Тараканий омут

I. Взвоз

    Осень на Керженце не просто наступала — она въедалась в поры, пахла сырой мертвой хвоей и остывающей, черной водой. К Покрову деревня Взвоз замертво валилась в зиму. Дачники сбегали в город спешно, заколачивая окна крест-накрест, словно прятались от чумы. Дома сиротели. За каждой заколоченной дверью оставалась звенящая, давящая на барабанные перепонки тишина. 

    Мир Матвея Андреевича сужался, каменел, отрезая его от живых людей. Остался только этот бревенчатый сруб, затерянный в глухих, угрюмых заволжских лесах. По вечерам печь выла и захлебывалась дымом, сосновые дрова трещали с каким-то надрывом, а у ног исходил тяжелым, преданным сапом Арчи. Старый пес — единственное теплое, дышащее существо во всей этой ледяной пустыне. 

    В тот год зима не пришла — она рухнула. На Покров небо прорвало густым, удушливым снегом. Белая каша легла на грязные шрамы береговой линии, мгновенно вытравив из леса все цвета. Земля превратилась в монохромный кошмар. 

    Они вышли на прогулку по привычке, потому что в четырех стенах одиночество становилось удушливым. Ноги вязли в хрустящем, колючем насте. Слева ворочалась свинцовая, густая масса Керженца, справа — глухо стенала сосновая стена. Скитский тракт. Старики говорили, что где-то здесь, прямо под этой белой гробовой простыней, гнила старая кандальная ветка. Сибирский путь. 

    Матвей Андреевич шел и костями чувствовал, как из-под снега исходит вековой, неизбывный ужас этой земли. Здесь, у Взвоза, скованных раскольников и каторжан швыряли в ледяную воду переправы, а потом, полумертвых, буквально «взвозили» на крутой, обледенелый берег. Столетия прошли, но в этом межсезонье воздух казался густым от замерзшего человеческого крика и тоскливого, въевшегося в холмы кандального звона. 


II. Встреча

    Они наткнулись на нее сразу за малым изгибом. Легковушка, старая, серая, застрявшая среди заснеженных сосен. Она выглядела как чужеродный, уродливый труп. В это мёртвое время сюда не заезжали. Арчи занервничал первым: шерсть на загривке встала дыбом, уши прилипли к черепу, шаг стал вкрадчивым, крадущимся. Собачье сердце колотилось о ребра так, что старик слышал этот стук через поводок. 

    Возле машины был человек. От хруста их шагов он дернулся так, словно в него выстрелили. Лихорадочно, с дикой судорогой отвернулся к реке. В этой сгорбленной спине, в намертво втянутой в плечи голове кричало одно: «Только не смотрите на меня!». Матвей Андреевич попятился, почти побежал мимо, насильно увлекая за собой упирающегося пса. Только через километр, когда Арчи с истошным лаем зарылся в сугроб, старика отпустило. Сердце жгло. Блеклое зимнее солнце казалось слепым. 

    Они возвращались верхней дорогой, над Тараканьим омутом. Старик заглянул вниз, туда, где излучина ломалась под прямым углом и река обрывалась в черную, засасывающую семиметровую бездну. Вода там казалась гудронной, тяжелой. 

    Местные старожилы помнили: беглые всегда шли к этому омуту. Здесь был адский лабиринт из островков, гнилых проток и непроходимого бурелома. Конная стража из Семёнова поворачивала назад — лошади ломали ноги, люди гибли в топях. Беглецы продирались сквозь эти дебри, обдирая мясо с костей, спасая свои шкуры. «Тараканились» — говорили в деревне. Старик посмотрел на далекую, замерзшую внизу машину чужака. Тот забился туда с такой же загнанной, звериной, безошибочной точностью.  

    Ночью небо сошло с ума. Метель выла в печной трубе как голодная стая, швыряла в стекла ледяную крупу, дом ходил ходуном. А утром мир проснулся ослепительным и страшным. Все старые следы занесло начисто. Лес стоял чистый, девственный, словно Бог стер с земли всё прежнее гнилье. 

    Арчи скулил у порога, скреб когтями крашеную доску. Вышли. Хрустальный, режущий глаза день. И вдруг посреди этой святой, чистой белизны — глубокие, косые вмятины от чужих сапог. Следы появились из ниоткуда. Они вели к омуту, кружили, метались, возвращались назад. Человек замерзал. Он ходил кругами, как обреченный скот на бойне. 

    Арчи выдал глухой, утробный рык. Матвея Андреевича пробила дрожь. Он укоротил поводок, намотал брезентовую стропу на кулак до боли в суставах и пошел вперед, наступая в эти чужие, тяжелые, полные отчаяния следы. 

     Чужак стоял у машины. Костерок неподалеку почти сдох, под серым пеплом едва теплились угли. Он жёг тонкие еловые ветки — они не грели, они исходили едким, горьким дымом, который прижимало к самой земле. Сам человек сидел на разложенном переднем сиденье. Окна автомобиля покрылись толстой коркой льда. Матвей Андреевич заставил себя смотреть строго вперед, в пустоту, но кожей, затылком, каждым нервом чувствовал этот лихорадочный, горячечный взгляд, буравящий его из-за заиндевевшего стекла. 


III. Дилемма

    Дома старик не мог найти себе места. Чужая беда засела в нем, как ржавый гвоздь. Она ныла, пульсировала, выматывала душу. 

    Матвей Андреевич бешено мерил комнату шагами от угла к углу. Доски половиц скрипели под его весом. "Что этот несчастный там высиживает? В такой сатанинский мороз, под Керженцем! Ведь не от хорошей жизни человек лезет в петлю бурелома! Скрывается. Однозначно скрывается. От тюрьмы, от суда, от людей... Да плевать! От себя он бежит, от выжженной совести, только разве уйдешь от нее на куске ржавого железа?"

   Старик прижался лбом к ледяному стеклу, глядя на темнеющую, мертвую реку. Машину зажмет намертво. Он замерзнет там. Просто превратится в кусок льда.

    К сумеркам страх перед убийцей или вором вдруг лопнул, уступив место лютой, раздирающей жалости. Матвей Андреевич схватился за голову. "Кто я такой, чтобы судить? Разве я не сбежал во Взвоз от людей, от своего истерзанного, позорного прошлого? Земля у нас под ногами одна."


IV. Закон Керженца 

    Память Керженца проснулась в нем, заворочалась, зажгла кровь. В этих лесах веками чтили один закон, который был выше государева указа и церковного проклятия. Закон узелка. На заснеженную колею бросали хлеб для «несчастных» — для беглых, каторжных, волков в человечьем обличье. Никто не спрашивал имен. Никто не лез в душу и не заглядывал в глаза. Положил кусок в снег и уходи. Сбереги живую душу, не дай тайге сожрать человека. Чем он, Матвей, лучше тех раскольников, что выживали здесь триста лет назад? Как он сможет спать в своей протопленной избе, зная, что в паре километров от него коченеет живое человеческое мясо? 

    Утром он уже не думал — он действовал как в бреду. Руки тряслись, собирая посылку. Буханка хлеба, тяжелый, желтый шмат соленого сала. 

    Когда они с Арчи поравнялись с машиной, старик стиснул зубы так, что хрустнуло в челюсти. Не смотреть! Только не смотреть! Не смей унижать его своей сытой жалостью, не тешь свое любопытство! Сердце колотилось в самом горле, мешая дышать. Не замедляя шага, Матвей Андреевич разжал закоченевшие пальцы. Пакет глухо шлепнулся в сугроб. 

«На, брат. Ешь. Живи». 

    А ночью ударил настоящий, лютый заволжский мороз. Окна зарисовались мертвыми ледяными цветами. Деревянные стены дома трещали от холода, как под выстрелами. Старик ворочался на узкой кровати, слушая, как Арчи глухо, тревожно вздыхает во сне. "Хлеб — это ничто. Хлеб не согреет. В этой железной коробке парень околеет к рассвету. Ему нужно тепло. Человеческое свидетельство того, что он еще не проклят Богом и людьми! Ему нужно помочь удержать в себе человека, пока он не превратился в замерзший труп!" 

   Матвей Андреевич вскочил. Включил фонарик, заметался по избе, распахнул шифоньер. Выгреб все: тяжелый серый свитер домашней вязки, толстые шерстяные носки, варежки. На плите в старой кастрюле закипела вода. Картошка в мундире — крупная, брызжущая крахмалом, горячая, дышащая паром. 

   Он упаковал все в большой целлофановый пакет. Они вышли на берег на рассвете. Снег под сапогами не просто хрустел — он кричал от стужи. Но внутри у старика горело какое-то дикое, торжественное тепло. Он шел и улыбался, как сумасшедший. Ему казалось, что эта тайная, немая помощь сейчас вытаскивает парня из самого ада. 

   Костерок у машины погас совсем. На его месте лежала горсть серого унылого пепла. Но когда Матвей Андреевич подошел ближе, у него перехватило дыхание. Вчерашнего пакета на дороге не было. Колею замело, а еды нет. 

Взял! Принял! Разделил эту молчаливую трапезу спасения! 

   Последняя осторожность вылетела из головы. Хватит прятаться! Матвей Андреевич почти побежал к заиндевевшей легковушке, протягивая вперед пакет с горячей картошкой. Пусть знает, что он спасен, что здесь есть человек! 

   И в эту секунду он совершил то, чего делать было нельзя. Он посмотрел в упор на лобовое стекло. 


V. Синее небо

    Дверца машины рванулась со страшным, металлическим визгом. Чужак, не ожидавший никого в такой час, вывалился наружу. Время растянулось, превратилось в густую, удушливую грязь. Их взгляды столкнулись и намертво сцепились. 

    И Матвея Андреевича пробил предсмертный, леденящий ужас. В глазах чужака не было человеческого разума. Там горел дикий, панический, животный страх существа, которое переступило черту и теперь до смерти боялось любого свидетеля. Этот страх на глазах перерождался в бешеную, утробную ярость загнанной твари. 

    Старик судорожно отшатнулся. Отвел глаза. Рывок. Поводок вырвался из пальцев. Бег. Навстречу спасительным соснам. Скорее за поворот! Только бы уйти! Шаг. Еще шаг. Задыхающийся, хрустящий бег сзади. Тяжелый топот. Из преследующей груди вырывался хриплый, свистящий всхлип. 

    Удар сзади был коротким, глухим и подлым. Острая, раскаленная сталь вошла точно под левую лопатку Матвея Андреевича, со свистом разрывая легкое. Земля перевернулась. Небо встало вертикально. Ноги стали ватными, и старик тяжело, со всего маху рухнул боком в глубокий, чистый покровский снег.

     Пакет выпал из рук. Вещи рассыпались по колее. Серый свитер распластался на насте, а из разорванной бумаги покатилась по девственной белизне крупная, еще истекающая живым паром вареная картошка.

    Арчи обезумел. Он крутился рядом, испуганно, тонко скулил, тыкался мокрым носом в щеку хозяина и горячим языком отчаянно пытался слизать холод, который уже проступал на лице старика. Матвей Андреевич хотел поднять руку. Хотел обнять пса, прижать к себе, крикнуть: «Беги, дурак, беги назад во Взвоз!». Но из пробитой груди вырвался только тихий, пенистый кровяной полувздох, который тут же замерз на губах. Звуки куда-то уходили. Земля забирала его, утягивала глубоко вниз. Отчаянный скулёж Арчи становился все тише, тоньше, пока не превратился в далекий, комариный писк. Боль под лопаткой растворилась. Ей на смену пришел странный, невесомый, благословенный покой. Белый снег вокруг потерял очертания, вспыхнул и разлился ровным, глухим, сияющим светом.

Осталось только...
Огромное. Пронзительно...
Синее......