Песня про тундру

Мы сидим за кухонным столом, грея ладони о пузатые кружки. В летней кухне пахнет душицей, чабрецом и чем-то ещё, неуловимо-тёплым, домашним — так хорошо, что хочется зажмуриться и остаться в этом моменте навсегда.

На нас тёплые кофты, наглухо застёгнутые до самого подбородка. Ноги в гамашах и  шерстяных носках казались чужими и неповоротливыми: мы напоминали двух медвежат, наряженных к празднику против собственной воли. В центре стола красуется вазочка с малиновым вареньем — наше главное спасение от мировых катастроф, простуды и тётушкиных воспитательных порывов.

Честное пионерское, я готова стерпеть любые её «пытки»: и обтирания жёстким полотенцем, от которых кожа горит, и внезапные щипки за бока, когда мы нашкодим, — лишь бы почаще на столе появлялась эта заветная вазочка.

— Пока трава мокрая, во двор ни ногой! — тётушка сурово сдвигает брови и грозит пальцем. Чтобы мы не совсем уж затосковали в своём заточении, она включает радио.

Старый приёмник захлёбывается треском и помехами, словно пытается выплюнуть пыль прожитых лет. Наконец он оживает, и из динамика, пробиваясь сквозь толщу времени, доносится торжественный, чуть скрипучий женский голос:
— А сейчас, дорогие наши радиослушатели, в программе «По вашим письмам» прозвучит песня в исполнении вокально-инструментального ансамбля «Пламя».

Тётушка довольно кивает — мол, самое то — и, оставив нас с концертом, принимается хлопотать по хозяйству.

Кастрюлю с картошкой она уверенно поставила на плиту и сыпанула укропа с таким размахом, будто хотела, чтобы запах дошёл до самых дальних соседей. «Пусть знают, что у нас обед!» — словно говорила её хозяйская рука. Очистки при этом она бережно, по-деловому, откладывала — на радость дворовой живности. Затем достаёт из мешка у двери таз, высыпает туда сухих отрубей и заливает прокисшим обратом. Садится на стул у порога, подвернув подол фартука, и начинает мешать корм, глубоко погружая руки в тёплую, пахучую кашицу.

— Вот так… хорошо, — приговаривает она. В её голосе столько покоя, что даже радио кажется не шумом, а лучшей музыкой на свете.

Кашица предназначалась уткам. Те, бесконечно крякая и переваливаясь с боку на бок, носились по двору, чтобы с разбегу, по-хозяйски, нырнуть в большую лужу у старой колонки. Гуси же, в отличие от бестолковых соседок, предпочитали свободный выпас. Целыми днями они важно бродили по заросшему камышом берегу, щипали траву и нагуливали, к вящей радости тётушки, жир. Лишь к вечеру довольная стая возвращалась домой, с характерным гоготом вытягивая длинные шеи, словно докладывая о проделанной работе.

— Уфф, аллам! Устала, сил нет… Дел невпроворот, хоть разорвись. Когда всё успеть? — жалуется тётушка не то небесам, не то курам, не то самой себе.

Тяжело вздохнув, она наспех ополаскивает руки в помятой алюминиевой миске, туже затягивает узел платка на затылке и надевает резиновые сапоги. Прихватив таз с мешаниной, торопливо выходит за дверь, и двор тут же взрывается радостным птичьим гвалтом.

А мы остались сидеть. В старом приёмнике поют о чём-то далёком и прекрасном. «Увезу тебя я в тундру, увезу к седы-ы-ым снега-а-а-ам…» — выводит бархатный мужской голос, и внутри разливается что-то такое, от чего хочется немедленно всё бросить и бежать на край света.

Я живо представляю себя на месте той, которую «увезут в тундру». Моё неуёмное воображение рисует невероятные картины: огромное, как тётушкин пуховый платок, северное небо сливается на горизонте с ослепительно-белым покрывалом. Ледяной холод, тишина, и только полозья саней поют свою песню. Я почти чувствую, как колючий мороз щиплет щёки, а в груди разгорается жаркий, неукротимый огонь.

Обычно непоседливая Ляля тоже притихла. Сидит, глаза — во! — как две спелые черешни. Застыла, словно и вправду видит ту самую тундру. Мы обе, как два зачарованных суслика, слушаем музыку, которая уносит нас прочь, туда, где «звёздный иней загорится на ресницах серебром». В этот миг кажется, что ничего на свете нет, кроме этой чарующей мелодии, и наш крохотный, уютный мир держится только на этих звуках.

Музыка стихает. Мы переглядываемся. В кухне пахнет укропом, мокрым крыльцом и дождём. И только лёгкая паутина, похожая на забытое кружево, танцует на окне в лучах солнечного света.

— Ага-а-а! Чего притихли? Наказали вас, да-а-а? — Эльза возникла на пороге, как чёрт из табакерки, принеся с собой влажный запах земли. Она  расплылась в такой злорадной улыбке, что внутри всё сжалось от досады. Ну вот, пришла, напустила тумана, испортила всю нашу тундру.

Мы с Лялей застыли, уставившись в одну точку, и делали вид, что Эльзы в природе не существует. Превратились в два памятника самим себе — недвижные, немые и донельзя обиженные. Не получив желаемой реакции, Эльза начала нарезать круги по кухне, как голодная акула. Демонстративно зачерпнула ковшом воды, выпила с таким шумом, будто осушила целое озеро. Заметив на столе муху, с остервенением хлопнула по ней мухобойкой. Потом — по другой. И, победно выпятив подбородок, уставилась на нас: мол, видали, какая я грозная? Бойтесь меня, трепещите!

Мы даже бровью не повели. Пусть себе хлопает, пусть хоть весь буфет разнесёт — нам-то что.

— Языки проглотили, что ли? — ехидничает она, не дождавшись похвалы. — Ну и сидите, дурочки-снегурочки, раз такие гордые!

Эльза ушла, хлопнув дверью так, что чашки в буфете рассерженно зазвенели. Я наконец-то смогла выдохнуть. Пока она бесновалась, в голове всё ещё кружилась тундра, снег и тот самый голос, с которым мы «отчаянно ворвёмся прямо в снежную зарю».

Радио заиграло новую песню, но она уже не звучит так колдовски. Обычная, скучная, совсем не про снег. Просто шум. Просто радио. Просто жизнь, которая снова стала будничной.

Облизнув ложку с остатками малинового варенья — густого, приторно-сладкого, пахнущего июльским зноем, — я спрашиваю:
— Ляль, а сколько у вас зимой снега?

Ляля вскакивает из-за стола, тянется на цыпочках и вскидывает руки к самому потолку.
— Во-о-от столько! — восторженно протянула она.
Ляля одёргивает рукава кофточки, деловито поправляет вихры и добавляет с важностью профессора, открывшего новый закон вселенной:
— Два с половиной метра. А бывает, и до самой крыши. Папа тогда через окно вылезает, чтобы дверь откопать. Иначе никак — завалит так, что не выйдешь. Сидишь в доме, как в консервной банке. Только вместо кильки — мы.

Я киваю, но в мыслях шевелится тихое «не бывает так!»: чтобы дороги исчезли, будто их стёрли мелом, дома спрятались под снегом словно их и не было, а вместо окон — ледяные узоры. Я тщетно пытаюсь представить сугробы выше человеческого роста, которые «заваливают двери», но мысленный взор, привыкший к совсем другим пейзажам — к бесконечным пескам, колючим кустарникам и выжженной солнцем земле, — пасует.
— Не верится, — сомневаюсь я. — Не бывает столько снега на всём белом свете.

Ляля смотрит на меня с искренним, почти материнским сочувствием, будто я — неразумное дитя, не знающее простейших вещей.
— Ещё как бывает! — убеждённо говорит она. — Он падает, падает, потом ещё... А за окном — раз! — и уже целая гора.

— А как же вы по улицам ходите? — не выдерживаю я.

Ляля даже не замечает нелепости моего вопроса.
— Никак! Папа тропинки прокопает, как в лабиринте, — и ходим. Стены из снега, а сверху — небо, узкое, как ленточка.

Ей и в голову не приходит, что для меня настоящий снегопад — чудо, виденное только в кино. Что в моей жизни никогда не было сугробов, способных спрятать целый дом вместе с тётушкой, котом и запасами варенья.

Я забираюсь на топчан, поджимаю под себя ноги и долго смотрю на треугольный фронтон тётушкиного дома. Сколько же должно выпасть снега, чтобы завалить деревенский дом по самую крышу? Представляю это огромное, пушистое одеяло, под которым дома спят, как сытые медведи в берлогах. Становится и страшно, и ужасно любопытно.

— Ляль, — спрашиваю, не оборачиваясь, — а если снега так много, можно с крыши на санках съехать?
— Можно, — отзывается она и тоже забирается на топчан.

Помолчав и задумчиво поковыряв в носу, она поворачивается ко мне:
— Только я не катаюсь. Высоко.
— Но ты же сказала — заваливает по крышу! — возмущаюсь я. — Значит, уже невысоко!
— Ну да, заваливает, — Ляля пожимает плечами, будто это самое обычное дело. — Только надо, чтобы папа сперва ступеньки откопал.

Я представляю, как её папа с лопатой прорубает в снегу тёмные туннели, похожие на норы кротов-переростков. Картина выходит сказочная, и я решаю, что Ляля всё выдумывает.

— Ага! — торжествующе восклицаю я. — А как вы узнаёте, что утро наступило? Окна-то завалены!

Ляля смотрит на меня растерянно, как на умалишённую, сбежавшую из городской психушки прямо к нам на топчан.

— Я никогда не просыпаюсь, чтобы на небо смотреть, — говорит она и вдруг спрашивает: — А у вас в городе что, зимой снега не бывает?
— Нет, — честно признаюсь я. — Я никогда в жизни не видела сугробов… Знаешь, что я однажды сделала? Поймала на балконе снежинку и спрятала в холодильник!

Я ждала, что Ляля ахнет от моей городской смекалки. Но она как зайдётся смехом! Схватилась за живот, дрыгает ногами, чуть с топчана не свалилась.
— Ты поймала одну-единственную снежинку?! — хохочет она, вытирая слёзы.
— Ну да, — обиженно бурчу я.
— Значит, у вас совсем нет снега?
— Бывает, но мало. Упадёт — и сразу тает. А чтобы до крыши — такого отродясь не видела.
— Снег зимой бывает у всех, — отсмеявшись, авторитетно заявляет Ляля. — Только если в Африке не бывает.
— Да нет же! — я начинаю злиться. — Говорю тебе, у нас снега не бывает!

Но Ляля меня не слушает. Она горячо доказывает, что снег есть у всех, её лицо раскраснелось, глаза горят, как два уголька, готовых поджечь этот мир вместе с его сугробами. Я же стою на своём, упрямая, как ослик, которого ведут на базар.

— Снег бывает не везде! В Австралии не бывает!
— А ты же не в Австралии живёшь! — фыркает Ляля.
— Ну и что? Зато я не в России живу!
— И что? Ты в СССР живёшь, а в СССР везде есть снег!
— А вот и нет!
— А вот и везде!

Мы спорим так яростно, что забыли, с чего всё началось. Начинаем толкаться ладонями, всё сильнее и сильнее, пока одна из нас не выкрикивает заветное. Самое страшное слово:
— Дура!
— Сама такая!

Как водится, мы поссорились. Сидим по разным углам топчана, надувшись, как перезрелые помидоры. А надоедливые мухи лениво жужжат под потолком, не подозревая, что где-то далеко, за тысячи километров, мир может быть ослепительно-белым, укрытым снегом по самую крышу.

В кухню, шаркая стоптанными калошами, заглянул Закарья-бавай. Он гремел посудой, переставлял чашки и с таким азартом выдвигал ящики, будто искал там не пропавшую вещь, а как минимум затерянную Атлантиду или, на худой конец, клад Али-Бабы.

— Да куда же ты запропастился, окаянный? — ворчал он себе под нос, сердито хмуря  брови.

Я покосилась на Лялю. Она сидела с таким видом, будто проглотила аршин, а в глазах застыла вселенская скорбь, достойная героинь античных трагедий. Решив, что молчание становится невыносимым, как скрип несмазанной двери, я не выдержала:

— Закарья-бавай, а правда, что у вас зимой снегом всё заваливает — прямо по самую крышу?

Дядюшка замер, выудив из недр буфета крошечную железку, и посмотрел на меня с таким искренним недоумением, будто я спросила, не летают ли коровы и не поют ли по ночам оперные арии куры.

— Как тебе сказать… — он задумчиво почесал затылок, где редкие седые волосы топорщились, как у одуванчика, решившего, что весна уже наступила. — Это выражение такое. Так говорят: «заваливает по самую крышу». А знаешь, почему? Потому что зимы у нас — это не шутки. Снег валит стеной, и ты пробиваешься к магазину, как ледокол «Ленин» сквозь арктические льды, а метель так и норовит залезть за шиворот и насыпать за пазуху горсть колючих снежинок.

— А как вы узнаёте, что утро наступило? — выпалила я свой главный вопрос.

Ляля, забыв про свою гордость, прыснула в кулак, как закипающий чайник.

— О, это да! — улыбнулся дядюшка. В уголках его глаз собрались лучики морщин, в которых, казалось, прятались все секреты мира. — Мы, дочка, утро по часам узнаём. А как же иначе? Не по петухам же, которые в этом году совсем с катушек съехали и кукарекают в три часа ночи, сбивая с толку всех окрестных кур!

Дядюшка наконец нашёл свою пропажу — крошечный винтик. Бережно положив его на ладонь, он долго разглядывал находку, словно драгоценный камень, а затем перевел взгляд на нас:

— А вы чего, девчата, притихли, как мыши под веником? Поссорились, что ли? Или обидел кто? Может, мне пойти и задать кому-нибудь хорошую трёпку?

— Нет, не поссорились, — буркнули мы в один голос, старательно разглядывая узоры на старом, выцветшем ковре, который помнил еще те времена, когда деревья были большими.

— Ну и ладно. Сегодня дождь прошел, огурцы поливать не надо, — дядюшка подмигнул нам так хитро, что стало ясно: он всё понял, старый прохиндей. — А завтра, если солнце не передумает и не решит уйти в отпуск, пойдем на рыбалку.

— Ура! — взвизгнули мы, мгновенно забыв, что еще минуту назад готовы были не разговаривать до самой пенсии.

Дядюшка ушёл, а Ляля торжествующе прошептала:
— Вот видишь? Я же говорила, что заваливает!

Мне было уже всё равно — заваливает или нет. Главное, что Ляля заговорила. Мир, который трещал по швам, снова склеился, как разбитая фарфоровая чашка, заботливо подклеенная густым, пахнущим детством клеем.

— Давай больше никогда-никогда, до самой смерти, не будем ссориться? — предложила я, протягивая мизинец.

— Давай, — согласилась Ляля, сцепляя свой палец с моим.

Мы затянули нашу священную примирительную считалочку, старательно выводя каждое слово, будто от этого зависела судьба всей Вселенной:

Мирись, мирись, мирись,
И больше не дерись.
А если будешь драться,
То я буду кусаться.
А кусаться ни при чём,
Буду драться кирпичом.
А кирпич ломается,
Дружба начинается!

Я с победным видом разрубила ребром ладони наши сцепленные мизинцы. Теперь мы помирились на всю жизнь. Ну, или хотя бы до следующего раза, когда кто-то из нас не поделит куклу или место на топчане. Но это уже совсем другая история, о которой я расскажу как-нибудь в другой раз. Ведь лето — оно такое: длинное, бесконечное и полное маленьких чудес, которые случаются, если просто вовремя помириться.


Фотография сделана мной в Московской области