Волнистый попугай

Белые кеды с характерным хлюпанием приземляются на неровный мокрый асфальт. Неторопливо выхожу из машины, прихватив с пассажирского рабочую папку. Волосы тут же мокнут, дождь неряшливыми струями стекает по ветровке, кеды перестают быть белыми. Я потираю висок и морщусь. Октябрь.
Хлопнув дверью «Лады», жму кнопку на брелоке. Лужи вокруг несколько раз ярко вспыхивают оранжевым и двор снова погружается в вечерний мрак. На всякий случай всматриваюсь в табличку на торце пятиэтажки. То, что надо. По крайней мере, если я правильно расслышал дежурного.

Заворачиваю за угол дома — ну, точно. Мерцающий синий маяк на другом конце двора рассеивает последние мои сомнения. Устремляюсь к этому тревожному свету. Боковым зрением цепляю узор из окон брежневки. В одних горит теплый оранжевый свет, в других — прохладный, мигающий от телевизора, а в третьих — не горит ничего. От третьих — всегда неуютно. Все равно, что среди вереницы живых блестящих глаз встретить безжизненные пустые глазницы. А я кое-чего знаю о пустых глазницах… Впрочем, теперь это всего-навсего рутина.

— Вечер добрый! Вы из управления? — совсем юный парень в форме сержанта тут же пожимает мне руку.
— Добрый. Да, сегодня буду только я, — демонстрирую ему разворот удостоверения. Кажется, это было совсем не обязательно, но этот жест стал для меня совершенно рефлекторным.
— Я вас провожу!

Направляюсь за ним в подъезд, попутно здороваясь с его коллегами. Один из них все это время любезно держал домофонную дверь открытой. Пока поднимаемся, спешно набираю СМС: «Уже на месте. Еще раз прости». Почти моментально на экране высвечивается: «Все в порядке, я тебя жду. Но с тебя бургеры!» Мое лицо расплывается в дурацкой улыбке. Держится она, правда, недолго.
— Сюда, — сержант открывает дверь одной из квартир на третьем этаже. Тут же раздается нечеловеческий вой. Он вырывается из квартиры и эхом разносится по этажам. Мое сердце сжимается: я предполагал, что так будет — но до последнего надеялся, что обойдется.

Резко выдохнув, переступаю порог квартиры вслед за сержантом. Небольшая прихожая сразу ведет в зал. Там, на диване, я вижу скорбную, изредка подрагивающую фигуру. Я не сразу различаю в ней двух рыдающих, сцепившихся воедино женщин.
— Здравствуйте. Мои соболезнования.
Одна из женщин на мгновение смолкает и поворачивается, чтобы кивнуть в ответ. Встречаюсь с ней взглядом: в заплаканных глазах жизни меньше, чем у любого покойника. По лицу видно, что она и так была не молода, но сегодня у нее в считанные часы отобрали еще пару десятков лет.

Она снова утыкается в женщину рядом, и снова принимается плакать. Та, вторая, обхватывает ее крепче и судорожно гладит по сгорбившейся спине. Что им мои соболезнования: ни меня, ни сержанта, ни даже собственной квартиры — ничего для них сейчас не существует.

Сержант ведет меня дальше — в ту самую комнату, где все произошло.
— Собственно, вот… Его сестра думала, что еще не поздно и перерезала ремень… — он ненадолго замолкает, —гхм, я же вам тут пока не нужен?
— Да, подождите меня внизу, — отвечаю даже не оборачиваясь. Я уже увлеченно рассматриваю комнату и попутно достаю из папки протокол осмотра места происшествия.

Позади со скрипом закрылась дверь. Теперь я — единственный живой в этой комнате. Мне двадцать два, но я давно уже воспринимаю трупы не более, чем декорациями. Любое место преступления я научился описывать так: стул, стол… труп… шкаф, торшер. Легкий налет цинизма — особенность профессии, оберегающая рассудок.

— Я люблю маму и Вер-ру! Я люблю маму и Вер-ру! — звонкий, почти потусторонний голос нарушает тишину так резко, что я нервно вздрагиваю. Следом за ним слышу шелест крыльев и наконец замечаю в углу небольшую клетку, в которой прыгает небольшой зеленый попугай. Я почти ничего не знаю о попугаях, но, кажется, такие зовутся волнистыми.

— Я люблю маму и Вер-ру! Люблю маму и Вер-ру! — он все не унимается. А мне никак не удается сосредоточиться. Птица выкрикивает слова достаточно четко, но в то же время — так неестественно! Это скверно, но мне нужно делать свою работу. Обстановку в комнате я уже зафиксировал — пора заняться трупом.

На повешенных — вроде этого, когда заранее известно, что будет «отказной» материал — судмедэксперты выезжают неохотно. Особенно в одиннадцатом часу вечера. Впрочем, описывать для протокола трупы после асфиксии — дело нехитрое. У мужчины передо мной налицо все признаки — как по учебнику. Вот отекшее лицо, а вот ярко выраженная странгуляционная борозда на шее. Борозда косая и широкая — тут даже без объяснений родственников было бы очевидно, что он решил повеситься на ремне.

— Не хочу быть обуз-зой! Не обуз-за! Я не обуз-за! — попугай выдает новый монолог ровно тогда, когда я вывожу слово «странгуляционная». Почему-то на всю жизнь запомнил это слово, когда услышал на втором курсе. Но каждый раз пишу его медленно, боясь ошибиться.
Поднимаю глаза на клетку. Попугай неспокойно вышагивает по жердочке взад-вперед, все повторяя: «Не обуз-за». Я уже привык к его присутствию в эфире, поэтому понимающе киваю и возвращаюсь к протоколу.
Дописав последний абзац, еще раз окидываю комнату взглядом и направляюсь к выходу.

— Прощай, др-руг! Др-руг! Др-руг! — птица выкрикивает, задыхается и, расправив крылья, с металлическим звоном ударяется о стенки клетки. Это он, конечно, не мне. Это даже не его слова — и от этого в груди у меня начинает колоть.

Я возвращаюсь в зал. Фигура на диване немного осела и теперь лишь изредка всхлипывает в два голоса.
— Кто собственник квартиры?
Ко мне поворачивается женщина, с которой я встретился взглядом ранее. Протягиваю ей протокол и объясняю, что нужно написать. Дрожащей рукой она выводит на бумаге свои кривоватые закорючки и после протягивает протокол и ручку обратно.
— Спасибо.
— Знаете, Пете было так плохо последние недели. Очень, очень плохо. Эти постоянные приступы… — она всхлипывает, смотрит сквозь меня и глаза ее переливаются как две тонкие стекляшки, — А Верочка сегодня пришла раньше… и… и… — Тут стекляшки не выдерживают и она резко обхватывает лицо ладонями. Из-под них снова слышится глухой нестерпимый плач.
— Простите… — едва слышно вырывается у нее и она снова оказывается на диване, вцепившись, по-видимому, в ту самую Верочку.
— Мне действительно очень жаль, — чувствую я себя ужасно неловко, потому что ощущаю эту боль гораздо глубже. Но я не нахожу нужных слов, чтобы передать это и выразить сострадание менее топорно.

Вернувшись на лестничную площадку, я оставляю очередное горе за тяжелой железной дверью. Мне пора ехать реабилитироваться за сорванное свидание, так что уже через час я буду спокойно уплетать сочный бургер.

Я давно привык к трупам: видел их в самых разных формах и мое сердце больше не вздрагивает при виде мертвеца. Но я так и не смог привыкнуть к той невыносимой боли, которая накрывает при этом живых.