Экстрим

Усталый и голодный, Курдюков плюхнулся на свободное место за общим столом. Он пропустил за здравие юбилярши пару рюмок, и, по привычке, стал с любопытством разглядывать посетителей. Его внимание привлекла импозантная дама напротив.
- На вид лет сорок, а, может и больше того, - отметил он про себя. - Хорошо сохранилась. Одета со вкусом, но ничего лишнего: лиловое платье с разрезом, туфли на шпильке, в ушах подозрительно зеленые камушки, пара колечек на пальчиках. Характер скорее всего стервозный, любит жить на широкую ногу, безрассудна, влюбчива, истерична. Обручального кольца нет, следовательно, не замужем. А если не замужем, то возникает логичный вопрос: кто этот тип с фанфаронскими усиками? Не просто так же он  к ней прилепился. Морда хитрая, проплешина на макушке, бабочка -сожитель или любовник? Больше, конечно, похож на карточного шулера. Ходит такой по пляжу, неказистый, неприметный и обувает курортников в преферанс. Наверняка пьяница и бабник.
Тип, словно прочитав его мысли, непринужденно, как бы между прочим, налил себе из литровой с узким горлом бутылки с зеленой этикеткой водки в рюмку, выпил ее одним глотком; не торопясь, закусил тонким со слезой ломтиком ветчины, попробовал грибков, вытер губы салфеткой и стал рассеяно шарить по карманам, видимо, что-то ища. Курдюков снова перевел взгляд на даму, сконцентрировав внимание на декольте.   
- Вы не нальете мне немного шампанского? – неожиданно обратилась она к Курдюкову, протягивая фужер. Свободной рукой она поправили весьма галантно узкую бретельку на платье. - Вон того, с черной этикеткой, возле вас.
От неожиданности Курдюков вздрогнул, словно тысячи иголок впились ему в тело. Он потянулся за бутылкой, но тип с усиками его опередил, вскочил со стула, и с елейной улыбкой на лице наполнил бокал искристым напитком. Она пригубила, со скучающим видом поставила бокал на стол. Ее прекрасные серые глаза лучились светом, сочные губы переливались перламутром.
- А тип-то, похоже, у мадам не в фаворе, - злорадно подумал Курдюков.
Он поймал ее взгляд и привстал со стула. Боднул по - гусарски подбородком. – Курдюков. Фотохудожник.
- Элеонора, - представилась дама. Ее сосед только кивнул. Видимо, представляться всяким встречным-поперечным он считал необязательным.
Если бы Курдюков был художником и захотел написать картину, ну, например, «Рождение мира» (которую, кажется, кто-то уже написал до него), то непременно взял бы как натуру эту неизвестную ему дамочку. Но Курдюков художником не был. Рисовать и то толком не умел.
- Художнику хорошо, - рассуждал он. Художник всегда может предложить написать понравившейся ему даме ее портрет. Это не фото в рамке под стеклом. Это искусство. Он даже может заставить ее принять пикантную позу, обнажить грудь, а может и вообще раздеть, и заставить голой лежать на траве.  И никто не даст ему за это в рыло. Рисовать голых женщин его профессия, возможно, даже призвание. Он просто делает свое дело. А что могу предложить я? Фото на память в бурке с кинжалом и папахе на фоне нарисованного Эльбруса? Подобные мадамы на такие блюда не клюют. Им подавай что-нибудь необычное, чтоб из ряда вон.
Он вспомнил своего декана Викторию Юрьевну. Та тоже вот так могла смотреть. Он тогда правильно понял этот красноречивый взгляд. Про нее ходили разные слухи и сплетни; например, что она спит со студентами, любит кабаки и импортные шмотки, и что у нее сидит кто-то на самом вверху, и поэтому ее никто не трогает. Виктория Юрьевна несколько лет как разменяла пятый десяток, и была чертовски хороша. Потом Курдюков закончил институт и уехал домой. Ему жалко было расставаться с Викторией Юрьевной, но жизнь есть жизнь. В молодости кажется, что все хорошее еще впереди. Потом оказывается, что не все.
В том, что у дамы в лиловом прекрасны не только глаза, но и все остальное, он убедился, когда, уронив вилку, полез ее доставать под стол. Это был ракурс. С некоторой задержкой, весьма довольный Курдюков наконец вылез оттуда с вилкой в руке. Типа с усиками за столом уже не было.
Элеонора встала и медленно, покачивая бедрами, поплыла в сторону подсобки.
- Зачем она туда пошла? - Курдюков стал озираться по сторонам, ища в зале ее спутника. Не обнаружив такового, он двинулся следом, ловя обеими ноздрями волнующий аромат. Словно собака-ищейка он шел на запах. В темной и пыльной, заваленной какими-то картонными коробками каморке, где они в конце концов оказались, она закурила сигарету, поставив ногу в чулке на деревянный ящик. Платье стянулось вверх. Показались две блестящие застежки и ободок черного чулка. Сердце Курдюкова радостно заколотилось. Так бьется сердце у горнолыжника, несущегося вниз по крутому незнакомому склону и не знающему, доедет он до конца трассы живым или нет, у картежника, поднявшего на сваре трех тузов, у новичка, прыгающего первый раз с трамплина, и у примерного ботаника-отличника, увидевшего через щелку в душе свою голую учительницу.
- Ну и что же мы будем с этим делать, красавчик, - она выпустила своими прелестными губками дым прямо в лицо Курдюкову. - Какие будут предложения? Я так поняла, что никаких?
Курдюков удивленно посмотрел на нее. Ему впервые предъявляли претензию такого рода. Обычно в подобных ситуациях он опережал события, но здесь повел себя осторожно. Уж слишком много было непонятного. Да и с точки зрения безопасности место для свидания было выбрано не идеально: за дверью кто-то непрерывно чихал, гремел посудой и матерился.
- Вы какой-то неправильный, - Элеонора одернула задравшуюся юбку. Голос у нее был низкий, бархатный и томный. Курдюков потянул носом. Аромат духов наполнил легкие и как крепкий кальянный дым стал туманить мозги. По телу побежал легкий озноб.
Феромоны. Красивые женщины всегда источают феромоны. Он чувствовал, как эта зараза все глубже и глубже проникала в его слабеющий организм.
- Нужно дышать не так глубоко, - подумал он.
 Но феромоны действовали безотказно, как первосортная зараза. У дамы в лиловом их похоже было в избытке.
Ему, человеку от природы очень осторожному, вдруг захотелось сделать глупость. Все равно какую, большую, маленькую. Лишь бы глупость.
От нее веяло пусть второй, но всё еще молодостью, романтикой тайных ночных свиданий при луне, пальмами, тёплым южным морем, шепотом ночных волн и какой-то щемящей, зовущей за собой в мир грез и фантазий, интригой.
- Боже, как здесь душно, - простонала она. - Откройте дверь, как вас там?
Курдюков услужливо открыл дверь. Элеонора вышла и, цокая каблуками, вернулась в зал.
В голове Курдюкова стали роиться разные мысли, в том числе и неприличные.
- Какие ноги, какая грудь, глаза, волосы, - думал он. - Этот кадр явно не из провинции. Здесь такие экземпляры необитают. Только бы юбилярша не испортила все.
Их роман был бурным, но непродолжительным. Можно было, конечно, при желании, найти и помоложе, да, что греха таить, и посимпатичнее, но у Маргариты Соломоновны было два ценных качества: на ней не надо было жениться, поскольку она уже была замужем, и у нее всегда имелись в наличии деньги. Она жаловалась ему, что устала от мужа, потому что он дегенеративная личность, что ему нужны только диван, телевизор и еще холодильник. Все остальное, включая жену, его мало интересовало. Она говорила, что она русская женщина и могла бы ему это простить, но современная жизнь сурова и требует от мужчин как главный атрибут их мужественности - наличие прочной материальной базы. Прочной материальной базы у мужа не было. Ее не было и у Курдюкова, но у него была молодость. Маргарита Соломоновна была старше своего возлюбленного на двадцать лет. Она держала овощной магазин в микрорайоне. Ей он достался от родителей. При разводе магазин отошел к ней. Потом она стала крутой бизнесменшей и удачно вышла повторно замуж за прокурора. Вернее, она сначала удачно вышла замуж за прокурора, а уже потом стала крутой бизнесменшей.
Десять лет прошло с момента их последней встречи. Проходила она в экзотическом месте -городском парке, под сенью ночных дерев. Курдюков живо себе представил тот поздний весенний вечер. Через озеро тянулась серебристая лунная дорожка; шелестела листва под легким дуновением майского ветра, пахло сиренью. Так совпало, что Курдюков как раз нуждался в деньгах и думал, обнимая на лавочке возлюбленную, под каким соусом попросить у нее в займы. Фотографическое ремесло не приносило больших надоев. Его фотографии висели в коридорах местной власти, его приглашали запечатлевать партийные конференции, совещания и прочую административную суету, в его съемный салон приходили деятели средней руки поболтать, но даже тонкая бюджетная струя до него не дотекала. Съемный салон требовал денег. Он считал себя главным фотолетописцем города, но кроме него так никто не считал. Расстались они по простой причине - он нашел ей замену. Маргарита Соломоновна пыталась навести мосты, но Курдюков их безжалостно рушил. Он сильно удивился, когда спустя столько лет прокурорша пригласила именно его запечатлеть свой юбилейный вечер в ресторане.
- Я тебя приглашаю на свой пусть не круглый, но юбилей, - сказала она, с нежностью глядя в глаза бывшему возлюбленному. - Приглашаю и как друга, и как мастера женского портрета. Помнишь, как мы познакомились? Я пришла к тебе сделать фотопортрет, а ты увлек меня в пучину страсти. Боже, как давно это было: городской парк, лодка у причала, одинокая луна, отраженная в пруду, и разлитый по всем закоулкам парка дурманящий, безумный запах майской сирени. Это невозможно забыть. - Она запрокинула мечтательно голову и закрыла глаза. - Так хочется, чтобы это повторилось.
Последняя фраза юбилярши поставила его в тупик.  Ей стукнуло пятьдесят пять. Так высоко он еще не поднимался. Правда, тут было над чем подумать. Меньше года назад она стала, наконец, вдовой. По наследству ей отошла часть городского рынка.


Когда он вернулся, Элеоноры на месте уже не было.
Проклиная себя за нерасторопность, Курдюков выскочил в гардероб. На всякий случай он оглянулся в зал, не села ли ему на хвост юбилярша. Это было бы очень некстати.
- Капиталец-то, видно, имеется, отметил не без удовольствия Курдюков. - С рядовой зарплаты зеленые камушки в ушки не вставишь. Тут нужен солидный доход. - Эта мысль ему не давала покоя и укрепила в намерении непременно беглянку найти.
Гардеробщик сидел на витом стуле и, как шахиншах, с презрением взирал на посетителей. Одежду он выдавал словно делал одолжение. У Курдюкова всегда вызывало удивление умение ресторанного персонала держаться вызывающе по отношению к посетителям.
Его потянули за локоть.
- Можно вас? - произнес некто бархатным баритоном у его за спиной.
Курдюков оглянулся. Это был тот самый тип, который сидел рядом с Элеонорой.
- Я не представился, - извиняющимся тоном сказал он. - Меня зовут Феликс. Давайте выйдем на террасу. Мне нужно кое-что вам сказать.
Курдюков сначала испугался и подумал, что сейчас в давних традициях всех юбилеев и свадеб его просто начнут бить. Но мягкость манер и обходительность незнакомца его успокоили. Судя по миролюбивому тону, бить его никто не собирался. Во всяком случае, сейчас.
- Так вот, - продолжил Феликс, когда они вышли на воздух, - я давний друг Элеоноры и у меня к вам небольшое порученьице.
- Нужно кого-то снять? - обрадовался Курдюков. - Я готов. Вы имеете дело с профессионалом.
- В некотором смысле. Дело в том, что Элеонора - женщина импульсивная, страстная, со множеством, на первый взгляд, странных привычек. Она хорошо зарабатывает, много времени уделяет работе и, как часто бывает у таких женщин, она одинока. Одиночество ее тяготит. В этом городе она мало кого знает. Бывает здесь наездами. Весь бизнес и деловые связи в Москве.
- Ни хрена себе карась, - подумал Курдюков. – Это, не овощной магазин. Здесь дело пахнет серьезными деньгами.
 Вот - ее визитка. - Феликс протянул Курдюкову золоченую в вензелях пластиковую карточку. - Завтра в 19-00 она вас будет ждать по адресу - улица Лермонтова, дом 5, квартира 38. Я надеюсь, что вы не огорчите даму отказом? Да! Чуть не забыл. - Он постучал себе пальцем по лбу. - О деньгах не беспокойтесь. Она вполне обеспечена. Если нет вопросов, я, пожалуй, поеду. - Он кивком головы простился и стал спускаться по ступенькам к машине. Курдюков стоял как ошпаренный.  Счастье само плыло к нему в руки. Не понял он только одного - о каких деньгах шла речь?
               
2

Он набрал на домофоне номер квартиры. Никто не ответил. Он набрал еще.
- Кто? - спросил приятный женский голос.
- Курдюков, - представился он. - Меня Феликс направил. Он сказал, у вас ко мне какое-то дело.
Двери открылись. Поднявшись на второй этаж, он увидел на лестничной площадке даму с сигаретой во рту. На ней был короткий халат с лебедями, видимо очень дорогой, и вышитые золотой ниткой домашние туфли.   
Жестом она пригласила его войти. 
Курдюков боком вошел в прихожую, не зная, что сказать. Ситуация была дурацкой. Он и сам не знал, для чего пришел. Когда дело касалось женщин, он действовал интуитивно.
- Не смущайтесь, - подбодрила она Курдюкова. - Мы же взрослые люди. Поэтому отбросим сентименты. Вы любите тратить деньги?
Курдюков сначала обрадованно кивнул, а потом поправился.
- Я привык к аскетическому образу жизни, - соврал он.
-Да? - удивилась Элеонора. - Для мужчин это наверно простительно, для женщины – нет. Женщина не должна себе ни в чем отказывать. Ее так запрограммировала природа. Не случайно ведь говорят, что чего хочет женщина - того хочет бог. Это мужчинам только кажется, что они выбирают. Выбор всегда за нами, за женщинами.
- Целиком и полностью с вами согласен, - поддержал ее Курдюков. - Женщина - венец природы. Сколько фотосессий я сделал, и все время удивлялся - откуда в женщинах столько грации и красоты.
- Ну что же мы стали? Проходите, - она пошла впереди, видимо, желая показать гостю квартиру.
 В квартире его поразил беспорядок, который можно было даже назвать хаосом. Было много старой мебели и много ненужных вещей, в том числе, в восточном стиле. Много места занимали   вазочки, канделябры, картины в дорогих подрамниках, глиняные горшки, ухват, прялка. Не хватало только русской печи, стиральной доски и валька. Чугунок был. Он стоял на полу и из него как из окопа высовывался бюстик то ли Блюхера, то ли Тухачевского. Курдюков их путал. В другой комнате, побольше, стояли античные скульптуры голых мужчин и женщин.
- Не удивляйтесь, - читая вопрос в глазах своего гостя, пояснила Элеонора. - Все очень просто. Я закончила Строгановское.
Еще были книги. Много книг в дорогих обложках, судя по всему, очень старых. Они сверкали золочеными корешками в огромном застекленном шкафу на всю стену. На подоконнике, стояла бутылка бренди и стакан, рядом на стуле лежали кучкой, видимо после стирки, предметы женского туалета. Выглядело это весьма пикантно.
- Живу, как видите, скромно, - сказала Элеонора, заканчивая экскурс по квартире, - можно даже сказать, по-пуритански. Ничего лишнего. Всего 4 комнаты. Мне хватает. Квартиру мне купил третий муж. Ныне покойный.

Они вошли в большую комнату, в которой кроме допотопного коричневого дивана с гнутыми ножками, и стола с пустыми красивыми бутылками, больше ничего не было. Судя по тому, что его привели именно сюда, это была гостевая. На стене висела картина с некрасивой женщиной на кровати. Она надевала черный чулок.
-  Тулуз-Лотрек, - пояснила Элеонора, садясь и закуривая. - Копия, конечно. Подлинник, в Лувре висит. Удивительная вещь. Не правда ли, хороша? 
Хороша, - согласился Курдюков, который, не нашел в картине ничего удивительного. - Немного худовата, правда.
- Ну, что вы. Это в России любят полных женщин. Всем телеса подавай. А я вот, хочу похудеть - не получается. - Она кокетливо вытянула вперед ногу.
- Ну что вы, вам не нужно худеть. Вы в полнейшем ажуре. Поверьте фотохудожнику.
- Вы так считаете?
- Да.
-  Феликс тоже говорит: не худей.
 Это, - тот, с усиками?
- Да. Он друг моего детства. Хороший человек и мастер спорта по боксу. Боже! Вы ревнуете? Обожаю, когда меня ревнуют. Это добавляет адреналина в отношения. Наверно, сидите и думаете: что этой старой вешалке от меня надо? - Она рассмеялась. - Ух вы, проказник. Ну-ка, просите скорее прощенья. - Она протянула ему руку для поцелуя.
Он поцеловал протянутую руку, потом хотел поцеловать ту, что лежала на ее колене, но волна чувств, которая его неожиданно накрыла, была так широка и безмерна, что он не удержался и поцеловал оголенную ногу неприлично выше колена. Мгновенно раздался знакомый щелчок в голове, словно сработал детонатор, и он, обхватив руками талию опешившей от такого напора хозяйки, стал осыпать ее поцелуями с ног до головы. 
- Боже, - простонала Элеонора, - какая африканская страсть, какой темперамент. Вы просто мартеновская печь, Курдюков. В вас можно плавить руду. Осторожно! Не испепелите меня.

Рано утром они пили чай и завтракали бутербродами.
- Извини, но я терпеть не могу готовить, - призналась Элеонора. - Питаюсь сосисками и фастфудом.
Курдюков кивнул в знак согласия.
- Аналогично. Но готовить я умею. Причем, как говорят друзья и знакомые, весьма неплохо.
Курдюков ел уже пятый бутерброд и не мог никак насытить свой организм. Элеонора в поглощении дорогой сырокопченой колбасы и сыра участия не принимала, она, потягивая из стакана скотч, с интересом наблюдала за процессом. На Курдюкове был халат, плечи которого свисали у него почти до локтей, из-под стола высунулись длинные худые ноги, в огромных, как экскаваторная лопата, комнатных тапочках. Элеонора, которая, как понял Курдюков, была эмансипе в чистом виде, не посчитала нужным что-то на себя надеть. Кроме полупрозрачной блузки и тапочек на ней ничего не было. Чулки, туфли, лифчик и халат остались валяться возле дивана на коврике, куда их вчера бросил мачо Курдюков. Похоже, подбирать их никто не собирался. Держа сигару в вытянутой руке, Элеонора пускала изо рта дым кольцами.
 
- Ты удивлен? - спросила Элеонора, наливая себе в стакан скотч.
- Не то, чтобы… - замялся Курдюков. Ему не хотелось в глазах Элеоноры выглядеть провинциальным жлобом.
- По правде сказать, я никогда не видел женщин, курящих сигары, - чистосердечно признался он.
Она элегантно отвела в сторону руку и выдула из себя ароматный сизый дым.
- Сигарета не дает полноценного наслаждения от вкуса табака, а сигара дает. Да, кстати. Ты не возражаешь, если я тебя буду звать Димоном?
- Почему Димоном? - удивился Курдюков.
- Ну, я так тебя вижу.
   
.
Иногда к Элеоноре наведывался Феликс. Личность, по наблюдению Курдюкова, весьма загадочная. Судя по выправке, Феликс был офицером. 
Его серебристая Тойота говорила о том, что владелец в деньгах особого стеснения не испытывает, а волевое лицо   о том, что этот человек способен на поступок с далеко идущими последствиями. Курдюков побаивался таких и старался держаться от них подальше.
- Он что, тоже свободный художник? - как-то поинтересовался Курдюков у Элеоноры.
- В определенном смысле - да, - как всегда напустила тумана Элеонора. Далее, расспрашивать было бесполезно.
 

Иногда они садились играть в преферанс. Курдюков регулярно проигрывал. Элеонора смеялась открыто и заразительно, когда Феликс оставлял Курдюкова без трех на девятерной или цеплял ему паровоз на мизере. Ее это забавляло.
Как-то он в очередной раз продулся вдрысх. Феликс сидел довольный и считал барыши.
- Менты, как и гусары, сильны в трех вещах, - со смехом сказала Элеонора, - карты, бабы и шнапс. Все остальное они делают плохо.
- А кто мент? - не понимающе мотал пьяной головой Курдюков. - Где менты? Откуда они взялись?
Элеонора снова заразительно рассмеялась. Феликс тоже. Не смеялся только Курдюков. Сумма была смешной, но он все равно огорчился.
- Феликс, - скомандовала Элеонора, - сгоняй в магазин и купи вискаря. - Она дала ему деньги.
- Я воль, - Феликс взял под козырек. Через полчаса он появился с красивыми бутылками и закусками. Потом они пили, закусывали. Потом Феликс и Элеонора танцевали танго. Танцевали страстно. Феликс был ниже партнерши на полголовы, но танец это не портило. В этом была, даже, какая-то пикантность. Друзья детства танцуют танго. С точки зрения Курдюкова, они совсем были непохожи на друзей детства. Это были любовники, и любовники страстные. Курдюков сидел на диване и тихо ревновал.
- Все врет, - думал он. - Она спит с ним. И, наверно, не только с ним.
Похоже она никому не отказывает. А он, Курдюков, в этой очереди последний. Он вспомнил любимый анекдот Элеоноры. В ее исполнении анекдоты приобретали некую особую остроту и пикантность, словно она ненароком приоткрывала страницу своей биографии.
- Мама, - спрашивает взрослая дочка у матери. - Ну ведь должна быть одна большая и чистая любовь в жизни. У тебя такая была?
- Да, - отвечает мать. - Конечно была.
- И кто это был?
 Это были матросы.
Когда Элеонора рассказывала этот анекдот, Феликс буквально закатывался от смеха.
Выяснилось,что он служил на Северном флоте. Курдюков, учитывая этот фактор, ничего смешного в данном анекдоте не находил.

Конечно, Курдюков не посещал в школьные годы студию бального танца, как Феликс, и не мог делать ногами в блестящих концертных туфлях барриды и адорносы. У него не было заслуженных тренеров по боксу, которых уважали исключительно за то, что они могли одним ударом сделать из нормального человека инвалида, он не посещал английскую спецшколу как Элеонора, наверно поэтому не мог по достоинству оценить их аристократический вкус. Он чувствовал себя рядом с ней глупым и беспомощным цирковым тигренком, она стояла рядом - с хлыстом в одной руке и револьвером в другой. Роль шталмейстера выполнял многоликий Феликс.

- Курдюков, - однажды спросила она, - почему ты стал фотографом? Ты мог бы стать хорошим поваром.
Курдюков стоял в цветастом фартуке высунул голову из кухни, где он сочинял очередное блюдо. Он не понял, комплимент это или издевка.
- Я в детстве мечтал стать военным моряком, - похвалился Курдюков.
- Моряком? – удивилась Элеонора. - И чтобы ты делал на флоте? Там ведь нет женщин предпенсионного возраста. Ты же не Феликс, чтобы на атомной подлодке бороздить Северный ледовитый океан.
Курдюков сначала хотел обидеться, но потом передумал. Зачем спорить, если можно просто промолчать. С ней даже Феликс, которого Курдюков (после показательного мордобоя в ресторане) сильно зауважал, и то помалкивал, когда она говорила ему гадости. Феликс просто снисходительно улыбался. По его лицу ничего невозможно было прочесть. Чаше всего на нем висела маска полного равнодушия, словно он заранее знал, чем это закончится.
- Кто подготовлен, тот не выглядит подготовленным, - любил повторять он.
Для Курдюкова подобные восточные штучки были темный лес. Элеонора, которая была тоже повернута на востоке, часто завязывала с Феликсом застольные дискуссии. Они спорили о философии Лао -Дзы, Китайской поэзии в жанре «цы» и о многих других вещах, о которых Курдюков не имел ни малейшего представления, и по этой простой причине чувствовал себя пигмеем. В кабинете на столе стояла бронзовая статуэтка улыбающегося Будды. Вещь была старой и стоила уйму денег. Во всяком случае, так говорила Элеонора. По ее рассказам, эта статуэтка, как и любовь к Востоку, вместе с коллекцией восточных скульптур достались ей от второго мужа, востоковеда.
Бои без правил были одним из коньков Элеоноры. За процессом она наблюдала, лежа полуголой на диване. Курдюков обыкновенно шнурковал между кухней и гостиной. Домашние обеды и ужины были целиком на нем.
- Ты только посмотри, какие самцы, - восхищалась Элеонора, - львы. Курдюков! Хочешь, я тебя запишу в тренажерный зал?
- Зачем? - не понял Курдюков.
- Из тебя там сделают Гориллу. Хочешь быть гориллой? Ты будешь кушать анаболики и у тебя отрастут волосы на руках и ногах, и даже на спине; шея станет толстой и неповоротливой, руки и ноги будут похожи на толстые колбасы, перетянутые веревками, а на пузе появятся шашечки. 
- Не хочу, - обиделся. Курдюков. - Вечно ты говоришь мне гадости.
Курдюков не хотел быть гориллой, как-никак, он очно окончил университет. Элеонорин характер начинал потихоньку его доставать. Но нужно было дотерпеть. Не на прокурорской же вдове ему жениться, и в приданое получить овощной магазин? Перспектива по всем позициям слабая. «Угробить на нее лучшие годы и получить ноль на выходе, сквозняк на входе», - так говорил его друг айтишник. За месяц, который они провели вместе, он поостыл в чувствах и воспринимал Элеонору теперь не как фею, спустившуюся с небес, а как сорокасемилетнюю с дурным характером женщину с завышенными сексуальными потребностями и заниженными нормами морали.
- Ты, Димончик, не бойся, - говорила она ему. - Я тебя не брошу и работенку подыщу, и чтобы непременно в у.е. Ты же красавчик А красавчики нужны везде.
- Эти современные миллионерши не так просты, - думал он. - К ним еще ключик подобрать надо. Еще этот Феликс крутится под ногами. Все вынюхивает что-то. Загадочный консультант, а по совместительству друг детства, которого она даже не стесняется.
Недавно Курдюков наблюдал как она при Феликсе задрала юбку и поправила сползший чулок. Феликс даже бровью не повел. Наверняка он эту картину наблюдал неоднократно.
- Не такой уж он старый, чтобы так реагировать, - думал Курдюков. - Притворяется.
Это его злило. Феликс мог спутать все карты.
- Нужно было выбрать женщину пострашнее, - размышлял Курдюков. - Они сговорчивее.
Кроме футбола, пива, спортивных мужчин, как выяснилось, она просто обожала быструю езду на квадроцикле по пересеченной местности.
 Накануне заезда пошел сильный дождь.
- Скачки состоятся в любую погоду, - повторяла она, глядя как пешеходы на улице прыгают через лужи. - В этом и прелесть. Мы идем, вернее, едем по лезвию ножа. Это страсть, это адреналин, это риск.
- Риск, конечно, дело хорошее, - думал Курдюков. - Она рискует ради адреналина. А ради чего рискую я? Ради кота в мешке?
Он где-то слышал, что в случае аварии как правило страдает не тот, кто сидит за рулем, а тот, кто сидит сзади. Его это огорчало.
Два часа Элеонора как угорелая носилась по оврагам и косогорам, пугая местных зайцев и аборигенов, собиравших в терновниках грибы. 
- Может, сядешь за руль? - предложила она Курдюкову, снимая шлем.
- Нет-нет, - открестился он. - Ты покатайся сама. Я тебя тут, под кустиком, подожду.
Элеонора рассмеялась и, дав газу, исчезла за бугром. До Курдюкова долетело несколько комков липкой грязи. Впрочем, общей картины это не изменило - чистых мест на его костюме было гораздо меньше, чем грязных. От постоянного подпрыгивания на кочках болела спина, левую ногу тянуло. Внезапно в животе заурчало, и он стал искать глазами подходящее местечко. Курдюков полез поглубже в кусты, и в это время его предательски хлопнула по щеке колючая ветка. Образовалась розовая царапина.
- А мог бы и глаза лишиться, - подумал он. - Какой же я фотограф без глаза? Одноглазый фотограф – это, как однорукий флейтист.

Иногда Элеонора ударялась в воспоминания. Это обыкновенно случалось после третьей-четвертой рюмочки виски или бурбона. Наверно, брал свое возраст.
- Мой второй муж, - рассказывала она, - ныне покойный, ну просто обожал охоту. Мы с ним были даже на сафари в Африке. Охота, это эмоциональный всплеск, охота, это проверка на прочность. Двадцать километров пешком и никакой усталости. Потому что азарт. Азарт в нашей жизни играет не последнюю роль. Ты согласен Димончик?
Курдюкову не хотелось ехать на охоту. Чесать пешкодралом двадцать километров, развлечение так себе. Он неожиданно поймал себя на мысли, что хочет расстаться с Элеонорой. Эта мысль показалась ему кощунственной. Он стал гнать ее от себя. Но мысль не уходила.
- Пойнтер, - продолжала Элеонора, - прекрасная собака для охоты на перепела. Может быть, она даже лучше, чем шотландский сеттер. Хотя, впрочем, пойнтер плохо берет боровую дичь, в частности, вальдшнепа. Но, если говорить прямо, то, конечно, дратхаар мне нравится больше всего. Дратхаар - собака универсальная, она может и перепела взять и водоплавающую птицу: чирка, например, шилохвоста, материковую утку, и даже канадскую казарку.
- А почему же это даже казанку? - понимая всю свою невежественность в вопросах стрельбы по боровой дичи, возразил Курдюков.
- А потому, что казарку очень тяжело пробить мелкой дробью.
Курдюков затих, оставив в покое дратхаара и понимая, что ему никогда не понять, почему пойнтеру не нравятся дикие гуси и он предпочитает им перепела.

 Он бы не удивился, если бы однажды Элеонора, при ее любви к матросам, предложила ему надеть перед тем, как ложиться в постель, бескозырку и гюйс, символизирующий в ролевых играх доблесть и отвагу. До наручников, хлыстов и железных кроватей с никелированными набалдашниками им было еще далеко.
За полтора месяца их знакомства они посетили все окрестные злачные заведения: рестораны, кафе и стрип - бары, прихватив также несколько ресторанов и баров в других городах. Его печень, привыкшая к здоровому образу жизни, и нетренированные пивом почки начинали мало-помалу сдавать. Лицо сделалось бледным, под глазами отчетливо выделялись синюшные мешки.

- Тебе нужно отдохнуть, - поставила вопрос ребром Элеонора. - Собирается чудная компания. Мы едем на рыбалку. В Калмыкию.
- В Калмыкию на рыбалку? -удивился Курдюков. Но там же пустыня: барханы, верблюды, кибитки. Еще Пушкин писал «И друг степей калмык». Откуда в степи рыба?
- Не волнуйся, дорогой, - успокоила его Элеонора. - За рыбой дело не станет. Она будет… Да, это очень далеко. Но оно того стоит. Скоро ты в этом убедишься.
Рыбалку Курдюков не любил с детства, потому что ничего не понимал в этом бесцельном, с его точки зрения, занятии по наблюдению за перемещением поплавка по поверхности воды. Но отказать - значило попасть в немилость.
- Понимаешь, Димончик, - говорила она ему, надевая камуфляжный костюм. - Сазан каспийский очень капризный и идет только на выползня, причем выползня местного. Нужно взять с собой донные удочки, жмыховки, комбайны, а если сазан вдруг не пойдет, тогда будем спиннинговать. Только жаль, что сазана на спиннинг не возьмешь. На спиннинг хорошо идут окунь, местная щука, жерех, судак, и можно поймать даже небольшого сома.
 

По приезду на место, которым оказалось лежавшее где-то далеко в Калмыцких степях заросшее камышом вонючее болото с полуразвалившимся сараем на берегу, Курдюков стал в позу и наотрез отказался наживлять на крючки местных выползней - мерзких червяков двадцатисантиметровой длины и в палец толщиной. Счастливые рыбаки из их сборной команды, состоявшей большей частью из милиционеров, делали это с большим удовольствием. Рыбья чешуя на них блестела на солнце как доспехи на рыцарях. На дне лодки смирно лежали жирные как поросята сазаны с большими, как у грузчиков, спинами. Спиннинговать Курдюков тоже не стал - ни щуку, ни судака, ни даже обычного окунька, который, по Элеонориным словам, сам на крючок садится.
- Ну как тебе? - интересовалась Элеонора. - Местечко просто райское. Дыши, Димончик. Наслаждайся жизнью. Не хочешь ловить рыбу - гуляй. - Она с восхищением саданула веслом по голове большого сома. - А ну, смирно, - пригрозила она ему. Милиционеры весело рассмеялись. Их смех прокатился над степью гулко и раскатисто как гром.
Место действительно оказалось просто райским. Курдюков оценил это во время прогулки. Неподалеку от палаток, обвив своим серым телом камыши, грелось на солнце сразу несколько гадюк. Немного дальше от воды совершенно случайно он увидел дюжину скорпионов, каждый размером со спичечный коробок, которые, если верить энциклопедии, могли запросто отправить на тот свет любого, даже очень крепкого мужчину при условии, конечно, что он им не понравится.
Когда он показал двум местным сопровождавшим их рыбакам на рептилий и паукообразных, они рассмеялись и сказали, что, если их не трогать, то они тоже никого не тронут. Это заявление Курдюкова немного успокоило, потому что затевать войну с представителями фауны в его планы не входило. Приходилось рассчитывать на порядочность со стороны местных гадюк и скорпионов, а заодно и клещей. Спали все вместе в сарае на сене, предварительно наевшись ухи и напившись водки. К слову сказать, на шесть человек было взято два ящика водки. Через три дня рыбалки от них ничего не осталось. Две бутылки, правда, были не выпиты, а отданы на съедение местному егерю вместе с оплатой за услуги.
Рано утром, когда Курдюков еще спал, все собрались и поехали рыбачить. Курдюков одиноко слонялся по берегу. Он казался себе робинзоном, выброшенным на остров во время крушения. Слава богу, хоть продуктов было навалом. Он пил водку, закусывал тушенкой и печально смотрел на камышовые дебри. Где-то там была Элеонора. Он сидел и ждал ее на берегу.
Так продолжалось ровно три дня. На четвертый день по утру, рыболовы выпили по последней, сели на свои заграничные авто и двинулись домой. Калмыцкие милиционеры проявляли полную лояльность и гостеприимство. Они козыряли проезжающим автомобилям и не останавливали их. Курдюкову было приятно, что он в такой солидной компании. Один раз он даже не удержался и тоже козырнул в ответ.
- Слава богу, жив, - радовался Курдюков. - Слава богу. Они такие же безумцы, как и Элеонора. Ехать за пол тысячи верст, чтобы нарезаться в стельку, поесть сомнительного качества уху, которую сварил пьяный дежурный, заработать себе радикулит и бронхит от всепроникающей сырости, выспаться на соломе, по которой ползают скорпионы - на такое способен только безумец. Слава богу, что в этот раз все обошлось. Никто так и не был укушен благородными скорпионами, а гостеприимные гадюки так и не решились нанести визит в сарай, видимо причиной был стоявший там смертельного для рептилий перегар. Два или три раза он слышал подозрительный шорох и шуршание чего-то на полу, ему казалось, что вот-вот какая-нибудь тварь заползет прямо в спальный мешок, но все как-то само собой стихало, и в тишине калмыцкой степи были слышны только храп и посапывание мирно спящих рыболовов.
- Отлично отдохнули. Спасибо, - Элеонора пожала хозяину джипа руку в знак благодарности.
- Для вас, Элеонора Львовна, всегда готов. - Он поцеловал ей руку. - И помните. Мое предложение в силе. Мальдивы того стоят.
- Полковник, не меньше, - подметил Курдюков. - Выправка военная. Похоже, у нее и генералы в пажах ходят. Специалисты по северным территориям. Где лес валить хорошо, потому что не жарко.
Курдюков приехал с рыбалки, в отличие от остальных участников экспедиции, полностью разбитым. Надежд на отдых не было никаких. Помимо физических, он испытывал, вдобавок, и душевные муки.
- Если я тебя брошу, Димончик, - спросила однажды она. -Надеюсь, ты не застрелишься как мой второй муж? Впрочем, это не твое. У тебя даже нет табельного оружия и кабинета. Стреляться, Димончик, нужно непременно в кабинете. Это придает общественную значимость поступку.
- А почему он застрелился? - поинтересовался Курдюков. – Ты его пообещала бросить, как меня? - В словах Курдюкова звучал злой сарказм.
- Нет. Он не захотел сесть за растрату. Понимаешь, у людей его поколения было обостренное чувство собственного достоинства и чести.
Ужинали поздно. В этот раз кулинарная фантазия Курдюкова зашли неимоверно далеко. Он приготовил тушеную фасоль по-мавритански.
- Завтра утром мы с тобой, Димончик, едем прыгать с самолета, - радостно сообщила Элеонора. – И увидев перекошенное лицо Курдюкова добавила, - С парашютом.
Если бы у Курдюкова было пенсне, то оно непременно упало бы в стакан с чаем.
- Но я не умею прыгать с самолета.-попробовал он оппонировать.
- Ничего, - успокоила его Элеонора. - Я тоже не умею. До обеда нас будут учить, а после обеда посадят в самолет и сбросят с высоты 1000 метров.
- То есть как это сбросят? - возмутился Курдюков. - Я не мешок с брюквой, чтобы меня сбрасывать. И я не позволю…, - Он на минуту задумался, чего он не должен позволить, но Элеонора не дала ему договорить.
- Ну что ты цепляешься к словам, Димончик?
 Это называется так красиво - сбросить. На самом же деле ты прыгнешь сам. Добровольно.
- Сам? -не поверил Курдюков.
- Сам.-подтвердила Элеонора.
- Сам я не прыгну, - признался Курдюков.
- Почему? - Элеонора надула свои пунцовые губки.
- Потому что я не голубь мира и мне страшно.
Это было сущей правдой. Курдюков с детства боялся высоты и даже, стоя на втором этаж, боялся смотреть вниз. Он не мог переступить эту грань. Это было выше его сил. Если бы ему предложили сейчас океанскую яхту в обмен на прыжок, он все равно бы отказался.
Но женщина есть женщина. Она может сделать то, что не по силам даже океанической трехпалубной яхте, с бассейном под мрамор, рестораном с поющими неграми и кабинетом тайского массажа.
.
- Ты должен это сделать, милый. Ради меня. - Она стала гладила его своей нежной ручкой, а Курдюков млел и таял как мороженное на жарком солнце.
В конце процедуры оглаживания от него почти ничего не осталось. Он был согласен на все, лишь бы его гладили.

Когда инструктор сказал: «Всем приготовиться», - у Курдюкова подкосились ноги. Они сделались ватными и не хотели слушаться хозяина. Идти к выходцу они отказывались. Перед глазами плыли цветные круги. Курдюков пожалел о том, что смалодушничал и согласился. Но назад пути не было. Инструктор открыл люк. Глубокая голубая бездна внизу не просто пугала, она ужасала. Ему показалось, что вот сейчас он умрет. Почему он, Курдюков, которого столичная дама называет красавчиком, которого любили, как молодые девицы, так и женщины более зрелого, а иногда, чего греха таить, и предпенсионного возраста, должен доверить свою драгоценную жизнь какому-то жалкому куску синтетической ткани, которую, возможно, выпустили в конце месяца во время аврала?
- Товарищ инструктор, - обратился он к широкоплечему детине в комбинезоне. - А что делать, если парашют не раскроется?
Инструктор улыбнулся.
- Если не раскроется парашют, товарищ курсант, то делать вам уже ничего не надо. Сила притяжения сделает все за вас. - Все рассмеялись шутке. Не рассмеялся только Курдюков. 
- Идиот, - подумал он. - Как можно над такими вещами шутить!
Городской парк, лодка у причала, одинокая луна, отраженная в пруду, и разлитый по всем закоулкам безумный запах майской сирени. Это невозможно забыть - вспомнил он почему-то признание прокурорши, хозяйки овощного магазина, а теперь и рынка.
- Святая женщина, - подумал он. - Ни тебе рыбалок, ни квадроциклов. Если выживу, вернусь к ней. В провинции люди тоже неплохо живут с капиталом. Она на Северный полюс на собаках не пойдет.
Из раздумья его вывел хриплый голос инструктора... 
- Прыгай, - заорал он ему в ухо, стараясь перекричать шум мотора и ветра. - Давай, не задерживай, - он пристегнул карабин с фалом, подтолкнул Курдюкова к открытому люку. - Пошел!
Вместо того, чтобы по команде смело шагнуть в пустоту, как это сделали другие, Курдюков уперся обеими руками и ногами в борта люка. Кто -то смачно выругался, и он ощутил пинок коленом в район правой ягодицы. Что было дальше, он не помнил.

 Сознание снова включилось, когда над ним раздался хлопок и стропы потянули его вверх. Парашют вопреки ожиданиям Курдюкова все-таки раскрылся. Падение замедлилось, и он теперь плавно парил в небе, наблюдая как на горизонте проплывает белый караван облаков. Внизу мелькали разноцветные купола парашютов. Где-то среди них болталась между небом и землей и Элеонора.
 Хорошо бы сейчас сделать фото на память, -подумал Курдюков
Он мысленно представил себе эту композицию. Он висит в шлеме и очках на стропах высоко в небе на фоне белоснежных облаков. Ветер норд-ост обдувает его мужественное лицо. В этом было что -то пафосное, героическое. Позитивно мыслить мешала только ноющая боль в ягодице.
Скорей бы все это кончилось, - Он посмотрел вниз. Спасительная земля была уже близко.

Два дня он звонил ей и два дня она не брала трубку. Вечером третьего дня к нему домой пришел Феликс. Как всегда, он был немногословен. Не заходя в квартиру, вручил прямо на пороге конверт.
- Здесь деньги и письмо, - сухо сообщил он.
- Где Элеонора? -озабоченно спросил Курдюков. Я третий день не могу до нее дозвониться.
- Там все написано, - кивнул на конверт Феликс. Немного терпения, и ты все узнаешь.
Могу лишь добавить от себя, что уехала она не по своему желанию. Ее, вызвал муж.
Муж? –  с испугом переспросил Курдюков. Третий, который покойный?
Нет. Четвертый, который еще живой.
А он не…, - испугался Курдюков.
Он не, - упреждая вопрос ответил Феликс. Так что живи спокойно.
- Феликс развернулся и стал спускаться по лестнице вниз. Курдюков вернулся в комнату, открыл конверт. Там лежали деньги и письмо
-Здравствуй, Димончик! - начиналось оно. - К сожалению, мне пришлось уехать раньше, чем я планировала. Дела. Все было бесподобно. Ты супер. В конверте деньги.  Я порекомендовала тебя одной своей знакомой, которая собралась к вам на отдых. Она немного старше меня. Но, думаю тебя это не должно смущать. Окружи ее мужской заботой и вниманием. Я дала ей твой телефон. Зовут Раиса.  Сообщаю по секрету, что она сейчас в активном поиске спутника жизни - молодого и энергичного. Тариф прежний.
Твоя Элеонора.
Курдюков посчитал деньги.  Двадцать штук стодолларовых купюр.
Он развернул в руке купюры веером. Зеленый веер получился куцый.
М -да, - огорчился Курдюков. Могла и три положить, не обеднела б. Дурак. Увлекся. Поддался, так сказать, чарам.  -Димончик! Милый! Я без тебя жить не могу. Ты супер. Уедем в Москву. Все ложь. Охи, вздохи, а в результате две жалких тысячи зеленых рублей за полтора месяца каторжного труда.  Один только героический прыжок с парашютом не меньше чем на штуку тянет. А, гадюки, а скорпионы? Я, за нее жизнью рисковал. Ну что ж. Второй раз у нее этот фокус не выйдет. Курдюков решительно достал из кармана телефон.
Две, с половиной, - написал он, и уже занес палец чтобы отправить ультимативное сообщение, но что -то удержало его. – А если обидится? – мелькнула мысль. И что тогда? Пшик? Курдюков озабоченно потер небритую щеку.
Да не парься ты, - услышал он голос.  Другие приедут. В Москве таких много.
Какие другие? -не понял Курдюков. Ты кто?
Но, голос молчал.
Эй, - крикнул Курдюков куда -то в потолок. Какие другие придурок.?
Менее обидчивые, - неохотно отозвался голос. И не будь идиотом. Бери больше. Не стесняйся. Экскорт дело тонкое. В этом деле почасовой тариф.
А сколько брать то? – Курдюков стал вслушиваться в тишину комнаты, чтобы не пропустить ценной информации. Сколько в час брать.? Но, голос молчал.
 Курдюков прошелся по комнате; заглянул под стол, отодвинул штору, на всякий случай открыл духовку. Все было чисто.
Тариф почасовой, - крутилось в голове. Это ж сколько часов в полутора месяцах? Он мысленно умножил часы на дни. Получалась астрономическая цифра. Умножить ее даже на тысячу, как берут сантехники и водопроводчики он побоялся. Получались какие -то несуразные суммы с большим количеством нолей, которые не радовали, а пугали.
Господи, как же быть, - заметался он по комнате. -Как быть?  Тариф. Тариф. Слово то какое. Не наше. За версту азиатчиной несет. Эти азиаты знают толк в деньгах.
Так что ответить? Клиент то ждет. Он опять почесал небритую щеку. В голову ничего хорошего не приходило. Внезапно, на его измученном переживаниями лице появилась улыбка. Взяв, со стола телефон, быстро стер написанную ранее сумму; теперь она казалась ему смешной.
Тариф- почасовой, - написал он. И после небольшого раздумья добавил. -Работаем с предоплатой. Транспортные услуги оплачиваются отдельно.