Утренние звезды

В
ечерело. Мы сидели с  Кузьмичем на берегу  озера и ловили рыбу. Занятие это он любил и знал как никто. От того и я, человек, далекий от рыбалки, напросился с ним порыбачить с ночевкой, по-соседски.
Весь день клева не было, и расстроенный Кузьмич сидел и молча смотрел на красно-белый поплавок,  который то тонул, то снова выскакивал на поверхность
– Малек озорует, – нарушил, наконец, молчание  Кузьмич и забросил удочку ближе к камышам. Но малек и там продолжал потихоньку  дергать  поплавок. 
– Не идет сегодня что-то, – раздосадованно, как бы извиняясь передо мной, сказал Кузьмич. – Может, ночью пойдет, или утром, на зорьке?
Мне стало жалко его.
– Да не огорчайся ты, – обратился  я к  Кузьмичу. – С голоду не умрем. – Я открыл багаж-ник старенького «Москвича» и достал оттуда сумку с едой, которую мне собрала жена.
– Это не рыбалка без ухи, – неохотно отозвался Кузьмич.
Немного  дальше от того места, где  сидели  мы, стояло несколько  закидушек. Но и они лишь немного позвякивали на ветру небольшими колокольчиками. От этого в уже начав-ших сгущаться сумерках казалось, что это где-то далеко-далеко идет домой стадо коров. Ок-тябрь в наших южных краях обычно еще теплый, и несмотря на то, что  до конца октября оставалось всего несколько дней, стояла теплая и сухая погода. Ближе  к вечеру погода ста-ла портиться.   Небо затянуло редкими тучами, с озера подул несильный ветер, и стало про-хладно. Я воткнул один конец удочки в берег, само удилище положил на рогатину и пошел к палатке  за сигаретами. Она  стояла неподалеку  на случай дождя под большой старой  акацией, которые довольно часто встречаются в этих  степных  местах.
Лето в этом году было сухое, и обычно зеленые в это время деревья уже стояли немного окрашенные в оранжевые и желтые краски. Несколько небольших  осенних серых тучек, словно зацепившись за  острый выступ холма, застыли на  границе горизонта. Солнце уже село, но его серебряные лучи еще отсвечивали на самых краях  далеких  облаков. В этом было что-то родное,  забытое, откуда-то из далекого-далекого детства, когда весь мир ка-зался большим и добрым. Невольно остановившись   на полпути к машине. я  засмотрелся на внезапно открывшуюся картину, как будто никогда не видел этот холм, это небо в тучах и бесконечную гладь  озера, очертания которого уже тоже начинали  теряться  в наступаю-щей темноте...
Вернувшись, я застал Кузьмича все в той же неподвижной позе. Он сидел на берегу на своем брезентовом стульчике и молча наблюдал  за торчавшим из воды  поплавком.   
– Ну и терпение у тебя, – сказал я, подходя ближе.
– В этом деле без терпения нельзя, – ответил Кузьмич. Немного помолчав, добавил:
– Я вот до войны хотел звезды  изучать. Еще в школе решил. Там у нас на школьном чер-даке телескоп был. Так я  часами мог на звезды смотреть. Особенно под утро, когда еще не расцвело совсем. Утренние звезды – они какие-то странные...
Кузьмич посидел еще немного, потом воткнул удилище в небольшой глинистый обрыв-чик и пошел к костру. Между тем как-то незаметно  наступила ночь. Тихая  октябрьская  южная ночь. Ветер гнал по воде мелкую рябь вместе с редкими желтыми  листьями. Не-большие волны хлюпали о берег.
– А почему ты учиться не пошел? – спросил я после небольшого раздумья.
Кузьмич, казалось, не расслышал моего вопроса. Не торопясь полез в карман, достал старорежимный портсигар, постучал папиросой  о крышку. Чиркнув в темноте спичкой, за-курил.
– Знаешь, – сказал он задумчиво. – В жизни кусок хлеба зачастую не совпадает с при-званием человека. Это настоящее счастье, если человеку повезет заниматься любимым делом.
Хотя нет. Тут, скорее, от характера все зависит, а не от везения.
Он на минуту привстал со своего стульчика, чтобы подбросить в гаснущий  костер дров. Пламя осветило его старое широкоскулое лицо с глубокими морщинами. Большой нос, светлые, словно выгоревшие на солнце, голубые глаза, седые, когда-то пышные, волосы. Было в этом лице что-то новое для меня, чего я никогда не замечал в нем раньше,  хоть и знал Кузьмича  уже не один десяток лет. Почему-то вспомнилось, как в детстве Кузьмич ка-тал нас на грузовике с фанерной крышей. Были тогда такие – полуторки назывались. А мы, мальчишки, ехали  в кузове, жевали разломленную на всех буханку серого хлеба и были счастливы просто от того, что   на   Баженовой балке, куда мы ехали, расцвели полевые тюльпаны, и свежий весенний ветер  приветливо дул нам в лицо.
– Ты, вот, спросил, почему я учиться не пошел? – вернулся к начатому разговору Кузьмич. – А не пошел потому, что зрение у меня после ранения ухудшилось.
– Ты на фронте был? – немного удивленно  спросил я.
– Да нет. До фронта один год недорос. Мне в сорок третьем, когда немцев из города вы-били, 16 лет было. Вон там, – он встал и показал рукой вдаль, где сверкали редкие зарни-цы, – был немецкий аэродром. Потом был просто пустырь, наполовину  приспособленный под огороды, а теперь завод  стоит.  Немцев прогнали  зимой 1943 года. Город  полуразру-шен, заводы практически стояли, а жить как-то нужно было. Вот мы и наладились с паца-нами   в подземный склад с боеприпасами и авиабомбами лазить. Тогда так многие дела-ли. В бомбах порох находился в шелковых мешочках. Мы   разряжали снаряды и бомбы, доставали  мешочки и на рынке на продукты меняли. Деньги были очень нужны. Отец как ушел в сорок первом, так  ни одного письма и не написал. Потом уже через несколько ме-сяцев пришло извещение. А нас у матери четверо. Я старший. Как-то в очередной раз сиде-ли мы с ребятами в складе. Каждый свою бомбу  разряжал. Работали, как обычно, всю ночь. Часов около пяти утра я вылез через люк наверх. Мне на работу в депо  нужно было идти. Хотел домой забежать – поспать пару часов  перед сменой. Отошел метров 500 от склада. Вокруг темно еще, только-только рассветало. Весна, цветами в поле пахнет... А дальше все как в тумане. Помню сильный взрыв, удар в голову. Очнулся в больнице. Там и узнал, что в складе взорвался снаряд и погибли все до единого – чуть не полкласса. На том месте воронка до сих пор осталась. Я хожу туда иногда. Мусором ее всю засыпали.
Кузьмич замолчал. Было видно, как тяжело ему все это вспоминать.
– Да. Они все погибли, а я, стало быть, живой. Вот ты – человек образованный, много книг прочел, с людьми разными встречался, – обратился он ко мне. – Ответь, почему так бывает? Ничего плохого человек не сделал за свою жизнь, жил честно, от трудностей не бе-гал, а совесть гложет его многие годы, словно он предал кого-то.
Вопрос  Кузьмича застал меня врасплох.  Я даже не нашелся, что ему ответить. Кузьмич опять закурил.
– Да, жизнь, – задумчиво  протянул он. – Никто не знает что ему в жизни отмерено.
Кузьмич замолчал.  Было тихо. Только в пожухлой осенней траве неустанно и грустно, словно прощаясь, шумел тихий ночной  ветер. Мы сидели и молчали.
– Зима скоро, – сказал Кузьмич, затягиваясь папиросой.
Я не ответил. Он сидел и, подняв голову, задумчиво смотрел на темное, с редкими туча-ми, звездное небо. Смотрел  долго и  пристально, так, как будто долго его не видел.
– А с рыбалкой у нас все-таки получится, – неожиданно весело сказал он.
– Видишь месяц  рогатый на ущербе. Значит, к утру рыба пойдет.
Я поднял голову вверх и увидел в ночном небе тонкую, словно отрезанную, дольку  вы-глянувшего из-за тучи  месяца. С озера опять подул легкий ветер и потащил за собой серые клочья  вязкого, совсем уже осеннего тумана. Тихо шуршал прибрежный камыш. Пахло сте-пью. Кузьмич встал.
– Пойду закидушки проверю. А то мы с тобой заговорились и совсем забыли, зачем при-ехали. Он ушел в  ночную осеннюю темноту, шлепая по воде своими безразмерными ба-хилами и цепляя поверхность воды полами длинного брезентового плаща. Сквозь пелену серого тумана еще некоторое время был заметен луч его карманного фонарика, но вскоре и он потерялся во мраке осенней ночи. С озера потянуло сыростью и гниющими водоросля-ми, а набежавший порыв ветра опять зашуршал прибрежным камышом. Вспомнились по-следние слова Кузьмича.
– Никто не знает, что ему в жизни  отмерено.  Никто.
Костер совсем потух, и лишь редкие угольки еще тлели  в нем, призрачно мигая,  но  по-степенно  и они угасали, как гаснут утренние звезды.