Папа

                Папа


Трудно писать про собственного отца, когда надо рассказать не просто какой-то случай, а рассказать - "Человека".
И особенно трудно, если делаешь это не для себя — он у меня и так живёт в душе, — а для своих детей, которые никогда его не видели и только иногда слышали отдельные истории.
Наверное, правильно будет начать с самого главного — с того, чем я сам охарактеризовал бы своего отца.
Многие знают это выражение, но мало кто действительно живёт по этому правилу. Сказано и записано оно было ещё римским императором и философом Марком Аврелием в его «Размышлениях»:
«Не живи так, будто тебе предстоит ещё десять тысяч лет жизни. Уже близок час. Пока живёшь, пока есть возможность, старайся стать хорошим».
Мой папа не старался.
Он был.
И для него это было абсолютно естественно.
Он помогал всем и везде — по первому зову.
Я специально это вспоминаю ещё и потому, что за всё время моей жизни дома с родителями, пока я не уехал учиться, я не помню ни одного серьёзного скандала между ними.
Наверное, они были. Жизнь ведь не всегда была лёгкой. Но, по всей видимости, они были настолько незначительными, что не оставили следа в моей памяти.
И говорю я это не случайно.
Единственные моменты, когда мама ругалась на папу, были связаны с его невероятной готовностью помогать другим.
Папа приходил с работы — в те времена мужчины обычно ходили на работу в костюме и галстуке — и почти сразу мог свернуть к соседям: починить кран, электричество или ещё что-нибудь, о чём его просили наши многочисленные соседи во дворе.
И папа впрягался в работу, совершенно забывая о своей одежде.
А одежда, как вы понимаете, от этого страдала.
Только тут моя бедная мама, увидев испачканный или испорченный костюм, рубашку и всё остальное, начинала его ругать:
— Ну почему ты не пришёл сначала переодеться?
Папа обнимал её, извинялся и обещал, что это последний раз и что в следующий раз он обязательно переоденется.
Так было не один раз.
Но это всё, что помнит моя память о ссорах между ними.
Он был невероятно добрым.
И это неудивительно, если помнить, что его мамой была моя бабушка Рачик.
Но если для неё доброта была велением Божьим, то папа был человеком неверующим. Правда, мы с ним никогда не говорили об этом.
Просто бабушка посеяла в нём столько зёрен доброты, что со временем он превратился в какой-то густой Добрый лес, в котором попавшие туда путники чувствовали себя спокойно и защищённо.
Были ещё две причины, по которым мама иногда ругала отца: сигареты и его «приходы из гостей».
Когда мы ходили в гости — а на Кавказе это было и остаётся явлением довольно частым, — папу, как правило, выбирали тамадой.
Он умел говорить.
Ну а тамада — это ещё и человек, который следит, чтобы у гостей было налито, чтобы гости пили и чтобы сам он первым показывал пример.
Но, будучи тамадой, говоря и «запивая» свои речи, папа совершенно забывал о еде.
И вот после возвращения домой из гостей, где стол обычно ломился от яств, он обращался к маме:
— Оленька, дай мне что-нибудь покушать.
Это было смешно.
Бедная мама не могла оставить своего любимого Карушу голодным. И вот когда мы уже даже смотреть не могли на еду, папа спокойно ел сыр, хлеб и всё, что мама успевала дать ему на скорую руку.
И, конечно, в гостях или дома папа всегда пел.
Его всегда просили.
И стоило ему начать — атмосфера сразу менялась.
В Тбилиси у многих в квартире было пианино. И всегда кто-нибудь худо-бедно играл, чтобы подыграть папе.
Но когда это происходило у нас и за пианино садилась моя тётя Люлик, папина родная сестра, всё менялось.
Тётя Люлик была профессиональным концертмейстером и работала в консерватории.
К ней часто приходили ученики из консерватории, и тогда весь наш двор наполнялся звуками арий. Многие соседи после таких репетиций уже могли бы сами сдавать экзамен.
Так вот, когда тётя садилась за пианино, а папа стоял рядом, начиналось настоящее представление.
То они пели вместе, то тётя играла, а он пел.
В оперу можно было не ходить.
Это были настоящие праздники.
И как ни странно, хотя они иногда заканчивались поздно, я не помню, чтобы у нас когда-нибудь из-за этого возникали проблемы с соседями.
И слава Богу, когда гости уходили, у папы обычно было что покушать.
Папину работу, которую я помню, — это радиозавод, где он руководил бюро.
Я помню это ещё и потому, что на заводе был бассейн, куда папа меня записал. Я ходил туда раз в неделю учиться плавать.
Не знаю, ходил ли я с удовольствием на само плавание. Я не очень любил наматывать эти сотни метров, которые заставлял проплывать тренер.
Но после плавания папа часто водил меня есть хачапури по-аджарски.
Вот это я хорошо помню.
Я их обожал — это яичко с сыром, плавающее в этой маленькой съедобной шлюпке.
Просто объедение.
И ведь дома такого никто не делал.
Помню, как однажды папа, придя с работы, сказал, что их посылают на учёбу.
Это было время, когда в СССР начали срочно обучать специалистов патентоведению.
Именно тогда я узнал, как Зингер запатентовал иглу для швейной машины.
И ещё одну почти анекдотическую историю — будто СССР, разработавший катер на подводных крыльях, запатентовал оптимальный угол атаки. А Голландия после этого запатентовала все остальные углы — от нуля до девяноста градусов, кроме нашего.
Звучит как анекдот.
Но диплом папа получил настоящий.
Кажется, параллельно с работой он два года ходил на учёбу.
Мы все гордились — это был его третий диплом.
Но меня это не удивляло.
Папа был очень любознательным. Можно сказать — во всём.
Он очень любил историю.
Я уже не говорю о том, как он разбирал трансформаторы, телевизор, выпрямители — всё и вся.
И во всём разбирался.
Всё умел.
И казалось — всё любил.
Даже шахматы.
Я у него ни разу не смог выиграть.
И даже чтобы мне было хоть немного интереснее, он часто отдавал мне в начале партии фигуру, чтобы уравновесить силы.
Он нас очень любил.
И чуть баловал.
Ну, про сестру я вообще не говорю — с ней был другой случай.
Но за всё моё детство он наказал меня только один раз. Тот, который я запомнил.
Я плохо ответил соседу. Не помню ни что было, ни за что именно, но, видимо, я сказал что-то, что соседу не понравилось. И тот уже потом рассказал об этом отцу.
Папа был очень недоволен.
Я долго стоял в углу.
Но за что — совсем не помню.
По всей видимости, мне это не казалось чем-то уж совсем плохим.
Но папа был другого мнения.
Это единственный случай наказания, который я помню.
Зато много-много раз я помню события, которые обожал.
Как правило, в девять часов вечера мы с сестрёнкой ложились спать.
И это как раз было время, когда по телевизору начинались фильмы.
Но если папа считал, что культурная составляющая фильма была достаточно высокой, чтобы сделать исключение, он разрешал мне остаться смотреть.
Я помню, как мы лежали вместе.
И хорошо помню две передачи.
Одна — итальянский фильм, где два великих итальянца оперы — Верди и Пуччини — будто бы конкурировали на сцене своими операми.
И вторая — «Гамлет» в исполнении Смоктуновского.
Я и сейчас помню, как при появлении призрака прижался к отцу.
И как он, почувствовав это, нежно обнял меня, словно говоря без слов:
Ты не один.
Можно рассказать сотни разных сцен, связанных с папой.
Как он ладил линзу на нашем первом телевизоре.
Как из-за скачков напряжения сооружал цепочки выпрямителей.
Как устанавливал печку на зиму.
И ещё множество технических деталей.
Но я особенно хорошо помню один совсем простой момент.
Однажды я заболел. А я почти не болел в детстве.
Я лежал на кровати.
Папа пришёл после работы, сел возле меня и просто сидел рядом.
Я совершенно не помню, сколько это продолжалось.
Но помню, как он сидел рядом и как всем телом чувствовал его присутствие.
Странно, но других случаев, когда я помню его присутствие в спальне, у меня нет.
Только этот.
Я уже говорил, что когда приходили гости, на Кавказе это всегда был праздник живота.
Надо сказать правду — обеды папа не готовил.
Но мясо, а особенно рыба, — это было за папой.
В то время на рынке совершенно спокойно можно было купить осетрину.
Папа любил её готовить.
А мы любили её есть.
Мы — это сестрёнка, я и, конечно, папа.
Не знаю почему, но мама с рыбой не дружила.
Она её вообще не ела.
Ни рыбу, ни икру.
И вот об икре надо сказать отдельно.
Однажды папу отправили в командировку в Волгоград.
У мамы там были какие-то дальние родственники, которые переехали туда с Северного Кавказа, где она родилась.
И вот они на пару дней съездили в Волгоград и привезли оттуда трёхлитровую банку икры. Родственники мамы помогли им с этим «подарком».
Мы были дома.
Мама сделала мне хороший бутерброд с икрой.
Объедение.
Но, видно, Посейдон был зол на людей, поймавших осетра.
Только наказание почему-то обрушилось на мою голову.
Точнее — на мой живот и на все органы, соединявшие этот живот со ртом.
Со мной происходило невероятное.
Меня крутило так, как никогда в жизни.
Хотя подобное со мной случилось ещё один раз — но уже по совершенно другому поводу, на корабле, который попал в шторм.
Но об этом позже.
Так вот, после этого мама больше и слышать не хотела об этой икре.
На следующий день папа вынес банку с икрой во двор, где посреди двора было место, где часто собирались соседи.
Что тут началось!
Кто-то побежал за пивом, кто-то за вином.
Пир стоял горой.
Все пили за маму и за моё здоровье.
Три литра икры.
Никто не заболел.
Никто — кроме меня.
Такова судьба.
Надеюсь, родители не заплатили за неё слишком дорого.
Всё-таки с деньгами у нас никогда не было особенно хорошо.
Я даже помню, когда Иринка была в больнице, папа впервые взял работу на дом.
Не по своей специальности.
Но он был на все руки мастер — настоящий инженер Смит, только не на Таинственном острове, а у нас дома.
У папы был друг — дядя Хачик.
У него было обувное ателье.
И папа взял у него работу на дом.
Это называлось «заготовка».
Из кожи вырезались формы, они склеивались, пробивались, а потом уже в ателье из них делали обувь.
Я помню, как мы все вместе что-то делали.
Даже я пытался помогать.
Мне доверяли мазать клей.
Так папа пытался заработать немного больше, чтобы мама и я могли ездить к сестрёнке в Крым.
А уже потом, через годы, папа иногда сам шил нам модельную обувь.
Я помню, как карандашом он обводил вокруг моей стопы.
И потом у меня появлялись туфли, которых не было ни у кого.
Он делал их и для мамы, и для сестрёнки.
Это была наша праздничная обувь.
Так вот, что касается Крыма.
Кроме того первого раза, когда мы впервые увидели сестрёнку и все в палате кричали: «Мама! Папа!», отец поехал в Крым только ещё один раз.
С мамой мы были там раз десять.
Во второй раз мы были с друзьями.
И они решили на корабле посетить Одессу.
Тогда корабль показался мне огромным.
Сегодня я понимаю, что это было совсем небольшое судно — каких-то двадцать-тридцать метров длиной.
И мы попали в шторм.
Это было что-то невероятное.
Тошнило всех.
Даже капитана корабля.
Я просто лежал на полу и не мог встать.
И только моему папе не было плохо.
Он помогал всем на корабле.
Моя сестрёнка унаследовала от него эти гены.
Не я.
Да, думаю, папа не знал, когда влез на дерево напротив роддома, где мама родила меня 11 августа, — в подарок папе на его день рождения 12 августа, — что это буду не я, а моя сестра, которая окажется на него гораздо больше похожа.
Единственная возможность увидеть меня, по словам мамы, была именно через это дерево.
А мама стояла со мной у окна.
Бедный папа.
Он не прожил долго.
Заболев раком лёгких, он много курил.
В Тбилиси болезнь долго не могли правильно определить.
Когда мы повезли его в Москву и ему сделали операцию, у нас появилась надежда.
Но она быстро исчезла.
Светлая память нашему папе.
Он прожил жизнь так, как будто уже знал простую истину:
Пока жив — сделай доброе дело.
А может быть, ещё точнее:
«Сделай доброе дело — и брось его в воду».
Не жди благодарности.
Просто сделай.


Сын.