Часть 2 Мухамед Нуробек

Когда беснуются ощеренные пушки
И рубят синеву багровые плевки,
Когда за королей, которым жизнь - игрушки,
Встают зеленые и красные полки;

Когда слагаются в дымящуюся груду
Сто тысяч храбрецов, красивых, молодых,
Так тихи мертвые, и добрый май повсюду,
И ласкова трава земли, растившей их! –

Есть Бог. Не хочет знать он покрывал узорных,
Роскошных алтарей, посуды золотой,
Спит, убаюканный осанною пустой,

И просыпается, когда в накидках черных,
Рыдая, матери за упокой души
Спешат отдать ему последние гроши.







Имена его родителей подчеркивают высокое происхождение и прочные корни: Княжеские роды: Мать — Сахиб Гафуровна Енгалычева — принадлежала к татарскому княжескому роду Енгалычевых. Отец — Абдулла Кудяков — к знатному роду мурз Кудяковых. Родной дом: Крым в 1916–1917 годах стал для раненого Нури местом восстановления. Но вместо спокойной тыловой жизни с родителями, младшим братом Омером и сестрой Анифе, он выбрал возвращение к присяге и обучение молодых солдат. Послужной список: Мухаммед Нуробек Абдуллаевич Кудяков (Нури) Родился 28 сентября 1896 Таврическая губерния г.Симферополь Н-Госпитальная 52. Окончил Симферопольскую Татарскую школу преподавателей мусульман. Работал школьным учителем. Свидетельство №705 от 9 июня 1915 года. 7 Августа 1915 Направлен в Киевскую школу прапорщиков №5 Принят на военную службу Зачислен во вторую роту приказ №16 от 04 ноября - поступил на военную службу в Киев пятую школу прапорщиков . Приказ № 245 от 20 августа. После окончания в звании прапорщик направлен в город Казань. Убыл к месту назначения 1916 года. февраль. Переименован в младшие унтер офицеры Приказ№25 от 25 января 1916 года. Окончил Киевскую школу прапорщиков приказом по Киевскому Военному округу за №253 По прибытию – назначен на службу в 16 маршевый запасной батальон. В третью роту. Феврале 1916 После кровопролитных боев лета и осени 1916 года к зиме на большей части фронта операции затихли. Войска укрепляли с обеих сторон занятые ими рубежи, готовились к зимовке, налаживали тыл и пополняли убыль в людях, лошадях и материальной части за истекший боевой период. Значительное число старших начальников, оказавшихся не подготовленными к ведению боя в современных условиях, вынуждены были оставить свои посты; жизнь выдвинула ряд способных военачальников. Однако протекционизм, свивший себе гнездо во всех отраслях русской жизни, по-прежнему сплошь и рядом выдвигал на командные посты лиц далеко не достойных. Шаблон, рутина, боязнь нарушить принцип старшинства все еще царили, особенно в высших штабах. Состав армии за два года успел существенно измениться, выбыла большая часть кадровых офицеров и солдат, особенно в пехоте. Новые офицеры - ускоренных производств, не получившие воинского воспитания, чуждые военного духа, воспитателями солдат быть не могли. Они умели столь же красиво, как и кадровое офицерство, умирать за честь родины и родных знамен, но, оторванные от своих занятий и интересов, глубоко чуждых духу армии, с трудом перенося неизбежные лишения боевой жизни, ежеминутную опасность, голод, холод и грязь, они быстро падали духом, тяготились войной и совершенно неспособны были поднять и поддержать дух своих солдат. Офицерство и главная масса солдат строевых частей перед лицом смертельной опасности, поглощенные мелочными заботами повседневной боевой жизни, почти лишенные газет, оставались чуждыми политике. Часть строевого офицерства лишь слабо отражала настроения, слухи и разговоры ближайших крупных штабов. Конечно, высший командный состав не мог оставаться безучастным к той волне общего политического неудовольствия и тревоги, которая грозно нарастала в тылу и несомненно грозила отразиться на нашем военном положении. Становилось все более и более ясным, что там, в Петербурге неблагополучно. Беспрерывная смена министров, непрекращающиеся конфликты между правительством и Думой, все растущее количество петиций и обращений к Государю различных общественных организаций, требовавших общественного контроля, наконец, тревожные слухи о нравственном облике окружавших Государя лиц – все это не могло не волновать тех, кому дороги были Россия и армия. Одни из старших начальников, глубоко любя родину и армию, жестоко страдали при виде роковых ошибок Государя, видели ту опасность, которая нарастала, и, искренне заблуждаясь, верили в возможность «дворцового переворота» и «бескровной революции». Ярким сторонником такого взгляда являлся начальник Уссурийской конной дивизии генерал Крымов, в дивизии которого я в то время командовал 1-м Нерчинским казачьим Наследника Цесаревича полком. Другие начальники сознавали, что изменить положение вещей необходимо, но сознавали вместе с тем, что всякий переворот, всякое насильственное выступление в то время, когда страна ведет кровавую борьбу с внешним врагом, не может иметь места, что такой переворот не пройдет безболезненно и что это будет началом развала армии и гибели России. Подъесаул барон Унгерн-Штернберг, или подъесаул «барон», как звали его казаки, был тип несравненно более интересный. Такие типы, созданные для войны и эпохи потрясений, с трудом могли ужиться в обстановке мирной полковой жизни. Обыкновенно, потерпев крушение, они переводились в пограничную стражу или забрасывались судьбою в какие-либо полки на Дальневосточную окраину или Закавказье, где обстановка давала удовлетворение их беспокойной натуре. Из прекрасной дворянской семьи лифляндских помещиков, барон Унгерн с раннего детства оказался предоставленным самому себе. Его мать, овдовев, молодой вышла вторично замуж и, по-видимому, перестала интересоваться своим сыном. С детства мечтая о войне, путешествиях и приключениях, барон Унгерн с возникновением японской войны бросает корпус и зачисляется вольноопределяющимся в армейский пехотный полк, с которым рядовым проходит всю кампанию. Неоднократно раненный и награжденный солдатским Георгием, он возвращается в Россию и, устроенный родственниками в военное училище, с превеликим трудом кончает таковое. Стремясь к приключениям и избегая обстановки мирной строевой службы, барон Унгерн из училища выходит в Амурский казачий полк, расположенный в Приамурье, но там остается не долго. Необузданный от природы, вспыльчивый и неуравновешенный, к тому же любящий запивать и буйный во хмелю, Унгерн затевает ссору с одним из сослуживцев и ударяет его. Оскорбленный шашкой ранит Унгерна в голову. След от этой раны остался у Унгерна на всю жизнь, постоянно вызывая сильнейшие головные боли и несомненно периодами отражаясь на его психике. Вследствие ссоры оба офицера вынуждены были оставить полк. Возвращаясь в Россию, Унгерн решает путь от Владивостока до Харбина проделать верхом. Он оставляет полк, верхом в сопровождении охотничьей собаки и с охотничьим ружьем за плечами. Живя охотой и продажей убитой дичи, Унгерн около года проводит в дебрях и степях Приамурья и Маньчжурии и, наконец, прибывает в Харбин. Возгоревшаяся Монголо-Китайская война застает его там. Унгерн не может оставаться безучастным зрителем. Он предлагает свои услуги монголам и, предводительствуя монгольской конницей, сражается за независимость Монголии. С началом Русско-Германской войны Унгерн поступает в Нерчинский полк и с места проявляет чудеса храбрости. Четыре раза раненный в течение одного года, он получает орден Св. Георгия, Георгиевское оружие и ко второму году войны представлен уже к чину есаула. Среднего роста, блондин, с длинными, опущенными по углам рта рыжеватыми усами, худой и изможденный с виду, но железного здоровья и энергии, он живет войной. Это не офицер в общепринятом значении этого слова, ибо он не только совершенно не знает самых элементарных уставов и основных правил службы, но сплошь и рядом грешит и против внешней дисциплины, и против воинского воспитания – это тип партизана-любителя, охотника-следопыта из романов Майн Рида. Оборванный и грязный, он спит всегда на полу, среди казаков сотни, ест из общего котла и, будучи воспитан в условиях культурного достатка, производит впечатление человека совершенно от них отрешившегося. Тщетно пытался я пробудить в нем сознание необходимости принять хоть внешний офицерский облик. В этом окружении началась служба Мухаммеда Нуробека Кудякова. Среди высших офицеров был и Ростовчанин барон Петр Николаевич Врангель. Именно с ним последние годы в Крыму и пришлось служить Мухаммеду - Нуробеку. Днем 4 декабря 1916 года в Царском селе, было организована встреча фронтовиков с царской семьей и генеральным штабом. Это был последний раз, когда Врангель видел живым Николая 2. После мероприятия «офицеры депутации» и П Н Врангель отбыли к месту службы. По дороге к нам присоединилось еще несколько офицеров и казаков, вызванных из отпусков или командировок и следовавших в армию.
До границы Румынии ехали беспрепятственно, но уже на самой границе стало ясно, что добраться до дивизии будет не так-то легко. Поспешная и беспорядочная эвакуация забила поездными составами все пути. Румынские войска продолжали на всем фронте отходить, и новые и новые поездные составы с ранеными, беженцами и войсковыми грузами беспрерывно прибывали, все более и более загромождая тыл. Пассажирское движение было приостановлено, в сутки отправлялся к югу лишь один пассажирский поезд, целыми часами простаивавший на всех станциях. Здесь впервые увидели ставшее впоследствии столь обыкновенным путешествие на крышах вагонов. Не только крыши вагонов, но и буфера и паровозы были облеплены пассажирами. С бароном П Н Врангелем было человек шесть офицеров и человек двадцать солдат. Он решил обратиться к румынскому коменданту, оказавшемуся чрезвычайно любезным офицером, отлично говорившим по-французски (вообще французский язык широко распространен в Румынии). После каких-то переговоров по аппарату с Яссами он любезно предоставил в наше распоряжение два вагона, из коих один II класса для офицеров, другой III класса для солдат. Не доходя 15 верст до станции Текучи экспресс на шестидесятиверстной скорости врезался в следовавший на север эшелон. Четырнаднать передних вагонов было разбито в щепы, и несколько сот человек было убито и ранено. Вагон, в котором ехали Врангель и его офицеры оказался висевшим над насыпью, и все они попадали со своих мест; однако никто не пострадал. Трудно передать жуткую картину; в полной темноте из-под обломков вагонов неслись крики, стоны и плач. Некоторые вагоны загорелись, и много несчастных раненых погибло в огне. Оставив при вещах двух казаков, офицеры и солдаты - пешком дошли до станции Текучи, откуда, разыскав обоз, выслали за багажом. В тот же день
В тот же день, погрузившись в воинский эшелон, они двинулись дальше к югу. Нури, теперь уже среди офицеров дивизии Врангеля, впервые видел столь грандиозный хаос отступления. Казалось, сама земля стонала под тяжестью тысяч беженцев, брошенных орудий и обессиленных лошадей. Он молчал, впитывая чужую боль, но в его груди крепло убеждение: война — это не парад и не подвиг, а грязная, изнурительная работа, требующая железной воли.
Прибыв в расположение Уссурийской конной дивизии, Нури был поражен контрастом между блистательным штабом и окопной грязью. Здесь, среди казаков, он быстро завоевал уважение не громким титулом, а спокойной отвагой и заботой о солдатах. Он учил их не только военному делу, но и тому, что честь мундира — это не парадная медаль, а ответственность за жизнь каждого вверенного ему человека.
 Его татарское происхождение и княжеская кровь не мешали, а, наоборот, помогали находить общий язык с разными людьми, от простых казаков до высокомерных дворян.
В разговорах с Врангелем, который всё чаще задумывался о будущем России, Нури учился видеть стратегию за линией фронта. Он понимал, что армия — это зеркало государства, и если в тылу гниёт власть, то и фронт не устоит. Но он верил, что долг офицера — стоять до конца, невзирая на политические бури, ибо присяга даётся не правителю, а Родине.
Когда вести о революции докатились до дивизии, Нури ощутил, как почва уходит из-под ног. Дисциплина таяла, солдаты слушали агитаторов, и лишь немногие, как он и Врангель, пытались сохранить костяк армии. В эти дни он впервые усомнился: сможет ли он, рождённый для мирной школы, удержать в руках не только оружие, но и души людей, потерявших веру в завтрашний день? Но выбора не было: он дал слово и теперь обязан был идти до конца, куда бы ни привела его судьба.