Солнце на босых ступнях. Гл. 15 Архитектура памяти

Глава 15. Архитектура памяти

Наша тюрьма чаще была закрыта, чем работала. Она маячила за бараками глухим силуэтом — то ли спящим зверем, то ли декорацией к историческому фильму. Поселившись в одной из квартир этого старого дома, семья получила жильё. Две огромные комнаты с верандой и кухню во дворе. Ключи можно было без опаски оставлять под ковриком   Но начальник всё равно посоветовал маме на всякий случай подстраховаться и пойти работать санитаркой — жильё всё таки было ведомственным, а потерять крышу над головой в те времена было проще простого. Мама согласилась.

Через год после нашего переезда учреждение расформировали. Нам, детям, опустевшая тюрьма ничем не грозила. Пока она функционировала, усиленная охрана сделала бы наш визит туда невозможным. Мне удалось увидеть её изнутри, потому что мы часто прибегали туда играть во время дежурств отца моих подруг, Кямали и Алмаз.
Место оказалось поразительно красивым и совсем не страшным: идеально побелённые известью деревья стояли как призраки посреди сухого зноя. А самое главное — старые бассейны оказались вовсе не пустыми. В их лазурной воде плавали ленивые красные рыбки, подставляя солнцу свои золотистые спины. Воздух был наполнен сухим, размеренным стрёкотом кузнечиков, и от этого солнечного безмолвия кружилась голова.

Но главным чудом были поля за стеной. Нас выпускали наружу, и мы носились по огромным лугам полевых жёлтых цветов — одуванчиков или сурепки. Они тянулись до самого горизонта сплошным солнечным ковром. Падали прямо в них, смеялись, плели венки — жёсткие стебли оставляли на коленках зелёные пятна сока. Тюрьма переставала быть местом несвободы — она открывала для нас калитку в бескрайнее цветущее лето.

Помню, как мы заглядывали в камеры. Страха не было. Просто зашли, посмотрели — и всё. Остались только короткие вспышки памяти, будто кто-то щёлкает выключателем. Одна из них — я стою высоко, наверное, на стене или на какой-то площадке. Передо мной раскинулось огромное жёлтое поле, и у меня вдруг возникает странное чувство: оно целиком умещается у меня на ладони. Как будто я держу в руке это лето.

Потом, когда я выросла, проза жизни взяла своё. Бараки остались на балансе МВД, за квартплату ходили платить в саму тюрьму. Пройдя через КПП, через глазки, несколько дверей, минуя охранников, попадали на знакомый двор с бассейнами и рыбками, а потом — в кабинет тёти Виолы, мамы моих друзей по играм, Валерки и Вовика. Она работала здесь делопроизводителем. Я отдавала ей деньги, забирала квитанцию. Мы болтали о пустяках, о соседях, о том, кто куда уехал, — и я уходила.

А вот на КПП было строго. Там всегда было холодно и темно, и отчего-то тревожно. Лязгали двери, было это окошко, за которым сидел проверяющий — им мог оказаться сосед, а мог и нет… Но стоило выйти за двери — и сразу солнце, горячий воздух, и вот он, твой дом, виден прямо отсюда. И тревога сразу рассыпалась, как сухая пыль.

Позже я узнала, что наши бараки — это бывшие конюшни, а сама цитадель, возвышавшаяся над посёлком, скорее всего, была крепостью местного хана. А эти разрозненные постройки вокруг — остатки его старой усадьбы. Толстые каменные стены хранили прохладу даже в самый сильный апшеронский зной. Весь наш мир укладывался слоями, как бакинская пахлава. Советская квитанция за квартиру лежала прямо поверх фундамента эпохи Ширваншахов. Мы играли в войнушку там, где когда-то гарцевали ханские нукеры: вкус спелого хартута навсегда смешался со вкусом абсолютной детской свободы, но фундаментом всему служил серый бакинский камень, помнящий всё.

 * * *

Мы росли, и наш яркий, шумный мир внезапно стал тесен, словно одежда, из которой мы выросли. А потом девяностые просто выключили свет.

* * *

Продолжение следует. Глава 16. Послесловие. Мои истории о Шувелянском детстве подошли к концу.