Мираж

Горев, Горев, Горев, Горев, м-да…, Горев. А у нее очень светлые глаза. Очень-очень источают свет. Так-то. А у него нарочито раскованный вид - зацепить? Отгородиться? Захотеть себе такого? "А я милого узнаю по походке…". А у нее строгая, иногда резкая линия скул: она безумна своей, очерченной гранью. А он скрывается, прячется под файном - ей это видно или кажется, потому что приняла за своего. У него больше одиночества, а у нее выжжена слабость. Самостоятельностью. Верою в свои силы. И основой сомнения под ними - есть, что укрепить… Если он поддастся ей - она уйдет. А если наоборот - она уйдет. Так-то. А может и не так. Просто, пользуясь случаем, разрешите передать привет вам, не рыцари, не до конца джентльмены, не дотягивающие мужчины… Спасибо вам за несоответствие. Оно выталкивает таких, как она. Горев, Горев, Горев, Горев, м-да… У них был почти ребенок и никто из них не знал об этом. Значит не надо, значит не надо, плакать не надо, в наших бродячих братствах рыбачьих - пьют, а не плачут. Ветер Японского моря выдул кусочек ее души. Было прямое выпадание. Она при мне баюкала рваную ранку. Эй, жизнь!! Заживает.
Может, хватит? Пора остановить прямую линию. Эй, жизнь, ты помнишь, что однотонное "пи-иии…" и прямая линия электрокардиограммы – это смерть? Помнишь ли ты это, жизнь? Швырни с горы, взметни в альфа-центаврУ. Пора, хоть и зима. А с ним что? А поиграй с ним, жизнь! Пусть ему присниться залитый двести шестнадцатый. А там большой праздничный торт (??? - а право автора как же?). И сесть в лужу и мазать друг друга тортом. Сидеть как свиньи и хохотать. За окном - Черный Мам на батуте. А потом пусть пойдет он бродить на набережную, а Яша подарит ему букет из шашлыка и шампурами он будет метать в далеких яхтсменов. Но не попадет. А что, сон должен быть безумным.
Их можно представить в "Ностальжи" на прудах. Но только в туалете, на обтянутых шелком стенах они напишут: "здесь были Ося и Киса…". Помадой, которую сопрут у соседки по сортиру. А могу ли я представить ее у него на коленях? Вряд ли – скорее наоборот. Хотя тоже не получается.
Что-то все сдерживает, а сдержанность обрекает. А вид получается, как если положить сигарету на пластмассу. Был и нету.
Когда они умрут, то все-все увидят и, может, выберут себе "на дальше" непрожитый путь. А может, опомнятся прямо сейчас. Горев, ты уверен, что хочешь меня потерять? – скажет она ему. Эй, Горев, я легко уйду, ты знаешь это (я дома, одна, украшу Японское море желтыми розами, сама напою чаек шампанским, одна). Эй, Горев, некогда мне, скажи - ты боишься или не хочешь, скажи мне правду, Горев. Я не ввернусь в обыденность - не умею, не хочу! Бери эту сказку или откажись от нее! - скажет она ему. Когда-нибудь, она ему все это скажет. И, может, снова станет баюкать при мне рваную ранку. Эге-гей, Горев! А вот я вижу другой мираж: он в темном легком костюме с улыбкой для фотоаппарата держит ее под руку. А она в длинном небесно-голубом платье, и макияж, а шарф цвета слоновой кости и он вьется, и почему-то босая. Смотрит строго, не из себя, а сверху. Позади горы и снова море.
Странно, но я вижу, как вьется шарф.