруженных плеч,
Чтоб в осенней степи растворилась увядшая мова,
Чтоб в Авдеевке вновь зазвучала русская речь.
«Мы умрём под Авдосом, – сказал мне на выходе смежник. –
Или выживем. Тут как получится. Надо суметь».
Этой ночью мне снился убийственно белый подснежник
И буграми заросшая дикая дивная степь.