Дед. Лебединная песня

                Золотей твоих кос по курганам
                Молодая шумит лебеда.

     Деду Максиму не спалось по ночам. Обойдя двор и устроившись на ночлег, он, проворочавшись часа два, садился на кровати и говорил:
     - Пойду, посмотрю корову.
     Убедившись, что та на месте, он прикладывался ещё на пару часов, после чего ворочанья возобновлялись, и наконец, уже без лишних формальностей, вставал и направлялся к двери. На вопрос с лежанки жены: - Ты куда?
     Следовало привычное: - Корову посмотрю.

     Это была его вторая жена.Первую, с которой они родили пятерых детей, он схоронил, когда младшие были ещё в юном возрасте. Соседи тогда, увидев, как третий день ревёт оставленная без ухода скотина, привели эту женщину: вот, мол, и она не будет одна, и тебе присмотр. Сойтись так, чтобы сродниться, как в первом браке, у них не вышло, но я помню бабу Раю, как настоящую родную бабушку, с которой, собственно, мне и приходилось по большей части иметь дело, отдавая на кухню пойманных карасей.
     Про деда я помню только два ничтожных по детским измерениям эпизода. Один, когда отец говорил, что он поучаствовал ещё в финской войне, а затем был тяжело ранен в Сталинграде и с червями в ране был погружен на броню - для спокойствия души погрузивших скорее, чем с надеждой на поправку. И второй, когда он, по своему обыкновению, сидел в застеклённой веранде с видом на протекающую по селу речку и бутылкой местного разлива на столе. Тогда он предложил мне выпить из уже налитой стопки, но, оценив продукт на вкус, я ещё добрых десять лет не испытывал желания повторить этот опыт. Да, пожалуй, ещё, когда после арбузного пира днём, я семилетний, ночуя у него под боком, устроил потоп, чем, наверное, и запомнился по итогу съехавшейся на лето родне.
     Из пятерых детей с ним в селе не остался ни один. Как только у крестьян появились паспорта - точнее, возможность получить их в сельсовете за умеренную взятку - они стали провожать детей на учёбу и работу в города, подальше от крепостного права своей эпохи. Деревенский быт был тяжёл не только работой до упаду и непомерными налогами на каждую курицу и куст. Обычным делом была ситуация, когда бригадир, собирая с утра подчинённых, мог в зимнее время плеснуть в не успевшую прогореть печь ведро воды, забирая хозяйку на работу, и той ещё весь трудодень приходилось думать, как там оставшиеся дети. Плоды таких отношений были очевидны: люди не только порубили сады у своих домов, но утратили генетическую веру в то, что земля - мать, которая никогда не оставит, только сам держись за её подол. Чернозём села, неспроста названного когда-то Большая Даниловка, родил бурьян с преобладанием лебеды. Её вкус - одно из детских впечатлений отца - организм рвало от этой массы, но на добавку была только она же.
     Вместо села ко времени наших наездов оставались уже отдельные группки домов, однако, территория их рассеяния после родного городка впечатляла. Когда мы на неё въезжали, отец не раз говорил что-то о безликих бурьянах по дороге, но мне из них тогда запомнился только один крайний - церковь. Отчего-то она была уничтожена первым делом, и он учился за партой, сделанной из храмовых икон, покрашенной только сверху, а снизу лики святых внимали тому, как мальчишки договариваются утащить на выходные мелкокалиберную винтовку из школьного тира или "стукнуться" с забуревшим соседом.
     К слову сказать, когда я слушаю стариков, покинувших в молодости свои деревни, отправясь в большой мир, я замечаю, что этот мир - на целине, стройке или прииске - оказывался для них, как правило, довольно тесным миром уголовных порядков. Оставаясь без поддержки близких, один на один против веры в то, что зверёк выживает там, где пропадает человек, они откладывали большую настоящую жизнь до лучших дней, пока не передали эту эстафету подросшим детям и внукам, не знающим ни отчего крова, ни дедовской веры. Но могли ли они, эти юные читатели Джека Лондона, хлебнувшие колхозной утопии, остаться у отцовских сараев, слушая по радио о героях, покоряющих океаны, в том числе и космический?
     Когда я был в тех местах последний раз, даже знакомая речка превратилась в неприятную жижу с выродившимся карасём, не растущим больше пальца. Не слышно было купающихся детей, не видно их великов и удочек. Одна чета молодых фермеров, зайдя в эту жижу по грудь, занималась сексом и, похоже, без всякого стеснения находила это романтичным.

     Деда мы схоронили, когда я учился в старших классах. Отец был в годичной командировке за границей, и мы ездили вдвоём с матерью на поезде. Помню, был снег, но уже как будто весенний. Была ли корова - не помню. Довольно поздно я стал замечать, что пожилые люди проговариваются о своих питомцах, мопсах и попугаях: им я нужен, а детям уже нет. В коровнике у деда была припрятана бутылка. Вставая к ней по ночам и встречаясь с глазами, которым не нужно ничего объяснять, он, быть может, думал, что днём зашёл бы в храм рядом с могилой жены поставить свечи за разлетевшихся по чужим краям детей, но на святом месте стояла победившая лебеда.