Написано Леониду Сорокину, сослуживцу Александра Болштянского по армии
28.04.2008, Омск
Здравствуй, Леня!
Решил написать тебе «большое» письмо, т.к. столько лет прошло, что и не помню, насколько мы с тобой друг друга знаем! Поэтому начну с «самого начала», чтобы мы с тобой еще раз «познакомились».
Итак, родился я 7 апреля 1947 года в Омске, когда моим родителям было уже по сорок лет – «нечаянный ребенок».
Мой отец в ту пору был главным редактором заводской многотиражной газеты «Заводская жизнь» Омского авиационного завода (теперь – ПО «Полет»). Человек он был очень порядочный, добрый, трудяга, настоящий коммунист (все людям, ничего себе). Обладал огромным авторитетом среди окружавших его людей. Впоследствии я в этом много раз убеждался – если человек узнавал, кто был мой отец – отношение ко мне сразу становилось очень хорошим. Прожил он 73 года, практически до конца работал, сколько мог – подводили глаза, ведь всю жизнь работал с газетным текстом. Умер в 1980 году.
Кстати, поскольку моя фамилия уникальная (однофамильцев нет и быть не может – так уж получилось, фамилия вымышленная), ты можешь в любой поисковой системе набрать мою фамилию, и там будет заметочка про моего отца, Болштянского Павла Абрамовича. Она взята из книги о ПО Полет, изданной к юбилею предприятия.
Моя мать, сколько я ее помню, работала фармацевтом в аптеке. Была очень непосредственной женщиной, как говорят «тянула семью». Никогда не «химичила» с лекарствами (не «блатовала»), была очень грамотная, как специалист, постоянно читала профессиональные журналы, чтобы не отстать от молодежи. Занималась с нами – детьми, постоянно была в курсе наших дел – в общем – образцовая мать. Именно она, когда мне было лет 12-13, отвела меня «за руку» в радиокружок, где я и освоил азы радиодела. Так что мое знакомство с радио началось в самом детстве. Прожила она сравнительно долго – 86 лет, умерла от инсульта в 1993 году. Как сказал про нее мой брат – «Она стояла до конца!». И в самом деле – жизнь ей досталась – ой какая!
Вообще наша семья была эвакуирована из Москвы в 1941 году, отец там работал на Авиационном заводе. В Омске, в начале войны, в 1942 г. умерли мои дедушка и бабушка со стороны отца – умерли, в общем-то, от голода и холода. Дедушка со стороны матери умер еще до революции от скоротечной чахотки (он был маляром-художником, надышался, видимо, всякой гадости), а бабушку убили фашисты, она не успела эвакуироваться с Украины.
Когда я родился, в семье уже были дети – брат Марк (1931 г. рождения) и сестра Лена (1942 г. рождения). Жили мы тогда в однокомнатной квартире недалеко от завода. Я эту квартиру чуть-чуть помню, а дом этот знаю, он еще и теперь стоит. В самом раннем детстве был я очень хорошеньким на вид ребенком (беленькие кучерявые волосы) и меня очень долго принимали за девочку, т.к. я, к тому же, носил платьица свей старшей сестры за неимением другой одежды. Так что с детства я привык к хорошему к себе отношению, и впоследствии было довольно тяжело «перестраивать» на обычное к себе отношение. Единственное, что было плохо – часто болел ангинами, поэтому был очень тощий. Развивался довольно быстро, благодаря сестре, которая нянчилась со мной, как с куклой. В 5 лет уже сносно читал и неплохо рисовал. В начальной школе учился почти на «отлично», до «круглого отличника» не дотягивал из-за природной невнимательности. Пытался заниматься спортом, чтобы стать «здоровее» - ходил в секцию легкой атлетики, потом начал играть в волейбол в ДЮСШ. Получалось неплохо, но все равно – постоянно болел.
Примерно в 4-м – 5-м классе начал ходить в кружок русских народных инструментов, играл на домре. Успехи были неплохие, через год меня «перевели» уже во взрослый оркестр. Но потом как-то потерял интерес, больше занимался радио и спортом. Единственное, что осталось – сам научился играть на семиструнной гитаре, и даже сейчас, правда, очень редко, что-нибудь «бренчу». Кстати, очень жаль, что русская семиструнная гитара совсем ушла со сцены, и даже цыгане и иже с ними (!!!) играют на шестиструнных.
В 1961 году я закончил 7 классов и стал вопрос – что делать? Именно тогда в средней школе сделали 11 классов, и появилось два варианта – либо кончать 11 классов, либо пойти в техникум и через те же 4 года получить среднетехническое образование, т.е. уже иметь специальность. К тому времени мама стала часто болеть – стенокардия. Приступы были такие тяжелые, что каждый раз она могла умереть. Отец, видимо, испугался, что мы с сестрой останемся без матери (брат тогда уже закончил Автодорожный институт и работал), а при его загрузке на работе – это была бы трагедия. Отец сказал, чтобы я поступал в Авиационный техникум, и, если что – я оказался бы «при деле». Вот я и поступил на специальность «Холодная обработка металлов». Теперь бы это называлось «Технология машиностроения». Для выпускников 7-х классов это была единственная специальность в техникуме.
И тут мне страшно повезло – над техникумом шефствовала поликлиника, в которой было отделение «по борьбе с гландами», а так как я продолжал болеть – мне их и вырвали еще на 1-м курсе. С этого момента я сразу поздоровел, и ты уже увидел меня в армии в «нормальном» для парня состоянии. Я продолжал заниматься спортом – волейболом и настольным теннисом. В нашей группе учился тогдашний чемпион области, мы с ним сдружились, и он научил меня вполне прилично играть. К концу учебы я даже входил в двадцатку сильнейших игроков области.
Кроме того, в техникуме я «добровольно» попал в драмкружок, очень много занимался в нем, читал юморески со сцены, играл в спектаклях, и это обстоятельство впоследствии сильно повлияло на мою судьбу.
Закончил я техникум с отличием, по тогдашним правилам имел право поступать в дневной вуз. К этому моменту мой старший брат защитил кандидатскую диссертацию по дорожным делам, и ему для дальнейшей работы очень нужен был приличный математик. Вот он и настоял, чтобы я поступал в Новосибирский госуниверситет на механико-математический факультет (в НГУ – второй по рейтингу вуз после МГУ – после техникума!!!). И поехал я в Новосибирск. Исключительно благодаря сообразительности (но не знаниям!), я все же умудрился сдать письменную и устную математику на трояки (главное - не завалил!). Этого, конечно, было недостаточно для поступления, и я успокоился, к физике даже не готовился, пропадал на пляже Обского моря и даже чуть не утонул. На экзамен пошел просто так – понимал, что сдам, об оценке не беспокоился, понимал – что уже не поступил, и буду поступать в Омске в политех. И тут мне не то жутко повезло, не то страшно не повезло! Я сдал физику на 5+ (все-таки в техникуме было много дисциплин с физическим уклоном), и мне предложили пройти собеседование. Дело в том, что в Красноярске в тот год организовали филиал НГУ и набирали народ из тех, кто не проходит по баллам в сам НГУ. Собеседование я прошел нормально, и меня зачислили в Красноярский филиал. Вроде бы, все отлично. Осенью я туда приехал, сначала уборочная (работали на какой-то стройке), потом начались занятия. Условия для жизни были ужасные – жили вдвоем с сокурсником на квартире, спали на одной койке. И тут я, еще в сентябре, увидел объявление о наборе в любительский театр-студию «Фиалка». Ну и, конечно – пошел. Ну а дальше, сам понимаешь, вместо нормальной учебы были занятия в театре, где я очень хорошо «пришелся» режиссеру и коллективу и … пошло – поехало. Правда, театр этот был уникальный. Такого среди любительских театров я больше никогда не видел. Собственный оплачиваемый эстрадный оркестр, несколько своих режиссеров, приходящие режиссеры из театра Пушкина, учители танца, сценического движения и художественного слова, на декорации денег не жалели, собственная костюмерная (в ней я частенько ночевал, если репетиции оканчивались очень поздно) – все, как в настоящем театре. Но пришла сессия, которую я не сдал, и я уехал в Омск, несмотря на уговоры режиссеров, которые обещали и работу в местном очень неплохом драмтеатре им. Пушкина, и гарантированное поступление в театральное училище. Может быть, и зря уехал. Просто я еще не был готов к самостоятельной жизни вне дома – «домашний ребенок»!
По возвращении в Омск, пошел работать на завод технологом, поступил на вечернее отделение Омского политехнического института (специальность «Технология машиностроения, металлорежущие станки и инструменты»). На дневной не имело смысла идти, специальность у меня «по железу» уже была, да и материальное положение семьи было не таким уж безоблачным. Кроме того, в тот год (1966) было положение, согласно которому с вечернего отделения вузов в армию не брали. За время работы на заводе был технологом, мастером, конструктором.
На первом курсе познакомился я с девушкой, звали ее Рита, с которой мы поженились весной 1968 года. Учились в одной группе, работали на одном заводе. Она тоже была после техникума, жила раньше в Каменск-Уральском, в Омск попала по распределению. Родителей у нее не было – сирота. Как оказалось позднее – вышла она за меня не по любви – а просто «за хорошего человека», в ее положении это было, наверное, в тот момент очень важно. Была она достаточно симпатичная, с прекрасной спортивной фигурой (первый разряд по спортивной гимнастике), умница, очень способная к учебе. Единственный, но впоследствии все определивший между нами недостаток, – не знала, что такое семья, и как в ней жить.
Сначала все было более или менее нормально, у нас родился в 1971 году сын Максим, я от завода поработал «чернорабочим» год на стройке и получил в том же году однокомнатную квартиру (до этого жили на съемной квартире). Одновременно оба в 1972 году окончили институт, оба получили «красные» дипломы. Тут меня и пригласили работать в Политехнический институт, я согласился, и началась моя «длинная научная карьера».
Проработал я всего один год старшим инженером на кафедре компрессорных и холодильных машин, только начал входить в курс дела, и тут меня в мае 1973 г. «забрали» в армию.
В армию идти я не хотел. Я не хотел уезжать из дома, у меня уже была семья, я побаивался тех порядков, которые, по слухам, были в армии (дедовщина и пр.). Я не хотел оставлять Риту одну с ребенком, тем более что Максим родился слабеньким, а мои родители были уже очень пожилыми и не могли чем-то помочь.
Военком сказал, что отправит меня в «теплые края». Видимо, он считал (наверное, не без основания), что главное – это тепло. Военком меня как-то отмечал среди других. Наверное, потому, что я каждый год весной не увиливал от соревнований допризывников, выступал за район – бегал, прыгал, подтягивался, кидал гранату. Конечно, мои результаты были намного лучше результатов 17 ти – 18-тилетних пацанов, ведь мне было уже за двадцать.
Как известно, призывникам никогда (в те времена) не говорили, куда их везут. Не сказали и нам. Но я все-таки, уже на вокзале уговорил сопровождавшего нас капитана сказать, куда мы едем – в Баку! Я чуть не упал от такой «радости»! Я всегда очень плохо переносил жару, а тут – в самое «пекло»! Успел позвонить Рите по телефону – автомату, и нас повели на железнодорожные пути. Там перепотрошили все наши вещмешки, отобрали и разбили об рельсы все спиртное, а потом погрузили в плацкартный вагон, и мы поехали. Было 11 мая 1973 года.
Вагон был забит до отказа – на каждое купе приходилось по 9 человек, т.е. «расчет» был не только на пассажирские, но и на багажные полки. На «родительском» собрании в военкомате говорили, чтобы дети с собой не брали много денег – не более 10-ти рублей, и не брали много еды – чтобы не пропала. Большинство так и сделало. Но вот незадача – ехали-то мы более пяти суток! Все и всё быстро съели, а что не съели – действительно на жаре пропало – у меня, например, от протухшей колбасы вывернуло все кишки. Хорошо, что с собой были таблетки энтеросептола! Деньги тоже довольно быстро кончились (умудрялись на остановках купить спиртное, но немного), и мы стали буквально голодать. Примерно на третий – четвертый день нас все-таки покормили тощеньким обедом в вагоне - ресторане. А потом мы поехали вдоль Каспийского моря. Это было нечто! На каждой остановке на вагон обрушивались толпы попрошаек, которые пытались за какую-то жидкость в бутылках выменять у нас самую простую одежду. Но к тому времени большая часть нашей одежды была уже разорвана на клеши, разрисована и т.д. Ко мне регулярно приставали в попытке обменять мои часы («Победа», еще отцовские, 50-х годов выпуска). Проводница, уже сравнительно пожилая женщина, нацменка, предлагала себя всем подряд за небольшую плату. Наверное, кто-то ее «попробовал»? Когда подъезжали к Махачкале, капитан предупредил нас, чтобы, если начнут бросать камнями в окна, мы ложились на пол и не пытались как-то «отвечать». На вокзале к нам в вагон попросились два местных парня лет 30-ти, азербайджанцы или дагестанцы, на вид очень приличные. Пока ехали до следующей станции, они рассказали о том, что у них в стране происходит. Даже если они врали на 90%, то и при этом у них был самый настоящий кошмар.
Еще на вторые или третьи сутки «путешествия», видимо, полагая, что я явно повзрослее остальных, ко мне обратился сопровождавший нас капитан с предложением подговорить ребят, игравших на музыкальных инструментах, чтобы они во время распределения в Баку никуда не соглашались идти, а он нас заберет в радисты. Я как-то выполнил его просьбу, таких ребят набралось человек двадцать. Из всех, кто ехал в вагоне, я сразу сошелся с Колей Скосыревым. Дело в том, что мы немного знали друг друга, по крайней мере – с виду. Там, где я тогда жил на пос. Чкалова, недалеко от дома была волейбольная площадка, куда я иногда ходил поиграть по вечерам. Играли там, конечно, плохо, но все равно – занятие. И вот там иногда появлялся Коля. Отличался он от всех «игроков» тем, что одинаково хорошо владел и левой и правой рукой. Техники, конечно, никакой, но это сразу обращало на себя внимание. В вагоне он поражал всех тем, что одинаково хорошо разрисовывал майки и футболки обеими руками. Рисовал он очень неплохо.
На шестые сутки мы, наконец, прибыли на станцию «Насосная» под Баку. Нам выдали суточный сухой паек, который мы тут же буквально за раз сожрали с голоду. Меня очень удивила колбаса - в консервной банке. Наевшись, мы буквально развалились прямо на горячем песке в каком-то дворе, наверное, это был так называемый «распределитель». А потом так и получилось – сговорившиеся ребята, в том числе и я, дождались нашего капитана, и он увез нас на поезде в Тбилиси, в батальон связи. Поступили мы сначала в военный городок, который назывался «Приемный пункт». Там действительно было несколько развернутых антенных полей, а на земле виднелись какие-то притопленные сооружения, которые, как мне объяснили, являются резервными антеннами, поднимающимися при уничтожении основных. Там мы проходили карантин, т.е. ждали результатов анализа на дизентерию, взятого еще в Баку, а заодно изучали устав, автомат Калашникова и усиленно маршировали. К нам никто не приставал, все было нормально за исключением того, что никто никак не мог наесться, хотя кормили довольно сытно. И еще, меня поразило, что столы в столовой после еды вытирали кусками хлеба! Получалось довольно чисто, но …!!!
Я, как только появился почтовый адрес части, тут же написал письмо домой. Но прошло две недели, а ответа не было. Я забеспокоился, обратился к начальнику карантина (по-моему, это был все тот же капитан, который нас вез на поезде), попросил его организовать звонок по телефону. Капитан вошел в мое положение и, поскольку присягу мы еще не приняли, и меня одного нельзя было отпустить в увольнение, меня отправили в город с сержантом. Это был наш карантинный сержант Абдул-Вахид Саидов, потом он оказался нашим сержантом-учителем в учебном взводе. Когда мы с ним добрались до почты, оказалось, что позвонить сразу нельзя, и нужно заказывать переговоры за 10 (!!!) суток. Сейчас в это верится с трудом! Там же на почте меня успокоили, что солдатские письма идут очень медленно, и до Омска мое письмо идет в лучшем случае две-три недели.
До 10-ти вечера мы с сержантом были свободны, и он повел меня в тот городок, где мне предстояло впоследствии служить. Мы подошли к полуразвалившейся каменной ограде, сержант свистнул, и откуда-то взялись два парня (тоже «старики»). Они прихватили с собой бутылку 0,8 литра с чем-то и махнули через ограду к нам (пошли в самоволку). Добрались мы в какое-то строящееся неподалеку здание. Ребята налили в стакан немного мутноватую жидкость (примерно три четверти стакана, сказали, что это настоящая чача) и протянули мне со словами – «За начало службы»! Я вообще-то водку терпеть тогда не мог, ее питье для меня всегда кончалось неприятностями с животом, а тут – чача! Я стал отказываться, но они это восприняли как обычное проявление вежливости, и мягко настаивали (ответная вежливость), приговаривая что-то вроде «Ну, ты же сибиряк, у вас же в Сибири…». Что было делать? Взял стакан, «простился с жизнью», и нарочито спокойно его выпил (примерно, как Моргунов в юмореске «Пес барбос и необычный кросс»). К моему крайнему удивлению, эта чача оказалась совершенно не смертельной на вкус, мне не ударило в голову, я не почувствовал ничего плохого! Видимо, это действительно была «настоящая чача»! Ребята чрезвычайно одобрительно встретили мой поступок, приговаривая что-то вроде «Ну, мы же говорили – настоящий сибиряк, мы же знаем, у вас в Сибири…». Потом они сами стали пить эту чачу. Но в отличие от меня они чего-то морщились и прямо-таки давились этим напитком. Мне это было очень странно, и я подумал, а что, действительно «у нас в Сибири…»? Я был очень рад, что не подкачал сибиряков, а ребята меня явно «зауважали».
Немного захмелев, пошли мы в находящийся неподалеку кинотеатр. По-моему, он назывался «Сихарули» (Юность). Он оказался довольно современным, с просторным залом, широкоэкранный. Что смотрели – не помню, в памяти запечатлелся только тот факт, что мужики там спокойно курили прямо во время сеанса! И дым от сигарет был отлично виден в лучах кинопроектора. Кстати, как я увидел позднее, грузины-мужчины запросто курили и в общественном транспорте.
После кино разошлись «по домам». Так прошло мое первое знакомство с «настоящей» армейской жизнью.
После карантина перевели нас в наш городок, состоявший как бы из трех подразделений: радиобюро (это та рота, в которой мне и предстояло служить), рота телеграфистов и рота хозвзвода. Нас сразу проверили на пригодность к специальности радиотелеграфистов. В учебном классе наш будущий учитель сержант Аблул Вахид Саидов (упрощенное имя – Саша) выстукивал по столу какую-нибудь трель, а испытуемый должен был ее повторить. Так отобрали около 20-ти человек в радисты. Остальные за «профнепригодностью» отошли к телеграфистам. Весь «набор» был в основном из Омска и Омской области и с Урала.
Сразу же по прибытии нас «продиагностировал» замполит части капитан Лейквешвили – довольно молодой и симпатичный. С каждым провел беседу на предмет «партийной принадлежности» и каких-либо навыков. Я показал ему заранее заготовленные удостоверения фото-кино оператора (я этим делом занимался еще с техникумовских времен), сказал, что неплохо пишу шрифтом. Он очень обрадовался, сказал, что я буду на службе «как сыр в масле кататься», но сначала, я буду должен, как и все выучиться на радиотелеграфиста, без этого никак нельзя. Ну и, слава богу – «устроился».
Нас, всех новичков, выделили в отдельный учебный взвод, определили «спальное» место – отдельный кубрик с двухъярусными кроватями. Казарма представляла собой длинный дощатый (в одну доску) барак. Посредине был вход с крыльцом под крышей. Вдоль барака по центру его ширины шел коридор, дверей в кубриках не было. Слева в тупике была комната с телевизором (не помню, чтобы я его смотрел). Кроме кубриков была каптерка, «Красный уголок», комната командира роты. Эти комнаты имели двери. Была и туалетная комната.
Учебный класс был в отдельном бараке, который стоял напротив казармы. Если мне не изменяет память – с одной стороны барака был учебный класс, а с другой – штаб батальона. Немного левее (если смотреть с крыльца казармы) была столовая, а перед ней – плац. Параллельно нашей казарме на одной с ней линией влево стояла казарма телеграфистов, по конструкции такая же, как наша. За ней – клуб. Там иногда показывали кино (был кинопроектор типа «Украина», 16-ти миллиметровый), а иногда показывали концерты самодеятельных артистов из других частей.
Конечно, кое-чего не помню. Например, не могу вспомнить, где находился «медсанбат» (где-то недалеко от столовой?). За гаражами где-то было что-то вроде душа без крыши. Где-то в районе учебных классов была небольшая мастерская для ремонта радиотехники. Справа от стадиона стояло два фанерных домика, в которые иногда устанавливали радиостанции Р-104 для имитации работы в полевых условиях для сдачи экзамена. По-моему, туалет у нас был на улице, деревянный, в два отдельных «очка», а в туалетной комнате казармы мы только умывались и брились.
В первые же дни мы познакомились с командиром нашей роты. Это был капитан Леута Анатолий Ефимович. Скорее всего – белорус. Очень интересный человек. Ему тогда было лет 45-50, он немного прихрамывал на одну ногу, и мне даже было странно, почему его не демобилизуют. Роста он был небольшого, плотный, сухощавый, светловолосый, глаза голубые, как бы немного прищуренные, вел себя очень четко и справедливо. Он построил наш учебный взвод и объявил, что подбирал состав, исходя из того обстоятельства, чтобы каждой национальности было не менее двух людей, которые могут помочь друг другу отстоять себя, если что-то не так. Потом он назвал бойцов не русской национальности. Немцев было двое – Лева Вагнер и Андрей Гросс, из евреев – я и Юра Барский. Вот одного казаха помню – Мурат Кожелдаков, а второго – нет. Других подробностей на эту тему не запомнил, но сам по себе такой «политический» шаг очень интересен. В те годы как-то народ стеснялся своей национальности (если, конечно, не русский, белорус или украинец). А ротный сразу все поставил на свои места. Мне, конечно, досталась «еще та пара». Юра Барский был, прежде всего, лентяй и обормот. Учился плохо, страшно врал, один раз, когда уже служили вовсю, напился пьяным и ему хорошенько поддали, т.к. он не мог поехать на боевое дежурство, и кто-то за него должен был остаться еще на одну смену, т.е. не спать после дежурства! А сон для той службы, которая нам досталась – было святое дело!
Начало нашей службы было вполне безоблачным. Это была практически круглосуточная учеба. Нужно было выучить морзянку и правила станционно-эксплуатационной службы – т.е. что и в каком случае делать. Осуществилась мечта моей ранней юности – изучить азбуку Морзе. Дело это совсем не простое. Выучить сочетания точек и тире в каждой букве или цифре – значит не выучить ничего. Каждая буква, чтобы ее распознать, заучивается, как «напев». То есть, каждому знаку ставится в соответствие напев, который нужно запомнить на слух. Например, буква «к» (тире – точка – тире) запоминается как напев ка-а-атится, буква «х» (четыре точки) запоминается как пе-тя-пе-тух. Большинство букв входит составной частью в напев, чтобы легче было запомнить (я отметил эти «контрольные» буквы жирным курсивным шрифтом), но иногда такое просто невозможно придумать. Например – буква «е» (одна точка). Иногда придумывают «искусственные» слова, например, букву «ф» запоминают, как фор-му-са-а-ати-ки (два тире, точка, два тире). Легче всего запоминать цифры, они все длинные, обязательно пять знаков. А ведь есть еще и радиокоды! Там по нескольку букв плюс иногда знак или цифра. И все это передается одним «напевом». Например, «щсж?» означает, «как меня слышишь?». Ответ, например, «щсж4», т.е. – слышу тебя на четыре (по пятибалльной системе). И вот все эти три буквы и знак вопроса или цифра передаются слитно, как единый «напев». Не имея слуха или, хотя бы чувства ритма, освоить морзянку за сравнительно короткий срок (четыре месяца + два месяца стажировки на сети) практически невозможно. Кроме того, нужно научиться еще и принимать идущие подряд символы. А это значит, что ты как бы «работаешь» одновременно с тремя символами (цифрами или буквами, а то и сразу все вместе вперемешку). Последнюю (из трех) ты слушаешь, одновременно предыдущую (вторую с конца) разбираешь (т.е. определяешь, что же ты услышал), и одновременно же третий с конца символ, который ты уже разобрал, - записываешь. Так что дело это совсем не простое! Передавать гораздо легче (если, конечно, умеешь) – работаешь только с двумя знаками: один рука автоматически передает, а на следующий ты смотришь и его распознаешь. Это очень просто. Для меня передавать всегда было легче.
Так что «долбили» мы эту морзянку с утра и до ночи, а желающие шли в класс и тренировались уже после отбоя еще часа два. Кроме того, нужно было научиться передаче обычным «механическим» ключом, который, как все видели в кино, представляет собой рычаг второго рода (проще говоря – коромысло), на одном конце которого ручка для пальцев, а на другом – регулировочный винт для настройки амплитуды колебания ключа. Поскольку «трясли» мы этим ключом по нескольку часов в день, постольку почти у всех через несколько недель образовались на пальцах настоящие кровавые мозоли! Занятия длились уроками по 50 минут, потом 10 минут перерыв. Мы высыпали на улицу, быстро стаскивали с себя сапоги и разматывали совершенно мокрые портянки – раскладывали их сушить. Все, кто курил, а курили практически все, успевали за оставшиеся 7-8 минут выкурить по сигарете. Курили, конечно, сигареты без фильтра. Самыми неплохими (хорошими как-то язык не поворачивается назвать) считали нашу омскую «Приму». Купить сигареты возможности не было, т.к. в увольнение нас не отпускали. Так что «питались» тем, что присылали из дома. Поэтому у нас был весь «набор» - с Урала, из Омска и с запада – у нас были два-три бойца с западной части страны. Один со смешной фамилией Шмуйло, который вместо слова «семерка» говорил «седьмерка», а вместо «шестнадцать» - «шишнацать». По-моему, он был с Западной Украины. Его как-то недолюбливали, т.к. по всем понятиям он был «вредный». Исходя из этих обстоятельств, сигарет часто просто не было, и народ вынужден был собирать свои же «бычки», как в той сказке про среднеазиатского богача и арбузы (ехал через пустыню, взял с собой два арбуза, захотел пить, один арбуз съел, а другой бросил: «Пусть все видят, кто тут ехал», потом вынужден был вернуться, бросил пол-арбуза и т.д.). Тогда я ввел «рацпредложение» - «бычки» не выкидывать, а складывать в посылочный ящик, это очень помогало «пережить» дни, когда сигарет ни у кого не было. Когда уже работали на КП – проблема исчезла. Там, во-первых, был буфет, и «зарплаты» в 3 р. 60 коп. вполне на сигареты хватало (от 11 до 14 коп/пачка), плюс к тому присылали из дома, а, главное, всегда можно было «стрельнуть» у «генералитета» - там работали в основном офицеры высокого ранга, а они к рядовым относились гораздо лучше, чем какая-нибудь мелкая сошка вроде лейтенанта или капитана. А не курить было сложно. Дело в том, что, если ты куришь, то тебя каждые два часа подменяют на 10 минут, и ты выходишь на поверхность покурить. Если не куришь – подменяют раз в четыре часа, чтобы только дать возможность сходить в туалет. Так что сама ситуация склоняла бойцов к тому, чтобы они курили.
Но, прежде чем стать «полноценными» бойцами, мы должны были принять присягу. Для этого мы должны были как-то сносно знать устав, уметь правильно ходить по плацу, обязательно пострелять из автомата по мишени, и выучить текст присяги. Уж не помню, чтобы кто-то серьезно учил устав, но вот на плацу мы точно по жуткой жаре учились маршировать, и на стрельбище ездили. А там со мной случился интересный казус.
В те годы в школах было военное дело, и все ребята нашего взвода хоть раз из автомата стреляли. А в наши годы ничего такого не было. Правда, я пару лет занимался стрельбой из малокалиберной винтовки, стрелял неплохо, даже тренировал сборную техникума по пулевой стрельбе. Кроме того, еще до службы в армии я стал охотником, так что из мощного оружия уже стрелял не один десяток раз. Когда мне перед поездкой на стрельбище выдали «мой» автомат, я сразу сказал сержанту, что у него сбита мушка, и он будет стрелять правее. Сержант надо мной только посмеялся, сказав, что все автоматы пристреляны. Я спросил у ребят, как же из него стрелять? Есть отдача, нет отдачи, куда отдача? Мне кто-то уверенно посоветовал – его держать вообще не нужно, отдачи никакой, просто правильно прицелиться – в общем, дело пустячное.
Стрельбище было где-то не очень далеко от части, располагалось оно в довольно глубоком ущелье, по дну которого текла речушка. Один склон ущелья, ниже берега примерно метров на 20, имел естественную довольно большую и ровную площадку, на которой и располагалось стрельбище. Так что оно самой природой было отгорожено берегами от «внешнего мира». Выстрелить нужно было лежа, с упора, три одиночных выстрела по грудной мишени на 100 метров. Рядом со стрелявшим находился офицер, который следил за тем, чтобы всё было правильно и безопасно. Дошла очередь и до меня. Офицер (по-моему, это был капитан, рыжий такой, занимался обслуживанием техники) проконтролировал, чтобы я правильно зарядил автомат. Я улегся, положил автомат на упор (мешочек с песком), и, не держа его левой рукой (как советовали), прицелился и выстрелил. Автомат рвануло вверх, и я понял, что мне дали неверную инструкцию, и я, скорее всего, не попал даже в мишень. В задумчивости я передернул затвор автомата (привычка – оружие нужно перезарядить!), и следующий боевой патрон выскочил из затвора. Тут на меня, как коршун, налетел капитан, быстро схватил этот патрон и стал обвинять меня в том, что я хотел его «стырить». Видимо, такие случаи бывали в его практике. Я с трудом убедил его в том, что передернул затвор по привычке, и что этот патрон мне на черта не нужен. Патрон он оставил пока себе, я лег, нормально взял автомат, прицелился и выстрелил. Потом встал, зарядил выброшенный зазря патрон, лег, снова прицелился и выстрелил. И каков же был результат? Первая пуля, естественно, не попала даже в «молоко», но зато две другие легли практически в одно место – две восьмерки на три часа (три часа – это аналогия циферблата часов). То есть, как я и говорил - мушка сбита, автомат стреляет правее, но зато как точно!!! Правда, даже этого результата хватило, чтобы мне объявили благодарность.
День для принятия присяги выдался очень жаркий и душный. Все обливались потом, а один мальчик, Сережа Возный, даже упал в обморок (он вообще был какой-то «синюшный» мальчик). Но все же присягу ему «зачли». Что любопытно, сначала я очень сильно страдал от жары, а потом как-то притерпелся, и чувствовал себя, чуть ли не лучше других. Видимо, «вздрогнули» гены – предки-то жили в пустыне, да еще и не мылись не то месяцами, не то годами. Особенно тяжко было с ногами. Сначала мы все были в сапогах с портянками. Как ни странно, но это было лучше, чем потом, когда нам выдали ботинки с тонкими носками. Портянки можно было сушить каждый час в перерывах между занятиями. А тонкие носки – хоть выжимай, и они уже через 15 минут снова были мокрыми. У бедного Мурата Кожелдакова вообще начала трескаться кожа на пятках чуть ли не до костей, и он попал в госпиталь.
«Старики» нас практически не трогали. В этом, наверное, была заслуга и ротного, и нашего сержанта Саидова – это был довольно крупный и симпатичный чеченец, с довольно мягким характером и большими руками (соответственно – и кулаками). Я не помню, чтобы он хоть в какой-то мере издевался над «салагами». Когда я слышу, что все чеченцы «зверюги», я всегда вспоминаю нашего спокойного и, в общем-то, доброжелательного, сержанта. Интересно, что с ним стало в той мясорубке, которая случилась в Чечне в 90-х? Я даже написал в телевизионную передачу «Жди меня» письмо с просьбой его разыскать. Не знаю, займутся ли они такой просьбой?
Но я думаю, что в таком почти полном отсутствии «дедовщины» в большей степени были виноваты обстоятельства нашей службы. А дело было вот в чем.
Сама служба состояла из боевых дежурств и сна между ними. Больше ничего! Даже в увольнение не очень-то хотели идти – пойдешь, значит, не будешь спать перед дежурством. Практически два комплекта людей работали в три смены. Еще один комплект просто отсутствовал. Раньше, за несколько лет до нашего прибытия, такой комплект был, и его составляли вольнонаемные девушки, которые могли выходить свободно за пределы части. Они таскали ребятам «водку», время от времени беременели, и в части из-за этого был бардак. Но как-то всё это терпели до одного случая, когда из соседней части подвыпившие бойцы угнали БМП, подъехали на нем к забору нашего городка, направили пушку и потребовали выдать им какую-то «Машку». «Машку» из части выпустили, но потом всех девушек убрали, видимо «растасовали» по другим подразделениям (на КП, вообще-то работало много женщин), они продолжали числиться в нашей части, но фактически их не было. Из-за этого мы и работали со страшной перегрузкой.
В связи с этим возникали два обстоятельства. Первое – у «стариков» просто не было сил на издевательства. Второе – они были чрезвычайно заинтересованы в том, чтобы «молодые» как можно раньше выходили на боевое дежурство, тогда у них появлялась под конец службы возможность отдохнуть - сначала просто поспать «за магнитофонной стойкой» на КП, а потом и вовсе не ездить на смену. Поэтому они очень хотели, чтобы «молодые» учились как можно лучше. А если над ними издеваться, то надежды на хорошую учебу просто не может быть. С их стороны оставалось объективно только одно – следить за нашими успехами и стимулировать их небольшими наказаниями. Они довольно часто появлялись в классе, контролировали качество обучения (число ошибок в приеме и передаче) и наказывали – за каждую ошибку – круг по стадиону. Пусть это наказание никому не покажется мелочным – круг (300 метров) в 40-каградусную жару одетым по всей форме – тоже явно не подарок. А когда несколько ошибок? Сами же мы жили меж собой в учебном взводе довольно мирно. Я не помню никаких серьезных стычек между ребятами.
Иногда нас посылали на какие-нибудь работы. Это было в радость – вырваться за пределы части. Однажды, мы попали на огромный воинский склад. Это целый городок, набитый складскими помещения, железнодорожными путями. Сначала мы разгружали соль из вагона. Мешок соли – 50 кг. Из вагона соль выгружали трое парней с гауптвахты, парни здоровенные, их охраняли (чтобы не сбежали, видимо) двое с автоматами. Меня, как самого «старого», поставили внизу, придерживать мешки, которые по склизу скатывались от вагона. Остальные наши ребята занимались тем, что брали со склиза мешок на спину (я им помогал немного) и несли его укладывать в стопы. Через какое-то время трое наверху перестали справляться – они все дальше и дальше отходили от дверей вглубь вагона, и наши ребята стали простаивать. Тогда кто-то решил, что мешки пусть тут, в складе, падают на землю, нечего их поддерживать, а меня послали на помощь тем троим бугаям. Господи, что делать-то?! Я мешков 10 15 еще смог как-то на руках донести до дверей и пустить вниз по склизу. Но тут силы мои сразу кончились, и я был вынужден таскать мешки волоком. А они бумажные, рвутся. Соль на руки, руки тут же закровоточили… («Не сыпь мне соль на рану…»). Благо ребята-бугаи никак на меня не реагировали – понимали, что от меня в данной ситуации все равно никакого толку нет, и продолжали сами упираться, как могли. В конце концов, этот кошмар кончился, мы выбрались из склада, и пошли в душ. Там мы мылись прямо в робах, потому что одежда насквозь пропиталась солью. И как хорошо было мыться! В части-то воды почти не было. Утром умыться – проблема. Попить воды - проблема. Когда в душе все-таки давали воду, нужно было успеть и помыться самим и выстирать робу. По-моему, я первым придумал мыться прямо в робе. Намыливали друг друга и полоскались под водой. Это было гораздо быстрее, и шансов успеть было больше. Так что опыт такого мытья у нас уже был. А потом мы залезли на крышу какого-то небольшого здания и сушились на солнышке. Тут кто-то заметил, что рядом стоит дерево с грецкими орехами. Сорвали, попробовали – неспелые еще. А потом нас послали выгружать из вагонов сухофрукты и банки с компотами. Вот уж где мы наелись! Женщины, работницы склада, которые к нам были приставлены для организации всего процесса, по-моему, все понимали, видели, но ничего не говорили.
А однажды нас послали рыть траншею под кабель. Ломов не дали, только штыковые лопаты. А там не земля, а настоящий «землебетон» - земля наполовину с камушками. Норма была на человека – 2 метра в длину, 50 см. в ширину и примерно 70 см. в глубину. Бились, как могли. К концу дня все-таки в основном управились и, наконец, посмотрели вокруг. А вокруг оказалась … абрикосовая роща! А дело было ближе к августу – и на деревьях - спелые абрикосы! Вот уж наелись до отвала, да еще поснимали с себя все, что могли, и набрали в это абрикосов с собой. Все-таки хорошо на воле!
Вообще-то кормили нас ужасно. По самому последнему «разряду» - юг и служба, не связанная с прямыми физическими нагрузками. Правда, я все равно сомневаюсь, что так и должно было быть. Однажды, к нам прислали других поваров – двух армян, тоже солдат. И они начали готовить нормально, как их учили – борщи с какими-то хоть намеками на мясо, компоты и т.д. Так их быстренько «убрали», и опять кроме какой-то бурды вместо супа и перловой каши с намеком на кусочки сала ничего нам не доставалось. Единственная нормальная еда – это был чай и хлеб с 20-тью граммами масла. Чтобы все это как-то есть, я придумал мешать первое со вторым вместе. Так получалось менее противно. Сначала надо мной смеялись, а потом глядь – то один, а то и несколько человек принялись есть таким же образом.
Этот бардак с питанием был и остался теперь навсегда на совести «местного» завхоза капитана Хачятряна по прозвищу «Хачик». Теперь, кстати, так называют всех армян. Это был шустренький маленький толстенький мужичок, который, видимо, растаскивал нормальные продукты по начальству и друзьям, что-то от этого имел, а мы, соответственно – ничего не имели. Однажды ночью в часть пришла машина с капустой, ее нужно было разгрузить. Подняли нас и послали на склад. Там мы капусту вручную и таскали в подземелье – полный кузов крытого ГАЗ-66. Постепенно глаза привыкли к темноте, и мы заметили в углу склада 25 тилитровую бутыль с чем-то темным внутри. Открыли, принюхались – вино! Принесли кружку и немного отпили – так, чтобы не было заметно. Вроде бы – действительно не заметно. Отпили еще с литр – тоже вроде бы ничего. Еще отпили, и поняли, что теперь уж точно заметно – наверху проступили ягоды винограда. Что делать? Допили до конца! Через несколько дней я обратил внимание на то, что наш старшина (типичный ворюга, как и положено старшине) как-то подозрительно на всех нас смотрит, как будто что-то хочет узнать. В конце концов, окольными путями я услышал, что у него на складе была бутыль с вином, и «какая-то сволочь» вино это украла. А кто украл – непонятно – на склад много кто ходит. Лично я был очень рад, что это было именно его вино. Он меня явно ненавидел. Он понимал, что я, как более или менее взрослый человек, прекрасно вижу, что и куда он девает, в частности деньги, которые наличкой платили части за работу солдат «на выезде». Или фанеру, которой расплатилась фабрика за нашу работу на ней, и половина которой «куда-то» исчезла (другой половиной все-таки успели обить казарму изнутри, а то бы вообще зимой замерзли). И его «подмастерье» - каптерщик, такой же скользкий паренек был. Он был на два призыва старше нас, но его даже «свои» за своего не принимали. Однажды он пристал к Сереже Сергееву на задах нашей казармы. Чего он от него хотел, я не помню, но я вмешался и он, здоровый детина, даже не пикнул против. Знал, что «свои» не помогут, если что. Кстати, той капусты, которую мы разгружали, мы в своем рационе так и не заметили.
Во время службы в учебном взводе ко мне приезжала моя двоюродная сестра Верочка. Собственно, приехала он в Тбилиси не ко мне, а к своей подружке. И пока она у нее гостила, моя тетка (ее мама) из Донецка сообщила ей, что я там служу. Она через облвоенкомат узнала, где находится часть, и нашла меня. А надо сказать, что я ее ни разу в жизни до того не видел. У нас дома была единственная ее фотография, где ей было всего 6 лет. Так что узнать ее я не мог. А тут вдруг вызывают меня … аж к самому командиру части (тогда нами командовал майор Пацев)! Я бегу в штаб и вижу, что на крыльце стоит майор (довольно представительный был мужчина), а рядом с ним очень красивая черноволосая женщина. Я бегу, на ходу начинаю понимать, что это не «простая» женщина, и что она имеет ко мне какое-то отношение. Майор рядом с ней стоит и прямо-таки «пахнет» (настоящий «мужчина» - рядом ведь красивая женщина!). Подбегаю, отдаю, как положено, честь, говорю, что положено в таких случаях, а сам смотрю на женщину. Но тут Верочка не выдержала, кинулась ко мне, что-то стала говорить, из чего я все понял. В таких случаях положено солдата отпускать к родственникам, и меня действительно с ней отпустили на два дня, но без ночевки – в 10 вечера я должен был возвращаться в часть. Вот за эти два дня я город и посмотрел. Мы с Верочкой шатались по всему Тбилиси, посмотрели все достопримечательности, побывали в гостях у ее подружки. Там я впервые в жизни (теперь ясно, что и в последний раз) попил настоящее самодельное грузинское вино – шедевр! Сам город мне понравился, очень много интересного. Единственное, что было плохо – взгляды окружающих. Дело в том, что Верочка на первый взгляд очень похожа на грузинку. В той степени, в какой вообще черноволосые евреи похожи на грузин – очень много общего. И вот, «несчастные грузины» лицезрели, как явный славянин (а я тогда, особенно в военной форме, вполне мог сойти за русского), идет рядом с грузинской женщиной!!! Как я тогда остался цел и невредим, не ясно до сих пор. У грузин вообще «оригинальное» отношение к своим женщинам – они считают их своей собственностью. Я хорошо помню, как на Тбилисском море (водохранилище) я видел, как мужчины купаются, а женщины сидят тут же на песочке в черной одежде. Мужички-грузины часто приходили к нам в часть поиграть в футбол (иногда и мы с ними играли), а в это время их женщины сидят около дома на лавочке – и никуда!
Однажды, я еще раз смог убедиться в таком отношении к женщине. Дело было уже под конец службы, в апреле 1974 г. Объявили тревогу (учебную или боевую, не знаю). В этом случае «на помощь» основной команде из городка высылают «подкрепление». Я как раз и оказался в этом «подкреплении». Привезли нас на КП, побыли мы там часа два, пока длилась тревога, а потом необходимость оставаться отпала, но «домой», т.е. в часть просто так не попадешь – нужно было ждать машину, чтобы уехать со сменой. А случилось это 7 апреля – как раз в мой день рождения. Я подошел к начальнику смены, показал ему военный билет с датой рождения и отпросился «домой» пешком. Он отпустил, т.к. знал, что в этих местах патрулей просто не может быть, и я спокойно могу дойти до части. Я вышел из КП и пошел. Идти 12 км, не близко, нужно «топать» не менее двух часов. Вечерело, уже были сумерки, погода теплая, было даже жарковато в шинели (все еще носили зимнюю форма одежды). Вышел на дорогу, что шла вдоль Тбилисского моря, место довольно безлюдное, и тут ко мне подошла женщина. Лет ей на вид было около сорока, темноволосая, волос прямой, кожа не то темная, не то просто загар. Ростом примерно с меня (на каблуках), довольно стройная. Очень симпатичной назвать нельзя, но и не дурнушка. Ко мне она обратилась с неожиданной просьбой – у нее потерялась собачка (беленькая, пушистая болонка), сама женщина видит плохо, да уже и темновато, а собачка могла убежать в сторону ее работы (она работает в пансионате на берегу моря), и вот она (женщина) будет ее звать, а я должен смотреть по сторонам, может быть увижу животное. И тут я эту женщину вспомнил – когда мы ехали на КП и наша машина сворачивала с дороги, поперек дороги стояла какая-то идиотка (я так ее про себя отметил) с собачкой – собачка рвется на одну сторону дороги, а женщина тащит ее на другую, и если бы машина не свернула с дороги, то эта «парочка» точно оказалась бы под колесами. Мне было все равно идти по этой дороге в часть, так что я согласился поглядывать по сторонам. Женщина предупредила, что у нее радикулит, и быстро идти она не сможет, и как «вчистила», что я за ней еле поспевал – жарковато было в шинели. И вот так идем мы - она впереди, я сзади. А по дороге идут машины с грузинами, которые видят, как в безлюдном месте идет грузинка (женщина-то была русская, но на грузинку походила достаточно, чтобы принять ее за таковую, глядя из машины на ходу), а за ней шагает русский солдат. Все «ясно», конечно! Боже мой! Чего только я в свой адрес, а она соответственно – в свой адрес не наслушались. Если сказать, что мы слышали просто мат, - значит, не сказать ничего. И каждый раз женщина очень извинялась передо мной, и говорила, что грузины – народ очень хороший, но совершенно дикий. Так мы и дошли до поворота в ее пансионат, собачку так и не обнаружили. Женщина очень огорчилась – живет она одна, собачка – ее единственная радость, ее уже два раза крали и возвращали за выкуп. Наверное, и в этот раз украли. На этом мы и разошлись, а я пошел дальше спокойно, чтобы отдышаться от ее «радикулитной» гонки.
Между тем, время шло, лето подходило к концу, обучение в целом продвигалось успешно, мы все привыкли к своему положению в армии, наладилась переписка с домом, там все было более или менее в порядке. И тут произошла неприятность. Случился ураган, а т.к. наша часть стояла на горке, то ветер был особенно сильный, и кухню частично разрушило. Нас стали кормить чуть ли не из полевой кухни, посуда не мылась, и несколько человек сильно заболели, в том числе и я – самый первый. Неожиданно резко повысилась температура, наш «медбрат» испугался (и правильно сделал), и меня срочно на машине увезли в госпиталь. Там я, первым делом, с удовольствием, несмотря на тяжелое состояние, принял душ. Измерили температуру – 41,0. Начали лечить. Первые несколько дней я лежал почти без сознания, потом потихоньку стал «отходить». Поставили диагноз «дизентерия», но, по-моему, – было сильнейшее отравление. Лежал я в палате для инфекционных больных, палата огромная, человек на двадцать. Ухаживали и кормили весьма сносно. Проблема была только одна – туалетная бумага. Ее просто не было вообще!!! Народ пользовался в основном страничками из книг, которые можно было брать в передвижной библиотеке (пожилая женщина, по-моему, немного «не в себе», в каталке возила книги, которые можно было брать и читать). Из-за этого невозможно было действительно почитать книжку – постоянно натыкался на отсутствие страниц. В конце концов, отыскал книгу, которую, наверное, никто не брал – Аксаков, избранное. Ее и почитал. Интересно, что делал бы народ, если бы лишился и этой возможности добыть бумагу?
Как только стал вставать, продолжил занятие морзянкой. Садился на лавочке против какого-нибудь плаката с выдержками из устава (таких плакатов было полно на территории), имитировал левым большим пальцем ручку телеграфного ключа, «брал» ее правой рукой и «долбил» текст плаката. Так прошел положенный для лечения 21 день. К концу срока врачи заметили у меня на ногах отеки и задержали меня еще на несколько дней, но ничего страшного не нашли, зато выдали справку о том, что мне нельзя долго стоять на ногах. Благодаря этой справке, я до конца службы не был дневальным!
Впоследствии это сильнейшее не то отравление, не то еще что-то, повлияло на мое здоровье, и в 1985 году, когда с «кишками» стало совсем плоховато, я прошел обследование, и местный светило профессор Жуков, разглядывая результаты анализов, так сразу и спросил – сильных отравлений не было?
Пока я валялся в госпитале, обучение шло своим чередом, и лучший после меня ученик Коля Скосырев «сорвал» руку. Это как у пианиста – сорвешь руку, потом нужно ей дать отдых, чтобы начать работать снова. Скорее всего, такая участь ждала и меня, если бы я не «завалился» в госпиталь. Наш сержант Саидов перед «дембелем» захотел обязательно «воспитать» специалистов первого класса. А такое в части было лишь один раз за всю ее историю – «выпускник» учебного взвода выполнил норматив первого класса (положено выполнить норматив третьего класса, иначе вообще нельзя человека пускать на сеть). По этому поводу командир части перед строем пообещал, что, если кто-то «сделает» 1-й класс, он отпустит в отпуск на 10 дней домой. Так что стимул был! Хотя на самом деле, это очень сложно. Должно совпасть несколько условий – хорошая, не испорченная кисть, музыкальный слух, чувство ритма, и, главное – большое желание и работоспособность. Ну и, конечно, нормальные условия и хороший «тренер». В этом смысле у меня были все данные для достижения результата, а «господь» уберег меня от ошибки «тренера», и я не «перестарался».
Так что на «выпускном экзамене» я выполнил норматив первого класса. Это означает, что я за минуту смог принять 24 группы знаков (каждая группа – 5 знаков, обычно – букв, они короче при звучании), и за минуту смог передать столько же. Причем, допускается всего три ошибки. Коля Скосырев смог выполнить только 2-й класс, а не сорви он руку – тоже выполнил бы первый, я в этом не сомневаюсь. Сержант Саидов цвел и пахнул и я, конечно, тоже был очень рад. Все-таки, хоть и не верилось, а должны были отпустить на 10 дней домой, к семье. Остальные ребята тоже в целом сдали экзамен нормально. Хотя два-три человека (точно помню, что среди них был Лева Вагнер) так и не смогли осилить даже 3-й класс. Но это ничего – кто-то все равно должен был «сидеть» в магнитофонном бюро, следить за магнитофонами, да переставлять и размагничивать пленки. А кто-то должен и чинить аппаратуру. «Корочки» радиотелеграфиста им, конечно, все равно выдали, но на сеть их никто бы не пустил.
После экзамена началась стажировка на сети, и мы впервые попали на командный пункт. Был он в 12-ти км от нашего городка на «горе» Махат (довольно высокое место), ездили туда на грузовике с крытым верхом. Дорога шла вдоль Тбилисского водохранилища. Сидеть нужно было в кузове исключительно спиной вперед, от чего меня всегда мутило. Снаружи КП был замаскирован под «Спортивную базу ДОСААФ» - висела на воротах такая табличка. Обычный высокий деревянный забор с колючей проволокой в один ряд. За забором небольшой деревянный барак, во дворе небольшая радиоантенна типа «симметричный луч». Заходишь в «дом», а там еще одна дверь с часовым, и …. пошли ступеньки вниз.
Сам КП представлял собой довольно большое здание, как бы закопанное в землю метров на 15-20. В здании было несколько этажей «вниз», где размещались службы и главное «место» - зал боевого управления с огромным прозрачным плексигласовым экраном, на внутренней стороне которого, обращенной в зал, была нанесена граница СССР в зоне Каспийского и Черного морей и прилегающие к ним территории СССР и Турции. Примерно на 1000 км в ту и другую сторону. Кроме того, были нанесены все важные объекты: города, зоны ракетного воздействия, аэродромы и т.д., как наши, так и «вражеские». С противоположной стороны от зала на специальных стремянках вдоль экрана «бегали» планшетисты с наушниками. У каждого державка с тушью и перьями. Им передавали координаты и номер цели, обнаруженной радарами, и они тушью на «тыльной» стороне экрана проводили трассы целей, писали номер и время в минутах на каждой точке – сумасшедшая работа. В нижних углах экрана писали номер цели и ее наименование, например, 35-Ан-24–1, что означало – номер цели 35, наименование – Ан-24, количество – 1. Это был КП старого типа. Уже тогда поговаривали, что где-то строят новый КП с электроникой.
Напротив лицевой части экрана сидели «направленцы» от полков (не ниже полковника), которые следили за обстановкой и руководили своими подразделениями ПВО. У них были довольно громоздкие пульты связи. Ситуация на экранах каждые 30 секунд фиксировалась двумя фотоаппаратами. Если кто-то что-то хотел передать устно, он должен был воспользоваться микрофоном, но сначала микрофон нужно включить (нажать на тангенту), и одновременно с включением микрофона включался закрепленный за ним магнитофон в магнитофонном бюро. А в этом бюро стояли стойки с магнитофонами типа «Тембр», самая надежная машина на то время. Все записывалось, чтобы потом можно было «разбирать полеты».
За спиной «направленцев», смотрящих на экран, была стена с окнами – за каждым «направленцем» - окошко с щелочкой. А за этим окошком - комнатка с радиотелеграфистом, обслуживающим своего «направленца». Этими радиотелеграфистами и предстояло нам работать. Кроме того, было еще несколько рабочих мест – в радиоразведке (сеть № 39, как сейчас помню) и в бюро оповещения. В оповещении была самая дурная работа. По продолговатому экрану бегут группы цифр (это данные о целях, о погоде), и радиотелеграфист их тупо передает с помощью датчика Р 010 – что-то вроде однорядной пишущей машинки – вся клавиатура – 10 цифр. Ну и наши люди обслуживали это самое магнитофонное бюро. А, кроме того, была еще «потайная» комната с засекреченной радиоаппаратурой (ЗАС), это тоже «наше дело». Туда не каждого брали – только самых лучших и с «чистой» биографией. Самая «живая» работа была на сети №39 (оттого, наверное, я и запомнил ее номер), поэтому на нее лучше всего было попадать ночью, когда смена длится целых 12 часов, и не заснуть очень сложно. Там постоянно что-то нужно было передавать и принимать. А на основных сетях (с «направленцами») в основном шел редкий маскирующий радиообмен, т.к. «полковники» предпочитали телеграф или вообще устные указания.
В комнатке радиотелеграфиста стоял стол с небольшим пультом, лежала тетрадь, куда нужно было все записывать, что произошло, минимум два заточенных с двух сторон карандаша, чистые бланки радиограмм. Сбоку слева на стене висел спаренный звонок типа школьного – сигнал тревоги (как зазвонит – душа в пятки и пульс под двести), и таблица дежурного радиста. Эта таблица представляла собой поле 10х10 клеток, каждая из которых разбита на 6 частей – нижняя фраза, верхняя фраза, нижняя буква, верхняя буква, нижняя цифра, верхняя цифра. Рядом с таблицей висели сменные группы цифр, сочетания которых обозначали ту часть таблицы, которую следует прочесть. Эти группы цифр менялись каждые 12 часов. Только с помощью этой таблицы (помимо радиокодов, которые, конечно, «противник» знал не хуже нас) можно было передавать смысловой текст. Ей пользовались очень редко.
На пульте было окошечко, в которое каждые сутки вставляли просвечивающую бумажку с четырехзначным номером, передававшимся во время тревоги всем подчиненным станциям (наша была главная и называлась «Нептун»), а также несколько тумблеров по числу подчиненных станций, разных на каждом рабочем месте. Около каждого тумблера было что-то написано, наверное, номер или название подчиненной станции. Когда случалась тревога (учебная или боевая, все равно) ревели эти самые звонки, зажигалось окошечко с номером тревоги, и ты должен был в течение минуты передать этот номер и получить подтверждение от всех подчиненных станций (их было 4 5 штук). Настоящий дурдом! Чтобы передать сигнал, достаточно буквально несколько секунд (если, конечно, не упадешь в обморок от звонка под ухом), а вот принять – проблема. Эти ребята со страху рвутся скорее ответить, не соблюдая порядок, который им отведен. Передача лезет на передачу, все сбиваются… А пока не получишь явного подтверждения, не можешь включить тумблер на пульте, принадлежащий этой станции. Жуть!
Основная работа радиотелеграфиста – сидеть и ждать, пока что-нибудь не случиться. Иногда заходил дежурный капитан, приносил радиограмму, которую нужно было передать. По «делу» она была, или «просто так» (маскирующий радиообмен) – неизвестно. Читать не разрешалось, «кемарить» - тоже. Спать – тем более. Разрешали, правда, писать домой письма. Но сколько их можно было написать? А для «мемуаров» мы были еще слишком молоды. Кстати, я писал домой письма довольно часто. Эти письма сохранились и по сей день, я их отдал старшему сыну Максиму, все-таки писал-то я их для его матери.
Сначала, около недели я сидел рядом с опытным «бойцом» и наблюдал за его работой. Потом он стал иногда пускать поработать меня. А через пару недель я уже практически сам мог работать, а «боец» шел в магнитофонное бюро и ложился там поспать. В октябре я, как и все наши ребята, стал работать полностью самостоятельно. Началась обычная трехсменная бодяга. Пару недель ходишь на смену, а потом, когда уже перестаешь понимать, что происходит вокруг и где ты есть и кто ты такой, тебе дают отдохнуть сутки, а то и двое. Самый хороший «отдых» был в карауле – 4 часа спишь, 4 часа бодрствуешь, потом снова спишь и т.д. Потом как-то получалось еще немного поспать (помимо 4-х очередных часов) – и снова на смену. Мне этого отдыха в карауле не доставалось, меня всегда ставили «дежурным писарем» в штаб, т.е. я опять практически заступал на суточную смену. Правда, ночью, обычно, я все-таки спал, а дежурный по части, к которому в помощники я и был приставлен, бодрствовал в одиночку. А за это я еще должен был успевать то что-то написать по типу плаката, то сфотографировать для стенда и т.д. и т.п. Все это по поручению замполита. Так что это оказался еще тот «сыр в масле», который обещал мне замполит - все шли спать, а я чего-то делал. А он все виновато улыбался и говорил, что ничего пока не может сделать, и потом он меня от службы освободит. А чего было делать-то – отстал бы от меня со своими поручениями – вот и все дела! А я уж служил бы свою «трехсменку», как все, и не дергался бы!
Со «стариками» лично у меня отношения наладились немного странным образом. Однажды, когда я еще был в учебном взводе, рано утром я подметал территорию возле казармы, а «старики» потихоньку, еще до шумного «рота, подъем!», вставали и шли умываться к крану, который стоял рядом с казармой (см. рисунок). Вода шла мало времени, и мы, как правило, умыться утром не всегда успевали, а то и вообще не успевали. А тут я вижу – никого нет, а вода идет. Я быстренько подскочил к крану и стал умываться. А когда поднял лицо – смотрю, около меня стоит «старик» и спокойно ждет. Я отошел в сторону и продолжил уборку территории, а «старик» спокойно умылся и, не сказав ни слова, ушел в казарму. Ну, думаю, пронесло. Ан нет! Ближе к вечеру вызывают меня «старики» на разборку. Приехали со смены и стоят человек 8-10. Я вышел из нашего кубрика, стал перед ними. Ну, думаю, сейчас побьют, и приготовился уже драться. Вообще я драться страшно не любил. Дрался считанные разы в жизни, и это был для меня кошмар, потому что я сразу становился сам не собой и готов был разорвать человека на части. В общем – в драке я был натуральным психом, и это было ужасно. Правда, довести меня до такого состояния было очень сложно. Тут меня один и спрашивает, чего это я раньше них полез к крану, уж не «старик» ли я? Я решил отшутиться и сказал, что я, конечно, не «старик», но все же что-то «около того». Их явно заинтересовало, а что бы это такое было - «около того»? Я ответил, что просто мне уже 26 лет, и служу я после вечернего института, так что по возрасту я, вроде бы, как и «старик». И тут мне страшно повезло – из «стариков» выскочил какой-то азербайджанец, по всему видно – очень «горячий» парень, и стал расспрашивать, чего я закончил и где, где работал, где теперь работаю. Оказывается, он тоже учился в вузе, но не в техническом, а в гуманитарном, без военной кафедры, и его забрали с пятого курса - обидно. Так что он мне очень посочувствовал, на этом вся ситуация «обмякла», и все разошлись с миром. Впоследствии, когда у них дело подходило к «дембелю», многие подходили ко мне и расспрашивали о высшем техническом образовании, о том, как учатся в институте, какие специальности бывают, какие получше. Вообще, когда люди в юности тесно соприкасаются с настоящей техникой (а там так и было), они понимают, что нужно учиться!
К ноябрю жизнь совсем наладилась. Стало совсем ясно, что и к чему, «старики» превратились в «дедов», им было не до нас, они готовились к «дембелю» - делали «дембельские» альбомы, перешивали и подшивали форму, мысленно они уже были дома. На дежурство они уже не ездили, в основном пробавлялись «дембельскими» работами – что-то красили, чинили каменную ограду и т.д. Тут у меня прибавилось работы – я имел доступ к фотоаппарату (неплохой ФЭД) и к остальным причандалам фотодела. Меня просили сфотографировать и напечатать фотографии на фоне аппаратуры и самой части, наш сержант Саидов даже практически заставил меня сделать ему альбом – я его разрисовал разными воинскими аксессуарами.
У Саидова был помощник в нашем учебном взводе, младший сержант Жора Тарасов. По-моему он попал в нашу часть после сержантской «учебки» и был как бы вне местных старослужащих. Служил он после техникума, вроде как был уже семейным. Небольшого роста, плотненький, очень себе на уме мужичок. Держался очень нейтрально, доброжелательно, но немного нарочито «сердито» (сержант, все-таки!). На любой вопрос типа «а как…?», отвечал – «как говорил мой любимый сержант – молча!». Он сразу сообразил, что от фотоаппарата можно «поиметь» пользу, и быстренько организовал меня на фотосъемки «личного состава» части. Так мы с ним и занялись «фотобизнесом». Он не филонил, сам организовывал «массы», помогал мне проявлять пленки и печатать фотографии, «распространял» их за очень скромную плату, чуть дороже, чем стоила фотобумага. Но все-таки, таким образом, мы с ним рублей по 150-200 заработали за «сезон». А ребята получили «армейские фото» - кто бы им еще их сделал!
Как только нас официально оформили радиотелеграфистами, у начальства появилась возможность выполнить свое обещание отправить меня в отпуск на 10 суток домой за выполненный 1-й класс. Деваться им было некуда, оформили мне документы и отправили. На самом деле времени на отпуск давали 20 суток – 10 на дорогу, 10 дома. Но, так как на солдат распространялась скидка на авиабилеты в 50%, на те проездные документы, которые выдавали для проезда на железнодорожном транспорте, можно было купить билеты на самолет. Что все и делали. Таким образом, реально получался отпуск на 18 дней. Правда, «просто так» меня не отпустили. С меня потребовали сделать дома фотографии для стенда о части. Я наснимал предварительно несколько пленок (в том числе и прямо на КП!!!), купил билет на самолет туда и обратно (в этот период года это было несложно сделать) и в летней форме одежды улетел в Омск (у нас еще формально было «лето» - в начале ноября). Лететь нужно было с пересадкой либо в Челябинске, либо в Свердловске. В целом, если погода летная, все складывалось очень удачно, и дорога занимала всего одни сутки. Так я и прибыл в Омск.
Радость, конечно, была большая, дома все было нормально, и все было бы ничего, если бы наш старшина-идиот хоть немного соображал, куда он посылает бойца. В Омске уже с середины октября была введена зимняя форма одежды, а я прилетел в летней. Естественно, когда я пришел отмечаться в комендатуру, меня просто арестовали за несоблюдение формы. Формально я должен был сидеть на гауптвахте до тех пор, пока мне из Тбилиси не привезут именно мою зимнюю форму! Вот прикол, а!!! Неужели это так и было бы? Этак я точно полгода бы на «губе» просидел! В конце концов, я уговорил дежурного по комендатуре отпустить меня и клятвенно пообещал, что в летней форме на улице форсить не буду (а было в те дни довольно тепло), а когда буду отмечаться об убытии – приду в зимней форме. Он мне поверил и отпустил. Возможно, положительную роль сыграл мой значок об окончании технического вуза – этот офицер, как выяснилось во время моих уговоров, тоже окончил в свое время Омский политех.
Время пролетело довольно быстро. Хотя и с трудом, но форму (шинель и шапку) я достал. Вместе с Вадимом Громыхалиным, коллегой по кафедре и очень неплохим фотографом-любителем, проявили пленки и отпечатали кучу фотографий. В комендатуре я отметился я «по всей форме», перед посадкой в самолет оставил родным эту форму, надел демисезонное пальто и улетел. В самолете (АН-24), правда, было холодно, но когда добрался до Тбилиси, снова оказался практически в лете. Первым делом отправил пальто по почте назад в Омск, а уже потом пошел в часть. Идти было неохота – дома было гораздо лучше!
В ноябре в часть пришло новое «пополнение», и все мы перестали быть «салагами». Сержант Саидов демобилизовался, и, по-моему, учебным взводом стал командовать Жора Тарасов. Вместе с пополнением в роту попал из учебки довольно интересный парень - Валера Ситало. Интересен он был тем, что профессионально занимался струнными инструментами, учился в консерватории, но за неоднократную пьянку оттуда был отчислен со второго или с третьего курса, и попал в армию, в учебку. Оттуда его, уже в звании младшего сержанта, притащил кто-то из наших «отцов-командиров», пообещав, что в части он даст возможность Валере создать вокально-инструментальный ансамбль. На гитаре Валера играл действительно потрясающе – он делал с ней все, что хотел. Это завораживало. Примерно в те же дни, когда Валера уже освоился, привезли к нам в клуб для концерта ВИА из какой-то части. Ребята для самодеятельных артистов действительно очень неплохо играли и пели. Но, когда дело явно стало клониться к концу, наши заревели – давай «Ситалу» на сцену. Артисты согласились, и Валера взял в руки гитару. Что он с ней делал! Все визжали от радости и оттого, что «а у нас еще лучше!».
Ансамбль Валере сделать так и не дали, и он, как и все, ходил на смену, в результате чего сильно обозлился. Когда я уже демобилизовался, мы немного переписывались с Колей Скосыревым. Коля писал, что Валеру поставили учить новобранцев, что он стал страшно пить и «творчески» издеваться над молодыми. В частности, брал в руки гитару, заставлял ребят становиться на табуретки, играл марш и принуждал их маршировать, стоя на табуретках. Впоследствии его сняли с этой должности, разжаловали из сержантов, и он дослуживал обычным радистом.
В это время – конец ноября, начало декабря – у меня возникла довольно щекотливая ситуация. По всем понятиям я должен был стать «стариком» - ведь мне оставалось служить всего полгода. А, с другой стороны, я все еще был «молодым», т.к. отслужил только полгода. Этакое положение типа «свой среди чужих, чужой среди своих». Волей или неволей, но я все же стал сближаться со старослужащими. Возможно, моим сопризывникам, это было как-то обидно. Но в целом отношения между нами оставались хорошими.
Все-таки служба была очень тяжелой, а питание отвратительным. У нас во взводе был такой парень-здоровяк Вася Сливчук, он был откуда-то с Урала. В начале службы он мог взять таких «малышей», как я, подмышки и пробежать за какое-то не самое плохое время 100 метров (секунд за 15-16). А через год он уже не мог подтянуться семь раз на перекладине – норма ГЗР (готов к защите родины). Все ребята через год превратились в какие-то тени, ходили, еле волоча ноги. Сережа Сергеев, тоже довольно «могучий» парень, вообще через год согнулся – он был рослым, и ему наверняка просто не хватало калорий. Как сейчас помню его торчащие лопатки. А «старики» питались получше (часто в индивидуальном порядке им доставалось мясо с кухни) и выглядели уже не такими заморенными. Так что по всем понятиям, исходя из инстинкта самосохранения, мне явно «выгоднее» было оказаться с ними, что я и сделал. Как говорят – рыба ищет, где глубже… . Я думаю, что, в конце концов, мои сопризывники простили мне такое «отступничество».
Среди «стариков» был довольно интересный парень Шура Борков. Настоящий хулиган. Он и Вася Рейко были, наверное, единственными бойцами нашей части, которые побывали на гауптвахте. Причем, наверняка «по инициативе» Шурика и обязательно попались где-то в «самоволке». Вообще случаев, за которые можно было посадить на «губу», в части хватало. Однажды, например, местный художник (старослужащий), напившись в очередной раз, отобрал пистолет у дежурного по части и гонялся за ним по всему городку, пока его не поймали ребята из караула. Ну, и что? На «губу» его? Нет, конечно, зачем «выносить сор из избы»? Начальство этого никогда не делало – каждый человек был на счету. Наказание было всегда неотвратимым и одним и тем же – человеку просто не давали отдохнуть несколько недель трехсменки. А на «губе» - лафа. Там людей нормально кормили, заставляли работать на улице, на свежем воздухе (не в душном подземелье!) да еще и спать заставляли каждые сутки по 8 часов! Курорт! Когда Шурик с Васей прибыли с «губы», их было не узнать – румянец во все щеки, кожа аж лоснилась, ну прямо как из санатория! Вася-то был вполне нормальным парнем, просто Шурик его как-то заграбастал под свое влияние. Когда дело подошло к демобилизации, никто не хотел ехать домой с Шуриком (он был из Москвы, а москвичей в том призыве было довольно много). Все шутили – сядешь с Шуриком в поезд до Москвы, а выйдешь во Владивостоке.
Однажды я тоже поучаствовал в «мероприятии», которое Шурик организовал. Было нас человека четыре - пять. Решили пойти в самоволку попить пива в «сарафан» (кафе круглой формы с разноцветной крышей шатром), который стоял недалеко от части. Это от центра города очень далеко, так что вероятность нарваться на патруль практически нулевая. Однако, «сарафан» оказался закрытым. Что делать – ведь уже пошли! Двинулись в сторону центра (дело было вечером, было уже темно), купили водки и колбасы, выпили и закусили. Деньги еще остались. Купили вина, и выпили уже без закуски («смесь номер три»). Все это было в парке имени местного героя древности Киквидзе. Конечно, сильно захмелели. Идти в часть напрямую в горку (это два-три километра, уклон не менее 10 градусов) не решились – не дойдем. Пошли вокруг, через водохранилище. Шли по дороге, я рассказывал какую-то чертовщину, все ржали, как лошади. Потом я стал кидаться камнями по фонарям, попасть не мог – высоко. Все помирали со смеху. Пришли в часть, и я стал требовать у спавших после смены, чтобы они хоть раз в жизни посмотрели на меня, на пьяного! Но никто на просьбу не откликнулся, и я упал спать. Все утро и до обеда я грустно сидел около каменной стенки забора и наблюдал за ящерками, которые грелись на солнышке, мне было ужасно плохо. И только к обеду я немного отошел и поел мяса, которое мне ребята принесли с кухни.
У Шурика в Москве была женщина, с которой он не был расписан, и у них уже был ребенок. Гражданский брак – для тех лет это было редко. И что-то там стало не в порядке, по-моему, со стороны родителей Шурика пошли какие-то «наезды» на его фактически жену. Она написала командиру части Пацеву (тогда он уже стал подполковником, а все офицеры стали называть его полковником), и он отпустил Шурика домой на 10 суток. Все обошлось. Года через два после армии я оказался в Москве в командировке, наверное, по справочному бюро нашел его телефон и позвонил. Звонок оказался очень удачным – назавтра у Шурика была намечена свадьба, на которую он меня пригласил. Так я побывал у него дома. Свадьба была скромная, жена оказалась настоящей белокурой красавицей (Шурик тоже был довольно симпатичным парнем). Больше я с ним не виделся. Несколько раз впоследствии звонил из Омска, разговаривал то с ним, то с женой. Шурик работал монтажником лифтов, болел радикулитом, от постоянных простуд стал, чуть ли не инвалидом.
Под конец декабря народ засуетился с подготовкой к встрече нового года. Главная проблема – приобрести настоящее спиртное (не ту «мочу», которую продавали солдатам местные – пародия на вино по цене рубль за литр), консервированную закуску (иначе не сохранить) и все это где-то спрятать. Как правило, такие вещи прятали под половицы. И вот, за несколько дней до Нового года сижу я в застекленной пристройке к штабу (несу «вахту» помощника дежурного по части) и вижу такую картину. Идет замполит, а за ним строем бойцы из хозвзвода в две шеренги. Он их останавливает прямо перед штабом, поворачивает шеренгу лицом к себе и начинает что-то яростно говорить (я ничего не слышу – за стеклом). Говорил минут десять, иногда прохаживаясь вдоль строя. Потом отдал какую-то команду, и несколько солдат поплелись в сторону гаража. Все стояли молча.
Эти солдаты через несколько минут вернулись с тележкой, на которой были ящики с водкой, банками с соленьями и консервами, а сверху лежала какая-то одежда. Замполит снова принялся что-то запальчиво говорить, а потом стал тыкать пальцем в тележку. Все молчали, потупив глаза. Замполит снова стал тыкать пальцем в тележку, остановился, но все опять ничего не делали. Тогда он подошел к строю и насильно вытащил двоих бойцов к тележке, и те стали разбивать бутылки с водкой. Потом они хотели отойти от тележки, но замполит снова чего-то стал кричать.
Солдаты стали чего-то отвечать, они были явно чем-то возмущены. Но перепалка кончилась тем, что солдаты снова стали бить, но уже банки с соленьями и с консервированными овощами. А потом замполит заставил уничтожить гражданскую одежду, которая «прилагалась» к еде и выпивке. Потом все они ушли. Дело было около 6-ти вечера и народу вокруг не было. Я выскочил из штаба, подбежал к куче еды и стал лихорадочно выбирать целые соленые огурцы и помидоры, не валявшиеся на земле и без осколков стекла, и засовывать их в рот. Начал соображать, как бы чего тут подобрать «на потом», но увидел, как сюда возвращаются несколько бойцов с лопатой и метлами. Я быстро юркнул обратно в штаб, а бойцы долго под присмотром замполита убирали все это в раздолбанном виде на тележку. Уже потом, как-то при встрече, замполит рассказал мне, что ребят «заложили» продавцы магазина, где они все это добро покупали. Это же был хозвзвод, там бойцы жили другой жизнью, гораздо спокойней, чем мы. Ходили в увольнение, заходили в магазины, что-то подкупали из еды, так что продавщицы их знали. Знали они и наших офицеров, т.к. многие из них жили рядом с частью. Вот они, продавщицы и рассказали офицерам, что ребятки явно что-то затеяли. Ну а найти у них все это добро уже не составило труда.
Я спросил замполита, почему он заставил бойцов разбить банки с едой? Он сказал, что все понимает, и знает, как нас плохо кормят, но приобретенные вместе с водкой огурцы уже становятся «криминальными». Тогда я ему сказал, что в следующий раз в таком случае (а такой случай явно не первый и не последний) лучше отдать всю «криминальную» еду в столовую. Он это «предложение» молча проглотил, наверное, пожалел, что сам до этого не догадался. Кстати, командиром в хозвзводе, по-моему, был лейтенант «двухгодичник», т.е. выпускник вуза (не то строительного, не то автодорожного), которого призвали в армию лейтенантом на два года. Он всегда молчал и ни во что не вмешивался, просто ждал человек, когда пройдут эти два года.
В январе должен был состояться строевой смотр, на который приезжает высокое начальство. Зачем такой серьезный смотр устраивать в полку связи, я не знаю, но, наверное, так надо. Тут как-то еще в декабре замполит меня вызывает и говорит – надо бы сочинить какую-нибудь строевую песню про радистов, а то, кроме «Не плачь, девчонка!» мы ничего не поем. Я его намек понял, но сказал, что я хоть и умею как-то сочинять стихи, но вдруг кто-то сочинит лучше?
В общем-то, я побаивался такой ответственности – я же не профессионал в поэзии! Конкурс действительно объявили, но я не помню, чтобы кто-то кроме меня на него что-то представил. Я действительно сочинил стихи, придумал мелодию, Валера Ситало мне ее «подправил». Сейчас я не смогу вспомнить слова этого марша. Помню только, что они были немного «детские». Поэзией там и не пахло. Но все же там было какое-то прославление нашей службы, был даже припев и несколько оригинальный темп мелодии, при котором на два шага делалась пауза. Вспоминаются только последние четыре строчки (куплет) из припева: «Стучит наш ключ, звучит в ушах морзянка, И цифры строчками ложатся на листе, Нас слышат все, ракеты или танки, На суше и на море мы везде!». Вот как раз после слова «морзянка» и нужно было, по-моему, сделать молча два шага. Замполит заставил нашу роту выучить этот марш. Насколько я помню, учить его не хотели – уже привыкли к «девчонке».
И вот – строевой смотр. Идут рота за ротой, наша – «горланит» Марш радистов. Спели, помню, совсем неплохо. Когда мы остановились, проверяющий генерал стал что-то спрашивать у нашего командира части. Тот что-то ответил, и вдруг вызвал меня из строя. Я со страхом вышел, генерал на меня посмотрел, и только спросил – женатый? Я ответил «так точно, товарищ генерал» и все закончилось. Потом меня к себе вызвал командир части и сказал, что генерал велел отправить меня в отпуск домой на 10 суток за оригинальную песню и потому, что я женатый. Я сказал, что уже не надо, скоро и так домой, а так только расстраиваться. Но полковник мне ответил, что я могу думать и говорить, чего хочу, а он должен будет отчитаться за мой отпуск. И что это, конечно, не дело – два раза за один год ездить в отпуск, тем более что служу я всего один год. И как на это будут смотреть другие солдаты? Но, что делать? И как это вообще оформить – за песню – в отпуск. Тогда он сказал, чтобы я сообщил жене, пусть напишет письмо, что кто-то там дома болеет, по этому письму он меня и отправит. Я так и сделал, и к февралю такое письмо Рита прислала. Впоследствии Рита говорила, что писать она такое письмо не хотела – боялась, что вот напишешь о болезни родных, а они и впрямь заболеют!
Итак, в феврале я снова поехал домой. Ехал таким же маршрутом – на самолете с пересадкой. Теперь я уже в любом случае был одет «по форме». Особых заданий у меня теперь не было, только офицер из штаба, лейтенант Харольский, оформлявший документы, велел привести ему пластиковую телескопическую удочку. В Омске оказался жуткий мороз, а у меня не было даже перчаток, не говоря уже о шарфе, свитере или теплом белье, и я кое-как, из подъезда одного дома – в подъезд другого, короткими перебежками добрался от троллейбусной остановки до дома. В этот раз как-то дома было не так. Вроде бы жена и рада была, а вроде бы и нет. Я тогда ничего не знал, и даже не подозревал, так что просто вернулся в часть через положенное время в некотором недоумении и расстроенный – лучше бы и не ездил. Удочку лейтенанту, стоимостью в 11 рублей, я привез. Он денег, конечно, не отдал.
Остаток службы, как я помню, был для меня не тяжелым. Меня практически освободили от дежурств и заставили писать шрифтом огромные плакаты по правилам станционно-эксплуатационной службы. Потом чего-то помогал местному художнику и т.д. С этим художником я познакомился тогда довольно близко. Он и еще один боец, выполнявший функцию почтальона, жили вообще отдельно и к настоящей службе отношения не имели. Художника, по-моему, звали Сергеем, он действительно умел хорошо рисовать, в том числе и писать картины маслом. Пока мы с ним вместе чего-то работали, он научил меня чеканке по тонкому листу, и я по возвращении из армии сделал несколько довольно интересных работ, одна из них, по мотивам произведений Шота Руставели, хранится у брата, я ему ее подарил на очередной юбилей.
У художника был младший брат, который ему регулярно писал письма. Письма были большие, страниц по 5-6 и очень обстоятельные. Парень учился примерно в 6-м – 8-м классе, почерк прекрасный, почти как в «прописях», ни одной грамматической или стилистической ошибки! Не знаю почему, но Сергей давал мне их читать. По письмам было ясно, что у мальчика не все в порядке с головой. В одном из писем мальчик написал, что ему очень скучно – «единомышленников» нет! С тех пор я всех, у кого не в порядке с головой, так и называю – «единомышленники».
Весной, ближе к маю, нас снова «заставили» стрелять из автомата. Мы снова поехали на стрельбище, но мне стрелять не дали – все равно скоро домой, так что выполнять норматив не обязательно. И я сидел рядом с радиостанцией Р-109, «поддерживал связь» с батальоном. Погода в тот день была чудесная, я сидел чуть на пригорке, грелся на солнышке и наблюдал, как наши офицеры мажут по мишеням из пистолетов. Они упражнялись прямо передо мной, а рядовой состав стрелял правее, я их практически не видел из-за кустов. По-моему, никто из офицеров так и не попал в мишень на 50 метров, а вот на 25 метров попадания были. Делать мне было явно нечего, и я глазел то на стрелявших, то вокруг.
И вдруг, почти прямо под ногами я увидел какой-то камушек, который показался мне знакомым. Ну, вот видел я где-то такой камушек – и все тут! Я его подобрал, сунул в карман, и впоследствии увез домой. И только дома я понял, что это за камушек – это скребок древнего человека! Таким скребком древние люди выделывали шкуры. На «острой» части камушка были даже видны следы его обработки – его явно затачивали! Он очень удобно ложится в руку. Ошибки быть не может. Этот камушек до сих пор я храню и всем знакомым показываю. Вполне вероятно, что на том месте, где наша часть устроила стрельбище, раньше была стоянка древних людей. Очень удобное место! Внизу ущелья течет вода, берега ущелья защищают от ветра, сама площадка очень удобна для стоянки. Были у меня мысли сообщить об этом в Тбилисский музей, да как-то так и не пришлось это сделать. И потом, я очень долго лелеял мечту съездить туда, посмотреть, что там теперь. Но сейчас ясно, что этим мечтам не сбыться, да и вряд ли там вообще что-то осталось от нашей части.
Еще одним моим «достижением» во время службы была подача двух рацпредложений, оба из которых были внедрены, и я даже получил за них деньги в общей сумме более 200 рублей. Одно из них родилось из насущной необходимости. Учебные занятия с солдатами по работе на радиостанциях велись на рациях Р-104. Это были древние ламповые аппараты, которые постоянно ломались, и их уже устали чинить. Я предложил сделать имитацию радиостанций, используя их корпус и органы настройки, только вместо настоящих «внутренностей» поставить многопозиционные переключатели, имитирующие настройку антенного контура и настройку основной и запасной частоты. А контакты переключателей этих станций соединить жгутом проводников. Дополнительно поставить имитатор шума. Вот и все. Испытуемый даже не будет знать, что работает с игрушкой, а не с настоящей радиостанцией.
Второе предложение касалось маскировки передаваемого сигнала. Сначала передачу нужно записать на магнитофон на обычной скорости, затем «отмотать» назад, передать корреспонденту сигнал о методе передачи, и передать текст в режиме перемотки, т.е. очень быстро. Принимающий в режиме перемотки принимает передачу, а затем «отматывает» пленку назад и прогоняет ее в обычном режиме воспроизведения. «Противник» услышит в наушниках какой-то «длинный писк» вместо телеграфной передачи. По существу я как бы упредил метод передачи данных, который впоследствии стал использоваться при передаче данных со спутников, но уже без всяких магнитофонов, а с использованием электронной памяти.
На «вырученные» от рацпредложений и от «фотобизнеса» деньги я купил хороший «кожаный» портфель, и местные сапожники сшили для Риты красивые сапожки. Правда, когда я их привез, Рите они не понравились, я их продал на барахолке, а ей купил обычные импортные на эти же деньги.
Окончание моей службы в некотором смысле было комичным. Во-первых, я, как имеющий высшее образование, должен был пройти в конце службы двухмесячные офицерские курсы. Меня по этому поводу вызвал командир части и предложил два варианта – или я в середине апреля иду на курсы и демобилизуюсь в начале июня, или я поработаю это время в части, он сделает мне все документы, как будто я прошел курсы, и демобилизуюсь в середине мая? Я, конечно, выбрал второй вариант.
И вот, жду я, когда же, наконец, меня демобилизуют. Специально не стираю подменную форму, чтобы сдать ненавистному старшине ее в грязном виде. А меня все не отпускают. Первую «партию» отправили прямо 1-го мая. Вторую – числа 5-го. Третью – на 9-е мая. Я уже не выдержал, и 9-го постирал таки подменку. И вот только я ее выстирал, как подзывает меня начальник штаба и говорит, что на меня документы готовы, только вот нужен номер моего институтского диплома. Я рывком в город, на почту, даю срочную телеграмму Рите, она мне буквально в тот же день – срочную телеграмму с номером диплома. Документы тут же готовы! Я 10-го утром бегу в кассы аэрофлота, но мне там говорят, что билеты только за 10 суток. Я спрашиваю, а если срочно? Если срочно – должна быть телеграмма. Но телеграмма-то у меня из Омска есть, настоящая! Осталось только заменить текст! Я бегу в класс к телеграфистам, они набивают мне полоску с текстом типа «Мама тяжело больна зпт срочно вылетай зпт папа тчк Подпись заверяю военком Сидоров», я ее наклеиваю вместо полоски с номером диплома – и снова в кассы. Там мне действительно выдают билет на завтрашний день! А когда я был в кассах второй раз, уже с телеграммой, со мной увязался «дембель» Леша Островский, ему нужен был билет в Кишинев. Ему отказали, и сказали, что даже с телеграммой ему нужно будет улетать только «по прибытии самолета».
Я велел ему купить две бутылки водки, мы вернулись в часть, пошли к телеграфистам, раздобыли настоящий телеграфный бланк со штемпелем, выпили с ними, и уже в не совсем трезвом виде соорудили телеграмму с таким текстом: «Брат Федор погиб испытаниях зпт срочно вылетай мама… и т.д.». Это от анекдота «Убили брата Федора - выпить не с кем».
На следующий день, попрощавшись с частью, поехали мы с Лешей в аэропорт часов в 10 – рейс в Кишинев был в час дня, а мой – в четыре часа. С нами увязались художник Сережа и почтальон, оба в явно нетрезвом виде уже с утра. А надо сказать, что этот Леша Островский был довольно своеобразным парнем. Он был сильно нервным и очень щепетильным в отношении своего внешнего вида. Если я поехал в обычной, не очень-то подходящей к моей фигуре, форме, то Леша был разодет, как девушка. Брюки можно было надеть только с мылом, ботинки сшиты на заказ, весь китель в каких-то дембельских планках, под погонами стальные пластинки и т.д. Пока мы с ним пытались купить билет в Кишинев, художник с почтальоном совсем захмелели, улеглись на газоне с местными собаками и уснули. Вот их патруль не заметил, а к нам с Лешей кинулся, как муха на мясо. Мои документы быстро проверили и меня отпустили, а вот Лешу задержали за несоответствие формы уставу, и куда-то повели. Что делать? И тут у меня созрел план, в соответствии с которым мне нужно было «отыграть» определенную роль.
Я догнал патруль с Лешей (командир патруля капитан был в погонах и с отличиями ВВС) и попросил у капитана разрешения обратиться. Тот что-то ответил, вроде «чего вам нужно, у вас все в порядке». Но я настоял на своем, и попросил его отойти в сторону. А потом я понес что-то насчет того, что у Леши брат – летчик-испытатель, что он погиб при испытаниях – так и написано в телеграмме – что старшина у нас никудышный, и у Леши форма куда-то пропала, а эта форма из реквизита нашего драмкружка, из спектакля, в котором есть персонаж солдат – стиляга (ну, посмотрите, это же не настоящая форма!), что меня специально послали его проводить – мало ли что с человеком в таком состоянии может случиться и т.д. и т.п. Капитан выслушал мой «искренний» монолог, еще раз проверил Лешины документы, тщательно изучил телеграмму (но ее-то делали профессионалы-телеграфисты!) и потребовал от Леши за 20 минут убрать с формы все лишнее. Я тут же достал из своей записной книжки безопасное лезвие (всегда с собой, чтобы подточить карандаши на службе), и прямо на глазах патруля срезал с Лешиного «костюма» все излишества. Нас отпустили, документы Леше отдали. А пьяные художник с почтальоном так и продолжали валяться на травке.
Леша так и терся у касс, когда объявили посадку на мой самолет. Он был последним, кого я в форме видел из наших сослуживцев. Домой я прибыл утром следующего дня, это было 12 мая 1974 г., ровно через год после моей отправки в армию.
Я профилонил пару месяцев, положенных после службы в армии, а потом пошел обратно в институт, продолжать свою прерванную «научную карьеру».
В течение нескольких месяцев мы с Колей Скосыревым переписывались, а потом у меня начались проблемы в семье, стало не до того, и переписка прервалась.
В конце концов, у меня от службы в армии остались только хорошие воспоминания, весь негатив куда-то делся, и я очень доволен, что служил, служил «по делу», не валял дурака.
P.S. Нашел я все-таки среди документов этот свой «марш радистов»:
Смотрите, ребята, идем мы, солдаты,
И за плечом у нас не автомат,
А все мы радисты, стройны и плечисты,
И посмотреть на нас здесь каждый рад.
Припев
Стучит наш ключ, поет в ушах морзянка,
И цифры строчками ложатся на листе,
Нас слышат все – ракеты или танки,
На море и на суше мы везде.
В атаку не ходим и доты не строим,
На танках, самоходках не пылим,
И все же ребята, мы многого стоим,
Неважно, что из пушек не палим.
Припев
По рации быстро приказ переправим,
И взмоют самолеты в облака,
Мы Родину сразу в известность поставим,
Чтоб отразить агрессию врага
Припев
Пичьмо сосуживцу по армии 1973-1974
© Copyright: Александр Болштянский, 2026
Свидетельство о публикации №226082301849
Свидетельство о публикации №226082301849
Рецензии