Фасад 2. Счастье с любимым

Психологический любовный роман.


Глава 1. 

Запах свежей грунтовки, обойного клея и сосновой стружки уже стал привычным фоном их новой жизни. Ремонт в квартире продвигался быстро, почти споро — Вадим вкладывал в него какую-то отчаянную, молчаливую энергию, словно пытался заново пересобрать эти четыре стены, смыть прошлую сырость и нищету, перекрыть их запахом новой, сытой жизни.

Ольга тихо приоткрыла входную дверь, поставив на пол тяжелый пакет с продуктами из супермаркета.

Шестой месяц беременности уже отчетливо заявлял о себе. Живот заметно округлился, изменилась походка — она стала более плавным, осторожным шагом женщины, носящей внутри себя хрупкую тайну. Ольга сняла плащ, на секунду задержав ладонь на животе, как делала теперь всегда, когда оставалась одна. Ребёнок толкался. Живой, настоящий, растущий с каждым днём... след той самой швейцарской ночи, которую она поклялась выжечь из своей памяти.

В квартире было тихо. Не слышно было шума дрели или плеска воды.

Ольга прошла по коридору, мягко ступая по новому светлому ламинату, и остановилась в дверях их обновленной гостиной.

Вадим сидел за письменным столом спиной к ней. На нем были простые серые домашние брюки и слегка затасканная, но чистая футболка. Он не слышал, как она вошла. Все его внимание было приковано к экрану старенького ноутбука, стоящего перед ним.

Ольга чуть подалась вперед и замерла. Сердце внутри пропустило тяжелый, болезненный удар.

На экране в высоком разрешении была открыта фотография. Настоящая, профессиональная съемка с того самого благотворительного гала-вечера в Люцерне.

На снимке Ольга стояла рядом с Матвеем Власовым. На ней было то самое роскошное малахитово-зеленое вечернее платье с открытой спиной, которое Матвей купил для нее в дорогом бутике. Изумрудная ткань идеально подчеркивала фарфоровую белизну кожи, гибкий стан, длинную, точеную шею и прическу. Но главное было не в платье.

Главным был ее взгляд.

Она смотрела на Власова, держащего её под локоть, с такой неосознанной, дикой, покорной нежностью и восхищением, какого Вадим не видел в её глазах за все годы их брака. На фото она не играла роль. Она дышала им. Она была счастлива.

Ольга смотрела, как Вадим медленно, почти ритуально поднимает руку к экрану. Его огрубевший, в ссадинах от строительных инструментов палец осторожно, не касаясь стекла, провел по контуру её лица на фотографии. Потом — по линии её обнаженного плеча. По рукаву смокинга Власова.

Он разглядывал этот снимок не с яростью. В его взгляде не было той пьяной, кровавой ревности, которой она так боялась в первые дни после возвращения. Это было нечто куда более страшное — тихая, глубокая, выжигающая изнутри тоска человека, который смотрит на шедевр в музее, понимая, что эта вещь никогда, ни при каких обстоятельствах не принадлежала и не будет принадлежать ему.

Вадим тяжело, со свистом выдохнул через нос. Этот вздох прозвучал в пустой комнате как хруст ломающегося сухого сучка.

— Красивая... — тихо, почти беззвучно прошептал он сам себе, не поворачивая головы. — Господи, до чего же ты там красивая, Оль...

Ольга вздрогнула. Она поняла, что он давно засек её присутствие — по тени, по тихому шуршанию одежды, по самому воздуху, который изменился с её приходом.

— Вадим... — с трудом выдавила она из себя сухое имя. Голос пресекся.

Вадим не спеша опустил крышку ноутбука. Раздался тихий щелчок, и яркий свет швейцарского бала погас, погрузив комнату в серые, обыденные сумерки осеннего вечера.

Муж медленно повернулся на стуле. Его лицо казалось осунувшимся, под глазами залегли темные тени от бессонных ночей, но взгляд был абсолютно трезвым. Хищная, лукавая уверенность, с которой он встретил ее в первые недели, сменилась странной, прозрачной ясностью.

— Пришла? — спросил он тихо, окинув ее взглядом от лица до выпирающего под свитером живота. — Тяжелое принесла? Я же просил тебя не таскать сумки.

— Нет, там немного... Только фрукты и молоко, — Ольга сделала шаг в комнату, чувствуя, как между ними снова натягивается прозрачная, звонкая струна. — Ты... откуда у тебя это фото? Власов прислал отчет о мероприятии?

— Неважно, — Вадим поднялся со стула. Потянулся, скрестив пальцы, так что хрустнули суставы. — Интернет — штука большая. На официальном сайте их фонда выложили фотоотчет. "Господин Власов с супругой". Я вчера полночи его разглядывал. Наверное, штук пятьдесят снимков скачал.

Ольга застыла, не зная, куда деть руки. По привычке она обняла себя за плечи, словно пытаясь защититься от невидимого холода.

— Вадик, мы же договорились... Всё прошло. Всё закончилось. Контракт закрыт, деньги у нас, ремонт делаем... Зачем ты опять копаешься в этом?

Вадим молчал долго. Он подошел к окну, за которым зажигались редкие желтые огни фонарей спального района. За окном проехал дребезжащий трамвай, заставив слегка задребезжать стекла в рамах.

— Прошло? — переспросил он, не оборачиваясь. Голос его был ровным, без единой эмоциональной вспышки, и от этого становилось еще страшнее. — Оль... Ты кого обмануть пытаешься? Меня? Или себя?

Он резко развернулся. Его взгляд въелся в её лицо.

— Я ведь наблюдал за тобой эти три месяца. Каждую минуту. Я видел, как ты просыпаешься по ночам и думаешь, что я сплю. Я видел, как ты смотришь в окно, когда идет дождь. Ты ведь здесь только телом, Оля. Твой живот... твое тело здесь, на моей кровати, в моей квартире. А ты сама — там. В том чертовом отеле. С ним.

— Это неправда! — выкрикнула Ольга, почувствовав, как к горлу подступает горячий, жгучий ком. — Я с тобой! Я вернулась! Я стараюсь, я делаю всё, чтобы у нас...

— Ты не стараешься, Оля, — перебил ее Вадим, сделав медленный шаг навстречу. — Ты отбываешь номер. Ты играешь роль хорошей жены, потому что тебе стыдно. Потому что ты думаешь, что предала меня, а я, такой святой благодетель, простил тебя и принял с чужим дитяти. Ты отрабатываешь вину.

Он остановился прямо перед ней. Ольга почувствовала запах его пота, сигарет и строительной пыли — запах её настоящей, будничной жизни.

— Но я не хочу, чтобы ты со мной отрабатывала, — прошептал Вадим, и в его голосе впервые прорезалась глубокая, рваная трещина. — Я не хочу видеть, как ты угасаешь. Я видел тебя на том фото, Оль. Ты там горела. Ты смотрела на него так, будто он — бог. А на меня ты смотришь как на сиделку. Как на человека, который просто оказался рядом, когда сказка кончилась.



*** *** ***





Ольга стояла, не шевелясь, боялась сделать даже вдох. Слова Вадима падали в тишину комнаты с тяжелым, глухим стуком, разрушая ту хрупкую иллюзию безопасности, которую она так тщательно выстраивала последние три месяца.

— Вадим, перестань... — прошептала она, и её ладонь сама собой сильнее прижалась к животу, будто защищая малыша от этого страшного, обнажающего всю душу разговора. — Зачем ты это говоришь? Мы ведь всё начали сначала. Ты бросил пить, ты делаешь ремонт, мы ждём ребёнка...

— Чьего ребёнка, Оля? — тихо, без вызова, но с невыносимой тоской спросил Вадим.

Он опустил взгляд на её округлившийся живот. В его глазах мелькнуло то самое глубокое, темное выражение, в котором мешались боль отчуждения и странная, почти мистическая покорность.

— Я ведь сразу всё понял. В тот день, когда ты стояла в ванной с этим тестом... Я видел твои глаза. Ты смотрела на две полоски не с радостью и даже не с обычным испугом. Ты смотрела на них так, словно в твоих руках был приговор. И в этом приговоре было его имя.

Вадим сделал паузу. Он медленно подошел к столу, снова опираясь сухими ладонями о его край, и посмотрел на закрытый ноутбук.

— Я пытался, Оль. Честно пытался убедить себя, что смогу. Думал: проглочу. Стерплю. Заберу тебя с его деньгами, с его ребёнком, перекрою всё своей заботой, починю эту чертову квартиру, перекрашу стены... Я думал, что если я буду идеальным, если дам тебе покой, ты забудешь его. Что твой страх пройдет, и ты снова станешь той Олей, которая когда-то провожала меня на смену и встречала с ужином.

Он тяжело вздохнул, и этот длинный, рваный выдох вырвался из самой глубины его груди.

— Но ты не ставишь меня на то место, где был он. Я вижу, как ты вздрагиваешь, когда я касаюсь тебя ночью. Ты терпишь. Ты принимаешь мою ласку как долг. Ведь с твоего возвращения мы ни разу не были в постели как муж и жена! Как плату за то, что я не выгнал тебя, не устроил скандал, не опозорил перед соседями и родней. Ты со мной из благодарности и из страха перед одиночеством.

— Это не так... — слезы наконец прорвали плотину, и первая горячая капля покатилась по бледной щеке Ольги. — Я люблю тебя, Вадик. Ты мой муж.

— Ты любишь того Вадима, каким я был до всего этого, — качнул головой муж. Его голосу не хватало прежней грубости, он прозвучал неожиданно мягко, и от этой мягкости у Ольги сжималось сердце. — Или любишь мой покой. Но ты не горячо, не безумно, не так, как женщина любит мужчину. А его... его ты боготворишь. Даже сейчас, когда он выбросил тебя из своей жизни, отправил билет и откупился конвертом с картами. Ты всё равно хранишь его внутри. Не только в животе, Оль. В своей голове.

Вадим развернулся к ней. В его взгляде не было ярости — лишь бесконечная, выжженная дотла усталость человека, который долго боролся с невидимым врагом и наконец признал свое поражение.

— Я не смогу жить в доме, где моя жена каждый день тихо умирает от тоски по другому. Я не хочу быть твоим тюремщиком, Оля. Не хочу видеть, как ты гаснешь рядом со мной, превращаясь в тень. Тебе с ним... с его образом, с его миром — лучше. Там ты была живой. Настоящей.

Он сделал глубокий вдох, зафиксировал на ней свой долгий, прощальный взгляд и тихо, отчеканивая каждое слово, произнес:

— Я отпускаю тебя.

Воздух в комнате словно застыл. Ольга замерла, уставившись на него ошеломленными, полными слез глазами.

— Что?.. — едва слышно сорвалось с её губ.

— Забирай деньги, — продолжил Вадим, и его голос больше не дрожал, в нем появилась странная, строгая твердость. — Забирай всё, что он тебе выплатил. Покупай себе жилье, уезжай в другой город, устраивайся... Наводи порядок в своей жизни. Я не буду подавать на алименты, не буду предъявлять прав на этого ребенка, хотя по закону он будет записан на меня. Я дам тебе развод без единого упрека и без единого скандала.

— Вадим, ты сумасшедший? Куда я пойду?! — Ольга сделала шаг к нему, словно ища опору, но он мягко, вежливо отступил на полшага назад, увеличивая между ними дистанцию. — Я беременна! Кому я нужна на шестом месяце?! Власову? Да он даже не знает про ребёнка! Ему не нужна семья, я для него была просто... просто временным фасадом! Он в Америке, у него своя жизнь!

Вадим посмотрел на неё с тихой, едва заметной, печальной улыбкой.

— Если он не знает — значит, узнает. А если не захочет знать... ты всё равно справишься. У тебя есть его деньги, ты сильная. Но оставаться здесь, со мной, только потому, что тебе некуда больше приткнуться — это преступление. И против тебя, и против меня. Я слишком сильно любил тебя, Оль... и, наверное, всё еще люблю. Именно поэтому я не хочу смотреть, как ты каждый день медленно сходишь с ума в моих объятиях.

Он повернулся, подошел к вешалке, снял свою рабочую куртку и накинул её на плечи.

— Я уйду на пару дней к Семену Игнатьевичу. Поживу у него в гараже или перекантуюсь на смене. Соберись с мыслями. Подумай. Не спеши. Но решения своего я не изменю. Твой "фасад" рухнул, Оля. Пора переходить к настоящей жизни.

Он прошёл мимо неё к выходу. Дверь тихо щелкнула, закрывшись за его спиной, и Ольга осталась в полутьме отремонтированной, сияющей чистотой, но совершенно пустой квартиры один на один со своими слезами и мерным, тихим толчком внутри своего живота.





Глава 2



Нью-йоркский ослепительный полдень прорезал панорамные стекла пентхауса на верхнем этаже небоскреба в Манхэттене. Внизу, за гигантскими прозрачными панелями, гудел и кипел бесконечный людской поток, но сюда, на сто пятидесятый метр над землей, долетал лишь глухой, едва различимый уличный гул, похожий на шум далекого океанского прибоя.

Матвей Власов сидел за массивным столом из темного ореха. Перед ним стояла чашка остывшего эспрессо и три экрана, на которых мелькали биржевые котировки, графики инвестиционных рисков и юридические заключения по американской сделке. Сделка прошла безупречно. Миллионный контракт был подписан, швейцарский «фасад» сработал с хирургической точностью, совет директоров был полностью удовлетворен безупречной репутацией девелопера и его «молодой, утонченной супруги».

Для Матвея этот этап уже давно был закрыт. Перевернутая страница. Он умел отсекать прошлое, как хирург отсекает ненужную ткань. Оплата переведена, бонусы выплачены, карточки отправлены в сухом, идеально запечатанном конверте на подушке люцернского отеля. Никаких хвостов. Никаких эмоций. Чистый, эстетичный бизнес.

Глухой, вежливый зуммер селектора нарушил тишину кабинета.

— Матвей Сергеевич, к вам посетительница, — раздался спокойный голос секретаря-американки. — У нее нет записи, но она отказывается уходить. Утверждает, что дело не терпит отлагательств и касается вашего швейцарского проекта.

Власов на секунду замер. Его пальцы, привычно перебирающие тяжелую ручку, остановились. В груди проскользнуло неясное, едва уловимое ощущение дискомфорта — редкое чувство для человека, привыкшего полностью контролировать каждый квадратный сантиметр своей реальности.

— Кто она? — сухо спросил он.

— Она не назвала фамилию. Сказала только: «Передайте ему, что Ольга вернулась из Люцерна».

Матвей медленно опустил ручку на стол. На его безупречно гладком лбу пролегла едва заметная складка. Ольга? Здесь, в Нью-Йорке? Без предупреждения, без звонка, спустя почти семь месяцев после той ночи? Это выходило за рамки любого регламента. Власов почувствовал, как внутри поднимается холодное, контролируемое раздражение. Качественный инструмент, который он так щедро оплатил, вдруг начал проявлять незапланированную, хаотичную инициативу.

— Пусть войдет, — коротко бросил он в микрофон.

Дверь из матового стекла бесшумно отехала в сторону.

Ольга шагнула через порог.

Матвей поднялся из-за стола, готовясь произнести привычную, вежливо-холодную фразу, которая быстро расставит все границы и напомнит о пунктах закрытого соглашения. Но слова застряли у него в горле.

Она изменилась. Это была не та растерянная, робкая девушка из серого провинциального городка, которую он нанимал на роль молчаливой декорации. И не та страстная, безумная женщина, которая кусала его плечи в тонкостенном номере с видом на Цюрихское озеро.

На ней был простой, качественный бежевый тренч, распахнутый настежь. Под тренчем — мягкий трикотажный свитер молочного цвета, который больше не мог и не пытался скрыть главное.

Седьмой месяц.

Ее округлившийся, отчетливый живот был виден настолько явно, что вся строгая, геометрическая эстетика кабинета Власова мгновенно рухнула, словно карточный домик. Ольга стояла в центре его стерильного, стеклянного мира — живая, несущая внутри себя новую жизнь, с побледневшим лицом, но абсолютно прямым, недетским взглядом.

Ее серые глаза сейчас казались двумя раскаленными углями на фарфоровом лице. В них не было прежней покорности. В них горела тяжелая, пройденная через огонь и унижение правда.

Матвей застыл за своим ореховым столом. Человек, привыкший просчитывать валютные колебания на пять лет вперед, сейчас смотрел на этот округлый живот под мягким свитером с таким видом, будто перед ним разверзлась бездна. Его идеальный, выверенный «проект» дал не просто сбой — он превратился в живую, неконтролируемую катастрофу.

— Ольга... — его голос прозвучал ниже обычного, теряя привычную бархатистую уверенность. — Что это значит?

— Здравствуй, Матвей, — тихо сказала она. Голос ее не дрогнул. Она не стала переминаться с ноги на ногу, не принялась виновато поправлять волосы. — Это значит то, что ты видишь.

Власов медленно обошел стол. Каждым своим шагом он пытался вернуть привычное чувство превосходства, но пространство вокруг Ольги словно уплотнилось, отталкивая его холодный прагматизм.

— Если это попытка шантажа или требования дополнительных выплат... — начал он, нащупывая привычные рельсы корпоративной защиты. — Мои юристы составят дополнительное соглашение. Я выплатил всю сумму по контракту и даже сверх того...

— Заткнись, Власов, — очень тихо, но с такой ледяной силой произнесла Ольга, что Матвей осекся на полуслове.

Она сделала шаг к нему. За окнами проплывал далекий нью-йоркский туман, а между ними натянулась струна, готовая лопнуть в любой момент.

— Заткнись и послушай меня, — повторила она, глядя ему прямо в глаза. — Я прилетела сюда не за твоими деньгами. У меня есть твои карты. У меня есть деньги, которые ты бросил мне на подушку, как грязной проститутке, закрывая свой чертов контракт. Я пришла не просить. Я пришла сказать тебе, что твой идеальный фасад дал трещину, которую ты уже никогда не замажешь деньгами.

Матвей молчал. Внутри него шел тяжелый, невидимый сдвиг. Впервые за много лет он не знал, какую роль ему сыграть. Покупателя? Холодного девелопера? Или мужчины, чье семя прямо сейчас пульсирует под этим молочным свитером?

— Вадим ушел от меня, — продолжить Ольга, и в ее голосе прорезалась жгучая, сухая боль. — Мой муж... человек, которого мы с тобой растоптали своими пятью тысячами евро и швейцарскими ресторанами. Он посмотрел на мои фотографии из Люцерна, посмотрел на этот живот и отпустил меня. Он оказался сильнее и честнее нас обоих. Он не стал играть в твой «фасад».

Ольга опустила ладонь на живот — медленно, защищающим, святым жестом, от которого у Матвея где-то под дыхом сжался тугой, болезненный узел.

— Это твой ребёнок, Матвей. Сроки, дни, тот рассвет перед твоим бегством в Нью-Йорк... Всё сходится до минуты. Я не прошу тебя жениться на мне. Я знаю, что ты не способен любить ничего, кроме своих графиков и активов. Но я не позволю тебе сделать вид, что этого человека не существует. Ты привык покупать людей. Но его... его ты не купишь.





Глава 3.



Глухой тихий щелчок дверного замка прозвучал как выстрел в упор.

Ольга осталась одна. В квартире царила звенящая, мертвая тишина, пропитанная запахом свежей грунтовки и сосновой стружки. Вся эта идеальная чистота, выкрашенные Вадимом стены, новенький ламинат — всё это вдруг показалось ей не уютным гнездом, а стерильным склепом, в котором только что похоронили их брак.

Ольга сползла по гладкой поверхности стены прямо на пол.

Она сидела на холодном ламинате, обхватив руками колени и упершись лбом в согнутые ноги. Слёзы текли молча, без всхлипов, обжигая щеки и капая на трикотажный свитер. Внутри неё, прямо под сердцем, ребёнок сделал отчетливый, мягкий толчок, будто откликаясь на эту страшную, разрывающую душу тишину.

В этот момент в её голове рушились последние подпорки. Всю свою жизнь Ольга думала, что главный враг счастья — это нищета, отсутствие денег, убогий быт и серые будни. Власов дал ей всё, о чём она когда-то смела фантазировать в своих самых дерзких девичьих снах: ослепительный Люцерн, шелк малахитового платья, дорогие рестораны, уважительные взгляды официантов и дикую, выжигающую дотла страсть. Он подарил ей красивую, идеальную картинку.

Но Вадим... Вадим дал ей душу.

Он отдал ей свою мужскую гордость. Он растоптал собственное «я», проглотил унижение, вычистил квартиру до блеска и готов был растить чужого ребёнка, лишь бы защитить её от боли. И именно это всепрощение оказалось невыносимым. Вадим не стал кричать или бить посуду. Он просто посмотрел на неё глазами человека, у которого вырвали сердце, и тихо отступил, признав своё поражение перед призраком богатого девелопера.

Трагедия заключалась в том, что Власов купил ее тело и её фантазии, но разрушил её жизнь. Он использовал её как качественную, эстетичную декорацию для своей миллионной сделки, бросил конверт с картами на остывшую простыню и улетел за океан, оставив ее разбираться с пепелищем. Он даже не догадывался, что его «идеальный проект» оставил внутри неё живой след, который сжег дотла её семью.

Ребёнок под сердцем стал главной точкой невозврата.

Ольга поднялась с пола. В её глазах больше не было слез — их выжгла острая, ледяная ярость. Ярость не на Вадима и даже не на себя, а на Матвея Власова. На этого самодовольного, сытого девелопера, который привык менять чужие судьбы щелчком пальцев и чек-буком, уверенный, что за всё в этом мире можно откупиться бонусом на банковской карте.

«Ты не спрячешься за своими миллионами, — думала она, сжимая кулаки так, что ногти въедались в ладони. — Ты не сделаешь вид, что нас не было. Ты посмотришь мне в глаза. Ты увидишь, что ты сделал с моей жизнью».

Ей овладела одна единственная, всепоглощающая идея — найти Власова и высказать ему всю правду. Разбить его стерильный, холодный мир. Заставить его прочувствовать хотя бы каплю той боли, которую он посеял в её доме. Это была не просьба о помощи и не попытка выпросить алименты. Это была жажда мести — мести раненой, обманутой женщины, у которой отняли всё.

На следующее же утро Ольга действовала как в тумане, но с поразительной, хладнокровной четкостью.

Она сняла в банке практически все деньги с тех самых карт, что Матвей оставил ей в Люцерне. Свои «гонорары». Свою «плату за безупречную работу». Эти деньги теперь жгли её руки, но именно они стали её оружием. Через свои старые контакты в фирме-посреднике, которая устраивала её «командировку», Ольга, потратив немалую сумму и сыграв на личных связях, выяснила текущее местонахождение Власова. Нью-Йорк. Манхэттен. Адрес его нового офиса, где он закрывал очередную грандиозную инвестиционную сделку.

Оформление срочной визы, перелёт через океан, бесконечные часы в иллюминаторе над темным атлантическим пространством — всё прошло как в затяжном, лихорадочном сне. Живот уже давил, спина ныла от усталости, но Ольга не замечала физической боли. Внутри неё горел один единственный факел — желание встать перед Матвеем и сбросить с него этот чертов «фасад».

И вот она стояла в его манхэттенском пентхаусе.

Она высказала ему всё. Она увидела его шок, его растерянность, то, как рушилась его привычная уверенность, когда он смотрел на её округлившийся живот под бежевым тренчем. Она швырнула ему в лицо правду о Вадиме, о разрушенном браке, о его трусливом бегстве из Люцерна. Она пришла сюда как месть, как живое наказание за его цинизм.

Но когда первые эмоции улеглись, а в кабинете повисла тяжелая, звенящая тишина, Ольга посмотрела на Матвея — на его растерянные, потемневшие глаза, на то, как он бессознательно тянулся к ней рукой, но не смел коснуться...

И в этот момент её накрыло новое, самое страшное осознание.

Вся её ярость, вся её жажда отомстить и выжечь его из памяти оказались лишь дымовой завесой. Глубоко внутри, на самом дне своей израненной души, Ольга с ужасом поняла: она всё еще горячо, отчаянно и безумно любит этого человека.

Она любила его не за деньги и не за швейцарские отели. Она любила его за ту единственную ночь, за его запах, за его силу, за этот взгляд хозяина её жизни, в котором сейчас пробивалась живая, человеческая растерянность. Вся её месть рассыпалась в прах. Нельзя мстить тому, кого боготворишь. Нельзя уничтожить человека, чьё дыхание ты до сих пор чувствуешь на своей шее по ночам.

Ольга стояла посреди его гигантского, ослепительного кабинета, тяжело дыша, и понимала, что попала в собственную ловушку. Месть умерла. Осталась только оголенная, беспомощная любовь к человеку, который никогда не сможет стать для неё настоящим мужем.



Глава 4



Холодный, влажный воздух из гаражного бокса Семена Игнатьевича пропитал, казалось, всю одежду Вадима.

Первые четыре дня после ухода из квартиры прошли как в тяжелом, удушливом бреду. Семен Игнатьевич — старый мастер, скупой на слова человек с мозолистыми руками и вечно испачканной мазутом курткой — лишних вопросов не задавал. Он просто подвинул Вадиму старый раскладной диван в углу мастерской, выдал засаленное байковое одеяло и молча ставил на верстак кружку с крутым, черным как смола чаем.

Вадим ночевал среди запчастей, запаха бензина и старых покрышек. Физическая неустроенность его не трогала — напротив, она глушила ту адскую, выжигающую боль, которая поселилась в груди после разговора с Ольгой.

А на пятый день на работе его вызвал начальника участка.

Разговор был коротким и сухим. Завод расширял бригаду, прежний старший мастер уходил на пенсию, и кандидатура Вадима, который последние месяцы пахал без продыху и не притрагивался к спиртному, оказалась первой в списке. Повышение. Новая должность, солидный оклад, персональная надбавка за руководство.

Деньги, о которых еще полгода назад их семья с Ольгой могла только мечтать, теперь пришли к нему сами. Но пришли тогда, когда они стали абсолютно бесполезны.

Спустя неделю Вадим уже снял однокомнатную квартиру в унылом, но чистом панельном доме. Здесь не было запаха свежего ремонта, который они выстраивали с Ольгой. Здесь была чужая, нейтральная мебель, пожелтевшие тюлевые шторы и мертвая, звонкая тишина, наваливавшаяся на плечи сразу же, как за ним закрывалась входная дверь.

Именно в этой пустой комнате его и начала точить изнутри настоящая, ядовитая мысль.

Первое время его жег стыд. Вадим просыпался посреди ночи в холодном поту, сжимая кулаки и проклиная себя. Ему казалось, что он поступил как трус, как последний подлец: бросил беременную пусть и не от него жену, испугался трудностей, не смог проглотить мужскую гордость ради спасения семьи. Он представлял, как Ольга плачет в их сияющей чистотой ванной, как тяжело ей одной таскать сумки из магазина...

Но затем на смену стыду пришел холодный, отравленный анализ.

«Кому ты врешь, Вадим? — шептал он сам себе, уставившись в серый потолок. — Ты бы не смог. Никто бы не смог».

Он понимал с беспощадной отчетливостью: его так называемое «всепрощение» было лишь временной анестезией. Он не смог бы каждый день смотреть в глаза ребёнку, у которого черты Власова. Не смог бы ловить каждый отстраненный взгляд Ольги и гадать, о ком она думает в эту секунду. Измены обязательно начались бы. Не сегодня, так через год. Стоило бы Власову случайно проехать мимо на своей дорогой машине или просто возникнуть на горизонте — и Ольга улетела бы к нему как мотылек на пламя. Если бы дело касалось только секса Ольги с Власовым секса и ничего больше он бы принял это и терпел бы её встречи с отцом её ребенка. Но дело было не в физической измене телом он сгорал от ненависти за предательство душой!

Да и дело было уже не только во Власове.

Вадим начал перебивать свою боль яростью. В его воспаленном мозге образ Ольги — той чистой, скромной, русой девушки, которую он когда-то полюбил — стал быстро разрушаться, обрастая темными, грязно-реалистичными красками.

«Она попробовала роскошь, — думал он с горечью, впиваясь ногтями в ладони. — Она узнала, каково это — пить дорогое вино в Люцерне, носить платья за тысячи евро и жить в пятизвездочных отелях. Разве она смогла бы теперь всю жизнь трамбовать котлеты в нашей двухкомнатной хрущевке? Нет. Она отравилась той жизнью».

В порыве этой жгучей, отравляющей горячки Вадим пришел к выходу, который казался ему единственно логичным: Ольга не останется одна. Она слишком хитра, слишком сильно любит комфорт. Как только шок от его ухода пройдет, она соберет вещи и отправится искать Власова. Она принесет ему этого ребенка под сердцем, выложит его как главный козырь, чтобы привязать к себе богатого девелопера и вернуть себе ту швейцарскую сказку. Она продаст всё — свою травму, свой стыд, свою совесть — ради того, чтобы снова оказаться на вершине.

Чем дольше он об этом думал, тем больше ненавидел её. И тем больше ненавидел себя за то, что всё еще продолжал её любить.

Осенний вечер был сырым и промозглым. Вадим шел с работы к своей новой, пустой съемной квартире. Серый асфальт блестел от недавнего дождя, проезжающие машины обдавали тротуар шумным брызгами.

Путь пролегал через старый бетонный мост, перекинутый над замусоренным, темным притоком городской реки. Вода внизу казалась черной, маслянистой и тяжелой.

Вадим остановился посреди моста. Оперся озябшими ладонями о ржавые, влажные перила. Прохладный ветер забрался под воротник куртки, но он даже не вздрогнул.

Он опустил взгляд на свою левую руку.

На безымянном пальце всё еще блестело простое золотое обручальное кольцо. Оно казалось посторонним предметом, раскаленным клеймом, которое жгло кожу и намертво привязывало его к тому вечеру, когда он давал клятву любить и защищать.

Внезапная, бешеная ярость волной накрыла сознание.

Вадим с рыком впился пальцами правой руки в это кольцо. Золото поддалось не сразу — палец от холода слегка опух, но он с силой, сдирая кожу до боли, сорвал металлическую полоску.

Он не стал раздумывать. Замахнувшись, Вадим из всех сил запустил кольцо далеко в темноту. Золотая точка блеснула в свете тусклого фонаря и с тихим, едва слышным «бульк» канула в черную, маслянистую воду притока.

Вадим стоял, тяжело дыша. Грудь вздымалась, сердце бешено колотилось в ребра.

Но этого было мало. Призрак прошлого продолжал выжигать его изнутри.

Словно опомнившись или повинуясь какому-то слепому, безумному инстинкту, Вадим достал из кармана куртки телефон. Пальцы с трудом слушались. Он ногтем поддел крышку, вытащил пластиковый прямоугольник сим-карты — того самого номера, который знала Ольга, по которому она могла позвонить, позовет, пожалуется или решит вылить на него очередную порцию своей «благодарности».

Он разломил пластиковую карточку пополам. Мелкие чипы с треском хрустнули.

Вадим разжал пальцы, и обломки сим-карты полетели вслед за обручальным кольцом, растворяясь в темной речной глубине.

Связь была порвана. Навсегда. Никаких нитей. Никаких звонков. Никакого прошлого.

Вадим вытер мокрые от дождя и слез щеки рукавом куртки, сжал зубы и сделал глубокий вдох. Внутри поднялось ложное, холодное, но такое необходимое сейчас чувство облегчения. Он выпрямил спину и, не оборачиваясь назад, пошагал по мосту в сторону своей новой, чужой и абсолютно пустой жизни.



Глава 5



Возвращение из Америки стало для Ольги погружением в холодный, липкий туман.

Вся её поездка, её отчаянный порыв, жажда встать перед Власовым и разрушить его стерильный мир — всё это рухнуло в первые же тридцать минут после той их встречи в манхэттенском пентхаусе. Ольга так и не смогла ничем ему навредить. То, что в её воспаленном, израненном воображении казалось великим актом возмездия и восстановлением справедливости, на деле оказалось глупой, идиотской авантюрой.

Юристы Власова — вежливые, в безупречно отглаженных костюмах, с ледяными, фарфоровыми улыбками — появились в холле отеля буквально на следующий день. Они с хирургической точностью объяснили ей юридическую реальность: Матвей Сергеевич слишком богат, слишком влиятелен и слишком хорошо защищен подписываемыми бумагами. Любая её попытка поднять шум в прессе или подать в суд разбилась бы о мощнейшую адвокатскую машину, а её саму просто выставили бы неадекватной шантажисткой.

В итоге эта поездка не принесла ничего, кроме глубочайшего унижения и сокрушительной потери: Ольга осталась без большей части тех самых денег, которые Матвей оставил ей на картах. Сумасшедшие цены на срочные перелеты, дорогие нью-йоркские гостиницы, консультации адвокатов — всё это сожгло значительную долю ее «швейцарского капитала».

Но самое страшное ждало её дома.

Ольга вернулась в их отремонтированную квартиру, и каждый угол здесь отозвался тупой, выжигающей болью. Вступая в этот брак с Власовым, она ведь даже не торопилась восстанавливать статус официальной жены Вадима. В глубине души, сгорая от тайных надежд, она всё ещё ждала: а вдруг Матвей опомнится? Вдруг он поймет, кого потерял, начнет искать ее, прилетит, заберет к себе?

Именно поэтому она откладывала развод с бизнесменом. Но прошли месяцы. Живот уже округлился настолько, что скрывать беременность от окружающих стало невозможно. Мечты рассеялись. И Ольга наконец решила, что пора поставить точку: на следующий же день пойти в ЗАГС и оформить официальный развод с Власовым. Она не сомневалась, что Матвей не станет возражать — для него это было лишь закрытием устаревшей папки в архиве.

Именно об этом она и хотела поговорить с Вадимом в тот роковой вечер.

Именно за деликатесами, за дорогим вином, хорошим сыром и свежим хлебом она ходила в магазин — чтобы накрыть красивый стол, создать тёплую, уютную атмосферу и тихо сказать мужчине, который пахал ради неё без продыху: «Я подаю на развод с Власовым. Мы будем только вдвоём». Ольга знала психологию Вадима до мелочей. Она была уверена: ласковые слова, вкусный ужин и немного женской нежности буквально гарантируют ей успех.

Но всё пошло крахом, когда она застала его у ноутбука, разглядывающим швейцарские снимки.

В тот вечер, глядя на его осунувшееся лицо, Ольга мгновенно поняла: Вадим обо всём сожалеет. Он тонет в боли и стыде. И вместо того чтобы обнять его, вместо того чтобы успокоить и прижать к себе, в ней вспыхнула слепая, злая обида. Она наговорила ему страшных, ядовитых вещей. Закричала, что это он должен был обеспечить ей нормальную жизнь, что если бы он старался лучше и заработал нормальные деньги, ей бы никогда в жизни не пришлось торговать собой и ехать в этот чертов Люцерн!

Она поняла, что натворила, лишь когда щелкнул замок входной двери. Через несколько дней Вадим ушел. Ушел в никуда. Он не взял с собой ни копейки с её кредиток, бросил все купленные на её деньги дорогие вещи, забрав лишь свой старый рабочий комбинезон и пару сменных рубашек.

Из гордости, из глупой, детской обиды Ольга тогда не стала ему звонить. «Сам прибежит, — думала она. — Куда он денется?»

И вот теперь, вернувшись из Америки — разбитая, опустошенная, сгорающая от стыда — она вошла в эту пустую квартиру. Вадим отремонтировал ее с такой любовью, выровнял каждый сантиметр стен, перестелил полы... и оставил всё ей. Ей даже не пришлось отжимать это жилье через суд или делить имущество. Он просто отдал ей всё и исчез.

Стыд залил её внутренности черным, горьким кипятком.

Ольга опустилась на край дивана, гладя свой большой живот. Внутри неё поднялся панический, отчаянный страх. Ей нужен был Вадим. Ей необходимо было вернуть его. Она знала: если она сейчас позвонит ему, если заговорит с нужной интонацией, с правильным женским надрывом, с дрожью в голосе и слезами — Вадим не выдержит. Он добрый. Он любит её. Он обязательно вернется, проглотит эту боль, и, возможно, рядом с ним ей удастся наконец глубже похоронить и забыть этого чертова Матвея.

Дрожащими пальцами Ольга достала телефон. Нашла в контактах имя: «Вадим».

Она набрала номер, прижала трубку к уху и замерла, готовясь выдохнуть в динамик свое самое первое, самое раскаянное «Алло...».

В динамике не было ни привычных длинных гудков, ни шума линии. Лишь сухой, электронный, металлический голос автоответчика прочеканил холодную фразировку:

«Обслуживание данного номера приостановлено. Номер не существует или набран неправильно. Пожалуйста, проверьте правильность набранного номера».

Ольга медленно опустила телефон от уха.

Экран гас, погружая комнату в полумрак. Номер больше не существовал. Нити были перерезаны. Вадим не просто ушел — он вычеркнул себя из ее вселенной, выбросив их общее прошлое на самое дно черной реки. Ольга осталась абсолютно одна в идеальной, но ставшей уже чужой квартире.



Глава 6



Дни на новой работе слились для Вадима в серое, монотонное марево. Смена сменялась сменой, пачки чертежей — отчетами, а новый оклад и чистая однокомнатная квартира не приносили абсолютно никакой радости.

Каждый вечер, возвращаясь в свое пустое убежище, он сгорал от стыда.

Этот стыд стоял в горле сухим, тошнотворным комом, доводящим до икоты. Чем больше времени проходило с того сырого вечера на мосту, тем чаще Вадим проклинал себя за слабость. Он чувствовал себя самым настоящим предателем. Перед глазами стоял образ одинокой, беременной Ольги, оставшейся в пустой квартире без поддержки, без мужского плеча, с невыплаченными долгами и страхом перед будущим.

«Что я наделал? — точила его изнутри черная мысль. — Сбежал, выбросил кольцо, сломал сим-карту... Поступил как маменькин сынок, оскорбленный в лучших чувствах. А ведь она ждала меня, надеялась, шла навстречу!»

Он помнил её номер наизусть. Каждую цифру. Пальцы сами тянулись к новому телефону, чтобы набрать знакомую комбинацию, попросить прощения, сказать, что он дурак и готов приехать прямо сейчас. Но какая-то глубинная, мужская осторожность и остатки растоптанного достоинства каждый раз останавливали его в последний момент.

Так продолжалось много дней, пока пытка одиночеством не стала окончательно невыносимой.

Вадим понимал: простого звонка мало. Ему жизненно необходимо было увидеть её. Коснуться её руки, посмотреть в эти удивительные, серые глаза, услышать её голос и сказать, что всё можно исправить.

В субботу днем он не выдержал. Сел на обычный городской автобус и поехал к их старой квартире.

Автобус плелся медленно, останавливаясь у каждого перекрестка. Сердце Вадима колотилось в ребра, как запертая птица. На подходе к знакомому двору он заметил шикарную, ослепительно-черную иномарку с тонированными стеклами, припаркованную прямо у подъезда. Вадим не придал этому значения — мало ли богатых гостей могло приехать к кому-то из соседей.

Он ускорил шаг, поднялся по бетонным ступеням крыльца и уже занес руку, чтобы потянуть на себя тяжелую подъездную дверь.

В этот самый миг дверь с грохотом распахнулась изнутри.

Вадим нос к носу столкнулся с Матвеем Власовым.

Время словно остановилось, сжавшись в один плотный, ледяной кристалл.

Власов был в безупречно скроенном пальто, сияющих туфлях и расстегнутой на вороте белоснежной рубашке. А слева от него, нежно вцепившись обоими пальчиками в его локоть, шла Ольга. На ней было дорогое кашемировое пальто, из-под которого отчетливо выпирал уже большой, круглый живот.

Ольга замерла. Её глаза буквально вылезли из орбит от дикого, парализующего шока. Лицо мгновенно бледнело, а затем покрылось пунцовыми, жгучими пятнами.

Матвей же, напротив, даже не вздрогнул. На его породистом, холеном лице не отразилось ни тени смущения. Напротив — уголок его губ медленно пополз вверх, превращаясь в сытую, надменную, глумливую улыбку. Этот взгляд выражал абсолютное, ничем не прикрытое превосходство. Он словно говорил Вадиму без единого слова: «Ну вот, смотри. Я увожу твою жену. Кстати, беременную от меня. И что ты, ничтожество, можешь мне сделать?»

Вадим буквально ослеп от этой торжествующей улыбки девелопера и от испуганного, виноватого лица Ольги. В её глазах прочитался не стыд за измену, а дикий, панический страх того, что Вадим вернулся прямо сейчас — оборванный, простой, из его прошлых будней — и опять разрушит её новую, вспыхнувшую с новой силой швейцарскую сказку.

Власов властным, собственническим жестом крепко обнял Ольгу за талию, притягивая к своему боку.

И Ольга... сделала то, что окончательно убило Вадима.

Она вспыхнула, густо покраснела и, вместо того чтобы отстраниться или сказать хоть слово, резко опустила взгляд в землю. Она прятала глаза. Она даже не поздоровалась с Вадимом, словно перед ней стоял не муж, а назойливый, нищий попрошайка. Ольга лишь еще нежнее, с какой-то собачьей, рабской преданностью прижалась к плечу Власова, ища у него защиты от прошлого.

Матвей слегка наклонил голову, оценивающе окинул Вадима взглядом с ног до головы и, чтобы нанести последний, самый глубокий и ядовитый удар, громко и вальяжно произнес:

— Идем, любимая. Автомобиль ждет, а самолет у нас в девять.

Он мягко подтолкнул Ольгу к черной иномарке. Она покорно шагнула вслед за ним, ни разу не обернувшись, аккуратно села на кожаное сиденье премиального авто, и дверца с глухим, дорогим щелчком закрылась.

Вадим остался стоять у входа. В ушах звенела оглушительная тишина, а черная машина, обдав его сухим осенним воздухом, плавно тронулась с места и растворилась в сером городском потоке.



Глава 7.



После того как автоответчик прочеканил холодную фразу о несуществующем номере, Ольга опустилась на пол прямо в коридоре пустой, отремонтированной квартиры.

Её разрывала адская смесь из глухой досады, унижения и удушающей, горячей злости. Злости на Вадима. «Как он мог? — дико стучало в висках. — Как он смел бросить меня одну, сбежать, выключить номер, оставить на шестом месяце?! Ушел, показал свою гордость! Заставил меня чувствовать себя виноватой!»

Но следом накатывала не меньшая злость и на Матвея. На его холодный, стерильный манхэттенский офис, на его вежливых адвокатов, на ту легкую вальяжность, с которой он вычеркнул ее из своей жизни.

Оба мужчины словно поиграли с ней и выбросили. А в центре этого разгромленного поля боя осталась она — с разбитым сердцем и тяжелым животом, в котором бился ребенок.

И в этот момент в её сознании созрело страшное, дикое решение.

Она сделает аборт. Вытравит этот плод. Она знала: если заплатить нужным людям в частной клинике, за большие деньги ей сделают искусственные роды на любом сроке. В эту минуту она искренне ненавидела этого еще не рожденного ребенка. Он казался ей не чудом, а плодом греха, страсти, насилия и холодного расчета, разрушившим её жизнь.

Дрожащими, ледяными пальцами Ольга взяла смартфон, чтобы найти контакты нужной клиники.

И вдруг экран вспыхнул.

Телефон в ее руках залился громкой, знакомой мелодией, которую она не слышала уже много месяцев. На экране ей показалось плясало имя: «Матвей».

Сердце Ольги прыгнуло к самому горлу. Первым диким порывом было сбросить вызов, заблокировать, внести этот номер в черный список навсегда — в отместку за его уход, за адвокатов и унижение, за весь её стыд. Но пальцы сработали быстрее разума. Дрожащая подушечка пальца сдвинула зеленый кружок.

— Алло... — выдохнула она в динамик.

— Ольга, привет, — раздался в трубке уверенный, бархатный, волевой голос.

Это был он. Это был Матвей.

Он просто звонил со своего второго, закрытого рабочего номера, который когда-то был забит в её телефоне под старым контактом. Услышав этот глубокий тембр, Ольга почувствовала, как внутри всё перевернулось. Внизу живота сладко и больно затрепетали те самые «бабочки», а по телу прошла горячая волна, от которой перехватило дыхание.

— Завтра во второй половине дня я буду у тебя, — спокойно, не терпящим возражений тоном произнес Власов. — Будь дома. Нам нужно серьезно поговорить.

Связь прервалась.

Всю ночь Ольга не смыкала глаз. Она металась по заправленной постели, сжимая в руках подушку. Вся её злость, вся идея про искусственные роды рассыпалась в пыль.

Едва за окном рассвело, она бросилась к зеркалу. С трепетом и суетливой спешкой Ольга принялась наводить красоту на давно заброшенное, побледневшее лицо. Дрожащими от волнения пальцами она наносила макияж, укладывала феном свое длинное каре, подкрашивала губы и каждые пять минут смотрела на часы, отсчитывая время до полудня. Она слишком хорошо знала фанатичную пунктуальность Матвея и понимала: раньше двенадцати он не появится.

В тринадцать-пятнадцать в дверь звонко, трепетно тренькнул звонок.

У Ольги чуть сердце не выскочило через рот. Она вытерла вспотевшие ладони о платье, глубоко вдохнула и повернула замок.

На пороге стоял Матвей. В безупречном пальто, с растрепанными свежим ветром волосами и огромным, невероятным букетом темных, почти черных роз.

Они не произнесли ни слова. Матвей шагнул в прихожую, роняя букет на столик, и крепко, до хруста в ребрах, обнял ее. Ольга уткнулась лицом в его дорогой парфюм, рыдая и сжимая пальцами ткань его пальто. Это было объятие двух людей, которые наконец встретили свою судьбу: она — своего единственного, боготворимого мужчину, он — любимую женщину.

Они проговорили больше часа на отремонтированной Вадимом кухне. Матвей гладил ее по волосам, смотрел в ее огромные серые глаза и шептал, что не смог жить с этой пустотой. Что его нью-йоркские юристы и вся эта холодная бизнес-игра — глупость. Он приехал за ней. За ней и за их общим ребенком.

Ольга была вне себя от всепоглощающего, безумного счастья. Она поняла: она выиграла этот бой! Впереди — Америка, Люцерн, роскошь, легкая и сытая жизнь. Но главное — рядом с любимым человеком, который защитит ее от любой беды и с легкостью оплатит все её счета.

Когда Матвей пошел вниз, чтобы уложить вещи в машину, Ольга достала из кухонного гарнитура чистый лист бумаги и ручку.

Она написала Вадиму короткую, сухую записку:

«Вадим. Моя жизнь круто меняется. Пожалуйста, не суди и не осуждай меня, но иначе я просто не смогу жить. Я возвращаю тебе твою квартиру — ты отремонтировал её для нас, пусть она останется тебе. Прости за всё и прощай».

Ольга положила записку и на кухонный стол. Зайдя на секунду к соседке по площадке, она попросила передать дубликат ключей Вадиму, если тот вернется.

А затем, легкая, сияющая и окончательно перечеркнувшая свое прошлое, сбежала по ступеням вниз — навстречу поджидавшей ее черной иномарке и идущему навстречу Матвею.



Эпилог.



Осенняя ночь накрыла город тяжелым, прохладным саваном.

Вадим до поздней ночи бродил по темным, полупустым улицам. Гул затихающих дворов, редкие вспышки фар проезжающих машин, шорох сухих листьев под подошвами — всё это сливалось в единый, глухой шум. Он не замечал ни холода, ни промозглого ветра. В его голове шел непрерывный, тяжелый диалог с самим собой и с той, которая только что окончательно исчезла из его жизни.

Он размышлял о себе. Об Ольге. И чем дальше он уходил от того крыльца, чем дольше перебирал в памяти её испуганный взгляд, её кашемировое пальто и то, как нежно она прижималась к плечу Власова, тем отчетливее и холоднее становилось осознание: она сделала правильный выбор.

«Что я мог ей дать? — думал Вадим, глядя на свое отражение в темной витрине закрытого магазина. — Серые будни? Постоянную экономию? Вечный упрек в глазах и тихую, тлеющую ненависть за то, что лишил её другого мира? Она создана для той жизни. С малахитовыми платьями, швейцарскими отелями и мужчинами вроде Власова, которые могут решить любую проблему одним звонком».

Около полуночи он зашел в круглосуточный супермаркет. Яркий люминесцентный свет резал глаза. Вадим молча прошёл между рядами, взял с полки бутылку водки 0,7, пакет чипсов и упаковку бекона в рассоле. Рассчитался на кассе не глядя и так же молча вышел в ночь.

В его новой, съемной однокомнатной квартире стало как будто ещё холоднее. Пока Ольга оставалась в этом городе, где-то там, на другом конце района, между ними существовала невидимая, хрупкая нить. Вадим не видел её, но чувствовал её присутствие, её дыхание под этой общей городской крышей. Теперь же эта нить оборвалась с оглушительным треском. Он осознал с беспощадной окончательностью: он потерял её и это именно он виноват в её уходе. Он не должен был отпускать её от себя в ту глупую авантюру. И вот теперь она ушла. Навсегда.

На кухне он не стал включать верхний свет — оставил только тусклый желтый блик от уличного фонаря. Достал из шкафа рельефную граненую рюмку, сорвал пробочную чеку и налил прозрачную жидкость до самого края.

Первую большую рюмку он опрокинул в себя мгновенно. Давно не пивший, Вадим даже не поморщился. Водка казалась абсолютной пустышкой — у неё не было ни вкуса, ни жжения, словно он сделал глоток обычной ледяной воды.

Он тут же налил вторую. Затем — третью.

Алкоголь медленно, тяжелой волной начал растекаться по венам, размягчая окаменевшие мышцы и затуманивая воспаленный мозг. А после четвертой рюмки в его груди вдруг пробилось странное, жгучее и до боли острое чувство. Ему стало радостно. Радостно за Олю.

— Молодец, Олька... — тихо прошептал он в полутьму пустой кухни, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Молодец... Нашла. Наконец-то нашла то, что искала всю свою жизнь, и я не имею права тебе мешать...беги к нему он сделает из тебя богиню...

Теперь он понял, почему она когда-то так тянула с детьми, почему не торопилась рожать от него, простого заводского мастера. Она подсознательно ждала своего часа, своего человека, свой масштаб. И она его получила.

Наливая пятую рюмку, Вадим посмотрел на свои дрожащие, огрубевшие от работы пальцы, с которых он совсем недавно сорвал золотой ободок. Внутри него, на самом дне отравленной алкоголем и болью души, выкристаллизовалась последняя, суровая клятва.

Он поклялся себе, что отныне никогда — ни при каких обстоятельствах, ни через год, ни через десять лет — не позволит себе полюбить женщину. Ни за что. Ни за какие ласковые слова, ни за какие обещания уюта. Этот пожар выжег в нём всё дотла, оставив лишь пепел.

Шестая рюмка, выпитая почти залпом, поставила жирную точку. Голова Вадима стала наливной, тяжелой, стены комнаты качнулись и поплыли, уводя его в глубокий, спасительный, беспросветный нокаут.


Вероятность продолжения 45%