Возвращение Пиковой дамы Глава 15 Архив графини

Глава 15. Архив графини

Пока Герман в родительском доме был далёк от петербургских событий, в покоях графини происходило то, что впоследствии сыграло в его судьбе немаловажную роль. И, прежде чем продолжить рассказ о приключениях Германа, нужно сказать, каким образом Лиза получила в свои руки архив графини.
Всё началось с завещания.
Графини уже не было: её смерть на фоне бесконечной зимы словно растворилась в треске замёрзших проспектов и глухом шорохе саней на снегу. Дом опустел, смолкли тяжёлые шаги камердинера и легкий топот прислуги, а Лиза, оставшаяся в знакомых комнатах, всё ещё не могла привыкнуть к тому, что за дверью будуара не услышит ни старческого стона, ни резкого окрика, ни требовательного зова колокольчика.
На третий день после похорон к Лизе пришел поверенный графини – сухой, педантичный человек в очках, светивших, казалось, холоднее февральского солнца. Он принес толстую папку, вынул несколько прошитых листов и начал читать завещание, как читают официальные бумаги, – голосом ровным и безучастным, будто речь шла не о чужой судьбе, а о движении капитала. Однако каждое слово, произнесённое им, падало на сердце Лизы тяжёлым и неожиданным грузом.
Графиня оставляла ей значительную сумму денег – сумму, о которой Лиза, прожившая в узком коридоре обязанностей компаньонки, не могла бы и подумать. Но этим дело не ограничивалось. В завещании предписывалось:
  «Доверенной моей компаньонке Лизавете Ивановне поручаю привести в порядок архив, что хранится в моей библиотеке. Изъять бумаги, что могут бросить тень на моё имя, и приготовить всё прочее для публикации спустя сто лет после моей смерти».
  Поверенный поднял на Лизу взгляд, столь же сухой, как и его голос.
– Ключи находятся у меня, – сказал он. – Работа предстоит долгая, обременительная и, признаюсь, не всегда приятная. Но воля покойной должна быть исполнена. Вы сможете работать с архивом в покоях графини. Согласно ее завещанию, вы сможете жить в ее доме сколько захотите. Вот записка, лично для вас.
  Лиза слушала, не смея прерывать. Её поразило доверие графини – доверие, о котором она при жизни хозяйки и не подозревала. Служанка, которой дозволялось лишь подавать шаль, держать свечу и молчать, внезапно становилась хранительницей её прошлой жизни.
  «Дорогая Лиза, – писала графиня, – я знаю, что тебе можно доверять больше, чем кому-либо другому. Моя жизнь была полна событий, о которых мир должен знать, и тайн, которые лучше сохранить. Приведи в порядок все мои письма, дневники, бумаги – чтобы ни одна мысль, ни одно слово не пропало.
  Храни мой архив с любовью и осторожностью. Реши сама, кому его передать: Александру Сергеевичу Пушкину – чтобы он написал правду о моей жизни, как она была, без искажений или графу Сен-Жермену – чтобы он уберёг мою честь и защитил память обо мне».
Лиза стояла перед массивным дубовым шкафом в библиотеке, сердце её билось быстрее обычного.
  – Всё это ваше. Документы должны храниться вечно, – сказал он, – работайте внимательно, без спешки.
Он передал ей ключ от шкафа. Сквозь стеклянные дверцы Лиза увидела тесно прижатые друг к другу тёмные папки, перевязанные лентами, и узкие свёртки, на которых уже выступала желтизна времени.
– Здесь дневники, письма, счета, черновики, – вам надлежит разобрать всё это и составить подробную опись.
  – Но… я ведь никогда… – Лиза запнулась, – справлюсь ли я ?
– Графиня распорядилось так, – строго произнёс поверенный – А значит, вы справитесь.
Теперь Лиза живет в дом графини, уже не как служанка, а как доверенное лицо покойной. Ей отвели комнату рядом с библиотекой, и эта комната превратилась в её кабинет.
С первого же дня она погрузилась в работу. Бумаги пахли старыми чернилами, духами давно минувших лет, пылью старых тайников. Некоторые письма заставляли её краснеть – графиня явно не всегда вела себя так, как того требовала её современная слава благородной дамы. Другие – трогали до глубины души. Были и такие, что Лиза не решилась бы перечитать во второй раз. Она понимала, что от её рук зависело, что переживёт столетие, а что останется погребённым навеки.
Она аккуратно разворачивала письма, отмечала даты, раскладывала дневники по годам. Каждое письмо графини было словно живой голос, обращённый через время.
 Она переписывала заметки, делала пометки на полях, сравнивала подписи, даты и адресатов. Порой она улыбалась, порой сжимала губы, удивляясь остроумию графини или грусти, что проступала сквозь строки.
  Дни проходили в тишине. По вечерам Лиза зажигала лампу, поправляла косынку и продолжала разбирать папки, аккуратно складывая испещрённые выцветшими строками листы.    На столе уже выросли две стопки: одна – «к уничтожению», другая — «к сохранению».
Время от времени Лиза останавливалась, обводила строки в дневниках, делала пометки на полях, словно размышляла вслух: «Почему графиня доверила это мне?»
В одной из шкатулок лежали страницы дневника, разорванные пополам. Графиня видимо хотела их уничтожить, но не успела. Поколебавшись, Лиза поднесла листки к лампе и соединила.
«Ах, моя молодость – пёстрая, легкомысленная, Париж, пахнущий жасмином и воском балов…
  Отец посчитал, что воздух французской столицы остудит мою романтическую голову. Как же он ошибался! Париж только разжёг её сильнее.
  Я блистала – нет, летала над паркетами. В первый же вечер на балу у маркизы де Вильер я вошла в белоснежном платье, вышитом серебром, и все взгляды повернулись ко мне. Мне казалось, я плыву по залу как лебедь, а музыка – лишь ветер под моими крыльями. Я танцевала до изнеможения, смеялась громче всех, принимала комплименты, не различая их смысла…
Меня привели в карточный клуб. О да, я играла! Париж умеет развлекать юные головы, бросающие монеты с легкостью птичьего пера. И вот в одну ночь я проиграла всё. Не только то, что было при мне. То, чего у меня тогда даже не было. Помню, как сидела над картами – пальцы ледяные, сердце бешеное. Я стала пленницей собственной удали.
И тогда появился он.
Граф Сен-Жермен.
Он подошёл так бесшумно, будто вышел из воздуха. Стар или молод? Я так и не смогла понять. Его глаза были – как ночное зеркало: в них отражалась я, только будто… опаснее, смелее, безрассуднее.
– Мадемуазель, вы слишком молоды, чтобы лишаться будущего из-за прихоти Фортуны.
  Я рассмеялась – смех был звонким, но отчаянным. Он сел рядом и тихо сказал:
– Есть три карты, которые никогда не подводят. Три – и только три. Если знать порядок, можно вернуть всё. И я вам их назову.
  Мне казалось, я слышу сказку.
  – А цена? – спросила я.
Париж ничему меня не научил, кроме того, что за всё приходится платить.
Он улыбнулся – и от этой улыбки мне стало холодно на плечах.
– Три карты – три ночи.
Я согласилась. Не потому, что была безрассудна, простоя была молода и любопытна – я была молода. Скажу ли я, что эти ночи были мучением? Нет. Были ли они наслаждением? Тоже нет. Это было, как пить редкое вино, зная, что в нём что-то странное, что не предать словами. Он говорил мало. Смотрел долго. И мне казалось, что я постепенно становлюсь прозрачной, будто он смотрит сквозь меня.
  Карты он мне тогда назвал, взяв клятву, что я их никому не сообщу. Тройка, семерка, туз. Я играла – и выигрывала. Вернула всё.
Но тайна… нет. Ни мужу, ни подругам я её не открыла. Иногда думаю: может, я и не знала её вовсе, может, это были не карты, а три ночи, что навсегда легли на мою судьбу».
Лиза сидела, держа разорванные страницы. Бумага пахла старым лавандовым маслом – ароматом, который графиня любила. Сердце Лизы билось неровно.
Три карты! Значит, Герман приходил не случайно.
Лиза почувствовала странную смесь дрожи и жалости. Графиня была иной – смелой, легкомысленной, подвижной, как язычок пламени. Как же она могла хранить такую тайну всю жизнь? Но, затем, Лиза поняла. Нет. Графиня не могла это рассказать. Не потому что не хотела.
А потому что тайна была не о картах. А о ней самой – о её слабости, цене её юности, тени, которую она несла до конца жизни.
Лиза положила обрывки обратно в шкатулку и заперла ключом. В этой шкатулке будет лежать все, что потом станет пищей огня. Пусть это останется в прошлом, решила она. И, впервые, Лиза почувствовала не страх и не осуждение, а тихую, неожиданную жалость к графине, которая блистала, играла… но в глубине души всегда оставалась одинокой.