Балет, балет балет?..

Я люблю  балет. Люблю Н. Цискаридзе, уже как телеведущего, люблю его субботние эфиры «Сегодня вечером». Как и он я люблю несравненную приму нашего балета, нашу национальную гордость – Майю Плисецкую, которой он посвятил уже две передачи. Одна другой краше. Не берусь даже анализировать, ибо показаны несомненно лучшие моменты ее творчества, приглашены лучшие  эксперты… и просто – любящие ее люди, с которыми она соприкасалась в жизни.
  Все эфиры так насыщены, что иные едва помещаются во временные рамки передачи. Взять хотя бы передачу, посвященную романсу. Вы не только насладитесь прекрасным исполнением ваших любимых романсов, но откроете для себя новые и неожиданные пласты этого жанра. Разговор о романсах явно надо было разложить на два эфира. Чтобы «продлить очарованье» ..
О последней, июльской с. г.,  передаче, посвященной творчеству Майи Плисецкой, стоит сказать особо. Она оказалась еще более интересной, насыщенной новыми фактами. Об этом телеэфире можно было бы сказать одно: блестящий. Но есть  одно «но», которое и вынудило меня сесть за эту статью.
Повторюсь – прекрасный эфир, но перед каждым выходом на рекламу и даже чаще, ведущий  припевом повторял, что в передаче мы говорим о гениальной (несравненной, неповторимой, незабываемой и т.д.) Майе Плисецкой. И было такое ощущение, что он с кем-то невидимо дискутирует, кому-то доказывает, что это именно так. Причем, и видео материал и комментарии гостей, близко знавших приму, построены в духе этого тезиса: от демонстрации (безспорной!) ее профессиональной исключительности до демонстрации всемерного уничижения и самобичевания- сначала себя (!), а затем и каждого из именитых гостей. По примеру ведущего (т.е. Н. Цискаридзе). Но от кого и от чего он ее защищает?

****
Не думала, что  буду продолжать писать о Плисецкой. В два приема я  писала о ней после ее кончины. Но  настрой ведущего побудил меня все-таки взять в руки перо. Да зачем же так настойчиво утверждать  то, что и так безспорно?
Начнем от печки. Недавно наш известный богослов А. И Осипов сказал, что дело церкви- заниматься проповедью  нравственного начала, а не политикой. Показывать во всей красе нравственный идеал. По аналогии очень хочется сказать (напомнить), что русское искусство в лучших своих проявлениях провозглашало именно нравственный идеал. «Чистого» (свободного от нравственного содержания) Искусства не бывает.   Иначе говоря, нас должна пленять не только техника танца, в чем Плисецкая – вне конкуренции, но идея, содержание. Причем, последнее (в русском искусстве) способно нивелировать издержки первого.
Первую статью  по ее кончине я писала – вся в сомнениях: имею ли я право, не только славословить, но в критических интонациях касаться этого земного божества? Кто я и кто она… Мои сомнения усугублялись воспоминаниями о ее самокритичности. В  последних своих интервью она  говорила о том, что «если бы заново», она была бы не так резка и категорична в отношениях с окружающими. И вообще многое поменяла бы в своем поведении. Цискаридзе рыцарски  отметает и этот самокритичный порыв, указывая на людей, которых  наша прима отличала  и принимала за своих.  И соответственно была с ними и мила и хороша. Мол, отношение ее к людям было весьма избирательным, и скорее некой самозащитой, нежеланием «утираться» после злобных выпадов. Да и  как можно было иначе выжить в этом «гадюшнике»!? С  одной стороны, все-таки -БОЛЬШО-ОЙ, с другой стороны…

Итак, самокритичность крупным планом. Но ведь это же -  почти покаяние, что только возвышает нашу приму.  Однако вспомним еще одно библейское. «В чем застану, в том сужу,  -говорит Господь. А застал он ее  в гордом непрощении всего и вся. Причем, продуманном, где-то мстительном (ну если для развеяния их (с Р. Щедриным)  праха, был заранее выбран «наде -жный»  человек…). А потому, все ее разговоры о том, что она «если заново» переменилось бы, остались словами. Последней возможностью она не воспользовалась.

Далее… От примы такого уровня как Плисецкая, что ставило бы её в один ряд с другими «первыми» в цвете русской культуры, мы в праве ожидать  большего, некоторой идейной высоты.
Иные скажут: «Э… куда вас занесло! Да кто же мог себе это позволить в советское время!»  Верно, никто. Почти никто. Тем не менее, какое-то идейное содержание все-таки в ее творчестве осталось обозначенным … Свято место пусто не бывает… Так что же это за высота? А высота эта –  скорее отрицательного свойства.. Или мягче – т.к. это все-таки Плисецкая, - – протестная высота. Да, конечно, это образ испанской девы, то есть девы особого поведения Эту роль, за которую она так сражалась, Плисецкая сама считала вершиной своего творчества. Ролью, соответствующей ее натуре. Для рядовой балерины это было бы простительно, но не для Плисецкой! «Идейная высота», которой от нее  никто не требовал, проявилась стихийно, как свойство натуры. Увы.

А что же тем временем в мире?
Интересное, а если и не совпадение, то промысел: памятный субботний эфир Цискаридзе, посвященный творчеству Плисецкой, проходил как  раз в то время когда в Москве  шли гастроли Петербургского  Академического театра балета Бориса Эйфмана. Кто хоть немного знаком с творчеством этого балетмейстера, поймет меня. Это совершенно иной космос. Несопоставимые явления. Их даже нельзя поставить в один ряд. М. б. поэтому так подчеркнуто возвышенно Цискаридзе говорил о Плисецкой? Сравнение в голове мелькнуло мгновенно и стихийно: и неповторимая  Плисецкая, и ее верный паж Цискаридзе, и  этот эфир, и автор этих строк, да и все мы… – это  «старая, любимая патриархальная Москва» рядом с влетевшим в нее столичным, блистательным, аристократическим  Петербургом . В этом свете творчество Плисецкой это– блистательный, но увы  уходящий век.
 
Плисецкая – дитя своего времени. Можно конечно бесконечно вслед за Цискаридзе повторять: гениальная, несравненная… Но куда вы денете Эйфмана?

В нынешнем году я впервые увидела балет Бориса Эйфмана. Если Цискаридзе  упражнялся в определениях: неповторимая, несравненная … то здесь работает ругой ряд определений из разряда позитивного, восторженного шока: удивительно, поразительно ошеломительно… Или: как это в программке: авторская хореография. Что, и такое бывает?  Попав в театр, лицезрея первые па, вы тут же отключаетесь ото всего,  вас забирает… Вы не отдаете себе отчета, что именно… Но такого вы еще не видели. Вы в плену – и в театре, и по дороге домой и дома.                .               
               
Потом вы начинаете читать об Эйфмане все, смотреть ролики, видео. Некоторые балеты… В чем же секрет? Подготовка танцовщиков такова, что о «солисте» или солистках нет и речи. Каждый в «массовке» самозабвенен, а потому – всегда Соло. И явно другая подготовка, постановка… Другой тренинг… Фигуры танцовщиков – другие. Они не то что «еще более гибки и худы» (хотя это тоже есть).   На что это похоже? Возьмите солиста или солистку нашего классического балета в количестве 20… ( что-то вроде 20 Майй Плисецких , - да простит меня Цискаридзе !) – в массовке, когда каждая каждая - соло. И вы в полной мере ощущаете концентрацию таланта Все они как будто изначально «иначе воспитаны»;  в других  залах, с другими педагогами, навыкли другим ритмам…  задействованы только определенные  струны души… танца.
 
А как  вам  вот этот пассаж?… Предельная, сумашедшая стремительность танца, которая перемежается леными длиннотами. И тут вы видите такую гибкость, показывающую нам эти длинноты, которые возможны только в музыке или в живописи, на что наше тело, косное по своей природе, просто  не способно. В балете Эйфмана это возможно: тела его танцовщиков совершают это почти противоестественное, или наоборот сверхестественное: вторят изгибам  души. На порыве гнутся «не в ту» сторону, «случайно»  оказываются в шпагате …и снова самозабвенно   завихряются в  танце. Послушные только музыке. И вы наконец можете – выдохнуть. Балет?

А оживающая скульптура Родена? Если бы танцовщики не шевельнулись, вы бы ничтоже сумняшеся поверили – это скульптура. Но вот начинается медленное движение, скульптура плавно и «естественно» оживает, преобразуется в еще один роденовский шедевр. Вот снова  на пьедестале, застыли,   чтобы мы  успели его рассмотреть.  Потом танцовщики растворяются  еще в одном рукотворном…И вы не можете оторвать взгляд. Вы не хотите в чтобы этот пассаж кончался.

Конечно, статьей не скажешь о балете Б. Эйфмана.  Но вот эта закладочка  в театральную программку – просто необходима: все творчество Бориса Эйфмана  пронизано (навеяно) красотами Петербурга. Скажут: тривиально! Нет, не тривиально, именно в творчестве Эйфмана это не тривиально. Атланты, нимфы, сатиры и пр. застыли не в камне… они застыли в танце, в ожидании того, кто оживит их, и танец как вечное движение продолжится. И увидел это именно Эйфман.

В одном интервью мэтр сказал, что Петербург  при первой же встрече пленил его, и что в другом городе  он не смог бы сделать того, что сделал здесь. А  он поставил  более 40 балетов. Большей частью это классика: Л. Толстой, Ф. Достоевский, А. Чехов.
 Это к вопросу об идейных высотах творчества. Эйфман питает силы в вечном, в классике. Назовем хотя бы некоторые балеты мастера: во-первых, конечно «Преступление и наказание». Это уже третий роман Достоевского, переведенный на язык танца. После «Идиота» и «Братьев Карамазовых». «Роден – ее вечный идол», «Погружение в мир Мольера», «Анна Каренина», «Чайка», «Эффект Пигмалиона» и так далее, и так далее.
«Я обращаюсь   к литературным шедеврам, не столько в поисках сюжетной канвы, говорит Борис Эйхман, -сколько в стремлении обогатить постановку философскими идеями, причем теми, что не лежат на поверхности текста, а обнаруживаются при глубоком погружении в суть произведения».

Разумеется, балет Эйфмана – это явление, явление нашей жизни. Как определить этот балет?  Психологический, философский… В программке написано:  авторский.  Да,  личностные  интонации чувствуются, но тут же они становятся и вашими тоже. Определения найти почти невозможно. Поэтому Н. Михалков, стоя рядом с юбиляром, в отсутствие подходящих слов сказал просто: это гений.
Это тот случай, когда пленен, заворожен любой, случайно попавший в этот зал, неофит, который ни разу не посмотрел на часы, в ожидании антракта.