Мужчина, который жарил картошку

Она всегда была уверена, что с мужчинами нужно бороться.

Не со всеми, конечно. Только с теми, которые попадались ей.

Если мужчина был сильным — она подозревала в нём агрессора и мысленно уже закатывала рукава.

Если слабым — презирала.

Если слишком уверенным — считала самодовольным.

Если неуверенным — тем более.

С женщинами было примерно то же самое, только сложнее.

Она долго не замечала, что во всех этих мужчинах и женщинах почему-то всё время встречает одного и того же человека.

Его.

Он жил где-то внутри неё и страшно ей не нравился.

Она считала его нереализованным, трусливым, зависимым от чужого мнения и вообще каким-то подозрительно мягким для мужчины.

Он, в свою очередь, не очень любил её.

Слишком уж она была шумная.

Слишком непредсказуемая.

Могла утром решить, что жизнь прекрасна, а через десять минут расплакаться от вида птицы в синем небе.

Могла совершенно серьёзно попросить отвезти её на вершину соснового холма, где крутились огромные электрические ветряки, а потом три часа ходить по лесу и собирать шишки.

И самое ужасное — она была способна от этого стать счастливой.

Он такого счастья не понимал.

Он вообще давно разучился плакать.

С четырнадцати лет.

Тогда он похоронил мать и решил, что теперь надо быть мужчиной.

Мужчинам, как ему казалось, полагалось держаться.

Не плакать.

Не сомневаться.

Не показывать, что страшно.

И желательно заранее знать, кто прав, кто виноват, кто свой, кто чужой и кому можно доверять.

Так было спокойнее.

А она всё это терпеть не могла.

Однажды они так сильно поссорились, что она сказала:

— Ты просто трус.

Он ответил:

— А ты не умеешь любить.

Она замолчала.

Он тоже.

Они сидели друг напротив друга и впервые не знали, что сказать.

А потом произошло совершенно странное.

Он вышел во двор, сорвал с куста фундук, расколол его зубами, очистил ядрышко и молча положил ей в рот.

Она машинально подумала, что зубы ему ещё пригодятся.

Поэтому фундук приняла с благодарностью.

И ничего не сказала.

Это был первый день их перемирия.

Через некоторое время она попросила его отвезти её на тот самый сосновый холм.

Он повёз.

Они шли по лесу, собирали шишки, смотрели на синее небо.

Высоко-высоко над ними парила птица.

Она остановилась.

И вдруг заплакала.

Он посмотрел на неё с искренним удивлением.

— Разве так легко плакать?

Она пожала плечами.

— Особенно от счастья.

Он задумался.

Потом сказал:

— Я с четырнадцати лет не плакал.

Она посмотрела на него и почему-то не стала жалеть.

Просто улыбнулась.

Тогда он сказал:

— Я рождён для того, чтобы исполнять твои желания.

И это было сказано совершенно серьёзно.

Хотя желания у неё были довольно странные.

Например, однажды утром она захотела, чтобы он приготовил завтрак.

Он встал, включил Вивальди и начал чистить картошку.

Потом стал танцевать.

Потом делать греческий салат.

Потом жарить картошку, продолжая танцевать.

Когда всё было готово, он отставил сковороду, сделал несколько шагов назад и поклонился воображаемой публике так, как будто только что закончил выступление в Большом театре.

Она аплодировала ему с восторгом самой преданной поклонницы.

Он выпрямился и спел:

— У моря, у синего моря, с тобою я рядом, с тобою…

И она подумала, что, пожалуй, именно таким и должен быть мужчина.

Не тот, который всё время что-то доказывает.

А тот, который может приготовить вкуснейшую картошку, станцевать под Вивальди и после этого ещё спеть у моря.

Потом она стала замечать за собой странные вещи.

Ей больше не хотелось всё время себя торопить.

Она могла долго лежать утром в постели и смотреть на солнечный прямоугольник на стене.

Ей хотелось быть ленивой, как ленивец.

И мягкой, как томная кошка, растянувшаяся в летний день в прохладе дерева.

Когда-то она считала это ужасным недостатком.

Теперь ей казалось, что кошка, возможно, знает о жизни больше некоторых людей.

Она стала позволять себе ничего не делать.

Иногда даже несколько часов.

Мир не разрушался.

Солнце продолжало вставать.

Чайник продолжал кипеть.

А жизнь, как выяснилось, совершенно не интересовалась её достижениями.

Однажды её внутренний мужчина сказал:

— Я хочу уехать в Германию.

Она посмотрела на него.

— Надолго?

— Не знаю.

— Навсегда?

— Не знаю.

— Вернёшься?

Он пожал плечами.

И впервые это «не знаю» её не испугало.

Он просто хотел поехать.

Посмотреть, что там.

Пожить.

Погулять по другим улицам.

Попробовать другую жизнь.

Не подписывая с ней никаких договоров.

Она проводила его до двери.

А потом пошла на кухню.

Заварила себе очень вкусный турецкий кофе.

Взяла на руки маленького котёнка, у которого только недавно открылись глаза.

Котёнок посмотрел на неё так, будто тоже ничего не понимал про Германию, возвращения и навсегда.

Она улыбнулась.

Кофе пах замечательно.

Котёнок пах молоком.

За окном шумели деревья.

Где-то далеко крутился огромный ветряк.

И вдруг ей стало интересно, сколько вообще существует вкусов у жизни.

Кофе был один.

Море — другой.

Шишки — третий.

Картошка под Вивальди — совершенно отдельный.

А котёнок был вообще неизвестно какой.

Она засмеялась.

И тогда впервые поняла, чего он боялся все эти годы.

Разнообразия.

Выбора.

Того, что жизнь нельзя разложить по двум аккуратным полкам.

Правильно.

Неправильно.

Свой.

Чужой.

Сильный.

Слабый.

Можно было выбрать Германию.

Можно было остаться.

Можно было плакать.

Можно было не плакать.

Можно было жарить картошку.

Можно было ничего не жарить.

Можно было любить.

И, оказывается, даже этого было достаточно.

Она посмотрела туда, где только что стоял он.

И тихо сказала:

— Как долго я тебя искала…

Она помолчала.

Потом добавила:

— Как долго…

Котёнок сонно моргнул.

А жизнь за окном продолжала происходить.

Самая разная.

Непредсказуемая.

И почему-то очень вкусная.