20. Роман. Толтек. Аэромир. Любовь

ТОЛТЕК. АЭРОМИР.
ОДА ДВАДЦАТАЯ.
ЛЮБОВЬ.

20-1.

…«Заказал себе плавки красные, а они шли до следующей жизни!...

Доставщик спрашивает: «Это ваш заказ?»
А в-ыы-ы…
…Вы — Кот!...»

— Вот анекдот придумал.
Трансцендентный… — Василий говорил, с собой, как будто,
размышляя, о параллельном чём-то, о бескрайнем.

Она не засмеялась.

Он к ней обернулся.

Аийя в долгом замирала растяжении, забросив ногу по верх спинки кресла.

Василий с пристрастием взглядом нарисовал пересечение форм и ход изгибов тела девичьего, словно бы хотел увековечить в «эро-скетч» пространстве силой воли.

Обтянутая в розовое боди дева, в пространстве безо всякого смущения полунагая, ставила фигуру — в эфире, намагниченном до треска, собой писала вязь иероглифов.

Они сошлись в главе стеклянной истукана небоскрёба, выпукло-вогнутой, как маска изнутри, составленной из плоскостей полигональных и прозрачных.
В изломах угловатых стёкол — атмосфера надтреснутой казалась, превратившись в звёзды калейдоскопических изменчивых узоров.

Витраж Аийе служит антуражем. Вокруг распластан горизонт, сколь видно глазу. В небесной глади с перламутром голубого безмолвно спят стада кудлатых облак… Всё видимое на куски разбито и собрано сквозь голову — кристалл. Внутри кристалла телом вяжет письмена Аийя, в прозрачных множась гранях.

 …Аийя-знак, читает отрешённо широкий ограненный горизонт, ни то Василию, ни то пространству улыбаясь…

Отточенное тело балерины передвигается в замедленном экстазе. Она то плавно гнётся, с томной негой, то кистями порхает над причёской, меняя в такт углы точёных локтей, то грудью выпуклой припав к колену, растянута, к стопе далёкой, то ножку отведёт перпендикулярно, дрожа всем существом в переизбытке…

Изящно розовой шнурована тесьмой, она автоматон напоминает педантичный! В ней копится радиоактивность облаком воздушным, туманит мышц корсет телесный, суставы облегает сплошь бездвижия немотой, гипнотизируя вуайериста!

Василию кажется, что не Аийя, — сам он, движение за движением гнёт, и вяжется в иероглифы, и… звучит подобный… арфе! Нет, — словно «U»-образный прут железный! гудит, вибрирует, подобно камертону.

Аийи отрешённый взгляд, рельефно-выпукло-растянутые формы, и перфекционистическая точность в каждом сдвиге, и тела белого живая розоватость, блестящего пушком, Василия и манят, и трезвят попеременно…

За танцовщицей патетической натянут след из страсти…

Василий молчит…
Безмолвна и Аийя!

Но, тело девичье, влекомое желанием, не ведает в себе ограничений.
 
Казалось, «наблюдатель» и «картина» опутаны единой паутиной в фигурный и мобильный перфоманс!

Вдруг, щёлкнула пружина взвода и…
Тросы и блоки двух функционалов, созвучием нитей-струн пришли в движение, синхронно дрогнули и двинулись, слегка, затем всё более, достигли натяжения, и идеального соединения шестерней прозрачных!
 
Василий, повинуясь ворожбе, не помня сам себя, приблизился, в синхронном шаге, под звуки повторяя колебания сил эфирных, смахнул с неё, согласной, оболочку из шёлка шелухи и обмер, доосознавая, последствия действий неосознных, как будто,… всем торсом ощущая однозначность, застывшей, как скульптура, голой девы …

Разоблачённая, она ещё сильнее невидимые разметала искры разрядов электрических и магнетических флюидов, казалось, насквозь  кристалла пробивая воздух зигом молний.

Пространственных посылов виброволны к нему толкали пузыри из иньской сути, истомой обдавали, мягкой, и парной,… наполнив тотчас ёмкости мужские!

Неистовая бодрость, в нём пронзила пластины этажей, и скомкала телесность в ком проволочный, в блеск электрополя!

Василий чувствовал, что уж не в силах противится моторному порыву, но, из последних сил, не находя опору, в себе и подлинность, и точность поверяя притяжения, он отдалился сколько только мог, витая в Гипноса тягучей неге и наблюдал, движения-миражи Аийи с наслаждением.

 Широкий ракурс на мгновение дал ему оплот для отрешённости, Василий созерцал из отдаления полней полей гул между ними.

Аийя, не теряя нить сосредоточения, всё идеальнее себя пластала в невидимых волнах их общей магнитуды. То в мягкую горизонталь укладывала торс, то распрямлялась в остриё, то складывала верх и низ, — выписывая руны приворота педантично, — диктуя в многозначной немоте приказ свой однозначный, па за па, излом к излому, за иероглифом иероглиф!...

А смайлик хищный в дельте живота, в межножьи — в сердце всех желаний — с ехидной алчностью сознание завлекал, сомнениям поражение пророча…

Василий медлил…

Время опадало в хрустальной колбе сна песчинка за песчинкой.
Аийя веско гнула линию свою с неистовством природного явления…

Торнадо па её Василия повергло в беззвучную бездумность отрешения. Он с вожделением смотрел за край, куда, наполнив парус, Ветер Силы гнал их мобиль, бегущий к кромке бездны.

В рывке коварном Дева вдруг взметнула натянутую ногу грандиозно! Переизогнутый шпагат подобен луку, а тело — арбалет!
Готовое оружие,… не спеша,… на цель свою свершило наведение, застыв перед ним с надеждой, в равновесии!

Василий, аж привстал… Звенящих нервов спрыгнул струнный ряд!... И тетивы горячей натяжение соскочило, было, с птичьим кликом, и чуть не разрядило тело девы! Но лучник строгий удержал изгиб за тонкий щиколот, приблизился вплоть-в-плоть, охваченный пожаром неотступным! 

Там, в тайнике, между плечами лука, родился в рукояти и расцвёл бутон алеющий…
Цветком залюбовавшись, наш созерцатель замер в дивном сне. Но стон сквозь сон услышав, пробудился…
Глаза-в-глаза сплелись их цепко взгляды.
Василий на колени пал и пригубил зев выпуклый раскрытого бутона чтобы нектар испить…
 И прянули, разжавшись, лепестки, его в ответ целуя с наслажденьем.

Тетивы торса тронул наш арфист.

Обласканные струны задрожали!

Коварный инструмент пришёл в движение: безжалостно проплыл по кругу мимо…

Дрожь уловив скрипичного ключа, неистово Наш Музыкант лады перебирает, целуя бередит, и ладонью прикрывает на деке устье резонатора,…  то спину гладит, то живот, то обе груди… целует, извлекая нот высоты… пока она кружится равномерно. И с каждым прикасанием в нём растёт неизъяснимая, беззвучная кантата, готовая гром грянуть в унисон.

И апогея, наконец, достиг ритм сердца, бурлящий кислород, что пунш поднялся до верха крон по древу кровотока. Кессонная немая маята от какофонии тонов и нот, и чувства… под сводом головы с хлопком раскрылась… Аккорд взрывной по телу прокатился, широким зычным эхом загудел.

Прелюдии прочь! Проиграна увертюра! — Успел лишь мнить Наш Музыкант и сам с собою, согласие обретя, змеиным сладострастным языком проник в бутона глубь!

Кристалл главы стеклянного колосса заполнили альты и флейты!

Стаи звуков вспорхнули, вспугнутые, и расселились словно ноты в узлах полигоналей… оболочки лика,… и на узлах узорной  сети тела небоскрёба — по всей прозрачности скульптуры обнажённой, птицекрылой!...

Насытившись нектаром и звучанием, Василий Силин обнял лук Аийи, вложил стрелы заряд в девичий стан, и замер, глубине внимая…

В тот же миг, изведав полноту в себе, Аийя застонала, вздрогнула, дугу тугую лука распрямила мощно,… и с выкриком метнула Огнь-Шар их общего сознанья в Бесконечность!

Мир сдвинулся — и крылья распахнул! И принял их в узорность мглы молочной!...

20-2.
 
Василий заплутал надолго в мгле чудесной,… время встало.

Чу! — Звуки голоса знакомого пробились и, мелодичные, приблизились среди видений белых…

Речёт Аллария:

— Ты снова, вижу, изменяешь мне с земными!….

— Ох, и хитра, Богиня!
Отследила!
Сама же заманила и накрыла!...

Хоть заблудись в измысленной Вселенной, но облаках, объятый Девой-Птицей, разоблаченный, неизбежно будешь пойман! — Блаженно констатировал преступник.

20-3.

Что тут сказать, ужели Наш Василий иного ожидал, когда он в измышлениях, свои творения озирал на горизонтах мысли, как облака их формируя силой воли там — за цветным фасадом оболочки?...
 
И увлёкся…

Подобно эротизму творчество. Чуть замечтайся, и мысль небесная становится земной.
Ты балансируешь меж плотью и идеей. И небоскрёб в виде Крылатой Девы — всегда одновременно явь и сон.

Чуть потеряй баланс, и шар энергий лопнет и от макушки опадёт до чакр нижних.

Взогнать из плотских устремлений Грог концептуальный — есть вдохновенная, упорная работа…

…В апартаментах — в самой голове — лишь уровень гостиной в подбородке, да лестницы скульптурная спираль на островную антресоль с округлым ложем, под сводом темени прозрачным и гранёным. Соприкосновения перекрытия нет с наружной оболочкой — лишь каркас пространственный структуры треугольной, поддерживает плоскость хрупкой антресоли со стеклянным ограждением!

Сквозь лик крылатой колоссальной девы, через структуру мозаичных стёкол, повсюду виден горизонта круг!….

Вкруг шею девы обрамляет, покоясь на плечах, прозрачный диск бассейна. В лазоревом зерцале глади водной удвоен образ птицеликий, огранённый.
Подобно башне, голова окружена прозрачным рвом.
Над головой гранёной блещет блик размытый Солнца….


Здесь, среди пастбища кудлатых облак, в распахнутой небесной длани вечной, Василий убежал в уединённых грезах слиться с пленительной придуманной Аийей…

20-4.

Обескураженный спросонья Архитектор, на локте приподнявшись, озирался, щурясь свету.

— Аллария! Как в сон ты мой проникла?!...


…Любовь, Небесной Дивы многолика. Из грёз, и яви достаёт — нет спаса!

Вползает в глубь тебя и заполняет место полых и плотных органов, систем, хрящей, конструкций, и в разветвлениях нервических звенит, пьянит, гуляя по протокам кровеносным…

Что говорить, — Она всегда ввергает твой Организма Небоскрёб в глубокий дисбаланс любовно-инженерный и жизненным кипением нагружает…

Вы видели когда-нибудь плод дела, задуманного с чувственным запалом?…

Возьмём измысленное с вдохновением здание, к примеру?!

Всё в нём Творца напоено прозрением! Не важно — дома куб простой или шедевр изогнуто-скульптурный, — впитавшее любовь произведение, всегда отлично от формального создания.

Таков и Наш Криэйтор! Он наполняет страстью опус каждый.

Однако, верно и для любого замечание: что с чувством создано, в том очевидна подлинность и ясность!

Так и любовь духотворит и захватить стремится всего тебя, скафандр тела тщась улучшить изнутри.

Аийя почему, а не Аллария в грёзах?! — Вы спросите! — А кто ж его поймёт?...

Достаточно, что небоскрёб, воздвигнутый им, носит образ Девы Острокрылой.


20-5.

…А, давеча, Василий наш пропал с пресс-конференции спонтанно…

Испарился!

Мелькнули Аэритов Мира прозрачные крыла и вихрем поглотили из-за трибуны Мастера! Экран небесный, вдруг, замерцал кружением зазеркалий и, вмиг погас, а экспонент исчез…

И ахнуло широкое собранье!...

….Василий возмутился Ей! —

— Ну, это — слишком!
Я, знаешь ли, — не Копперфильд Дэвид!
Я — Архитектор! — Явного строитель! Незыблемость основ не гоже рвать мне!...

А что ж она?!
Оправдывается?
Нет!

Вся обнажённая Аллария возлежит пред ним, обведена неоновым свечением диска ложа.
Сияющая плоскость ласково прогнулась под выпуклостью форм завидных, плавных... любовно девичьи изгибы принимая.

Аллария загадочно молчит. Лицо заманчиво сияет томной негой, и ноты мыслеголоса порхают вокруг Василия, подобно отсветам от мягких волн бассейна. (Изломы на стеклянной оболочке множат блики.)

Аэриты фраз интимных в тонкие моменты не произносят, — на расстоянии интуитивно измышляют. И к связкам голоса лишь для речей публичных, величавых прибегают.
Беззвучно чувственную мысль передавать эффектней, и нежнее.

— Ты, Ангел Мой, о невозможном тщишься. Пусть прошлое остаётся — за гранью, пусть будущее явится таким, как сам его захочешь ты представить!

Забудь условность человеческого мира — ты, впредь, один из нас — небесно—крылый!

«Строитель важный» ты лишь на Земле,… пока. — Она опять же томно улыбнулась. — Коль скоро, меж аэритов воплощённый парить твой град Дивно-Небесный будет! Самоосознанно летай и ты меж нами, будь как дома!

Войди наш мир, как я тебя вбираю!
…Откинулась…
Свечение женственности, вмиг зарозовело ярче диска ложа, и пред ним, словно бутон, Аллария раскрылась вдохновенно.

Промеж распластанных по сторонам остроконечных крыл, Она, словно звезда, — Венера, — раскинулась и замерла на белом блюде лунном, в любовном ожидании приземления горячего земного космолёта.

Колени Девы распахнулись в верх к конусоверхим грудям. Зарозовел бутон, манящий лепестков открытым зевом.

Василий утонул в цветке губами, в бутон проникнув языком меж лепестков нектарных.


Свои крыла, сложенные в одно, воздвигнул парусом наспинным устремив к прозрачным граням свода, но с нежностью блаженной повстречавшись, покрыл Алларию шатром интимным, жарким.

Прозрачных стен калейдоскоп подёрнулся по мановению руки туманным флёром, словно смежились дрогнув веки девы от стыда и неги, обзор небесной бесконечной длани затуманив, с пасущимися вкруг стадами облаков пушистых, лёгких, нежных...

Звучание томное ревербераций многократных, мысленных напоминало звонкий шёпот — дзынь стеклянный. Как будто где-то, некто, далеко, невидимый швырял бокалы в стену, и взбрызги колокольцев в пустоте, осколками с мерцанием осыпались.

Вдох за вдохом, он пил её, она его — друг друга, — движениями уподобляясь мерных волн накату на линию песчаного прибоя. Ци впитывалась меж клубков лучистых, вдох за вдохом, и окропив их истомлённые тела, вновь наполняла влажным блеском силы.

Алеющие губы Девы—Птицы, любовной полнились хаомой* томной. Василий, словно Вакх игривый, плескался в холмах выпуклых телесных, пленительным перетеканием соков тешась.

Из космоса сквозь атмосферу мириады на них спадали световых корпускул горсти, и иглы острые лучистых звёзд далёких, их сути пронизали страстной дрожью.

Василий, мысленно от действа отстранившись, один звездой парил, над всей Вселенной, повсюду созерцал сплетения пар телесных, них видя тайных знаков письмена, идущие строками в бесконечность.

Над каждым из клубков крыла сияют, так, будто в небе пробил Час Дракона! Клубки крылатые — сплетение двух стихий, — волнами гибкими срослись промеж собою, творя узор живой и мёбиусообразный, как будто Мир, до горизонта вплоть, через воплощения сам с собой сливался!

Сияние ему глаза слепило. Тепло небесное упало в тела глубь медовой каплей, заполонив прозрачность ветвей колбы плоти…

20-6.

Он с наслаждением, достигнув апогея, изверг из себя семя в грот горячий (незавершённость допустить не мог мгновения) В глазах неоновый всплеснулся океан!
И горизонт в себе четырёхкратно отразился.
Василий улыбнулся внутренне и в негу погрузился… на диске ложа, льющем лунный свет…

— Ты аэритика теперь родишь, наверное? —
Спросил, склонившись он к лицу Алларии, как только схлынула, впитавшись промеж нитей, волна энергетической истомы.

— Не в этот раз. — Ответила она. — Ты опоздал на круг. — И улыбнулась.

— Но, если так случится, вдруг, мы создадим, пожалуй, индивида зыбкого весьма. — Потомку суждено будет мерцать среди границ миров непроизвольно.
Что там — между мирами знаешь ли?
Застрянет отпрыск наш в тумане Вайю*?

— Волокна тянутся сквозь время и пространство, через миры и междумирья беспредельно. Нет! В неведомом Аэриты не плутают. — Аллария вся, стала, вдруг, серьёзна. —
— Да и к чему? Дома там не нужны. Ведь Архитектором наш отпрыск, верно, будет… — Аллария улыбнулась, и под ним вся вытянулась, как под одеялом. — С тобой тепло. Вы — люди — горячее нас — аэритов… — Промолвила, и замерла в засаде ожидания.

Прошли секунды или часы? — Василий не следил…

Чуть только чувственного маркера дождавшись, и помышляя о возобновлении игр, Аллария, извиваясь страстно телом, с гудящим выдохом, на остриё его осела, обволокла в низинах влажностью горячей… Разверзтая, и, запрокинув лик небесный, подставила ему для поцелуев беззащитно изящно-длинную, изогнуто-мостом, прозрачно-розовеющую шею.

Щекочущие мотыльки беззвучным трепыханием, нервические струны бередя выпархивали из неё в него, чтоб вновь, — при каждом вдохе, при каждом поцелуе — возвратиться.


Василий окрылён. Прикосновения губ всё ниже,… поцелуи, как мотыльки на теле прозрачнеют, незримым махом крыл, щекоча, и стремясь вернуться к лону миллионы раз по кругу…  пока её глава не закружится…

Во глубине айанской сути тайной — невидимые всполохи петляют, цепляют лун серебряную пыль, перелетают изнутри наружу, стряхнув пыльцу в ретортах тел, причудливо сплетённых, и души серебрят зеркальной амальгамой …

Из контуров целующихся сутей, вспорхнёт свечение стаей мотыльков, — сиянием разлетится многократно.

20-7.

— Аэриты путешествуют сквозь воздух, бесшумно, в искры света превратившись…— Услышал он многоголосый хор незримых фей беззвучных. — Любовники собой творят неоновый корпускулярный свет повсюду!

Сад наслаждений из стеблей и листьев тонких, белых в пространственные кружева сплетён, узор их совершенен, геометричен, ярок и бесценен! Не отрывая глаз, Василий с восхищением в обличии бестелесном, пролетал по лабиринтам вязей, читая откровения зашифрованных изгибов.

Куда не бросит взгляд, пред ним, замысловатый листвяной орнамент — узлы, косицы, петли и зигзаги — вопросов смыслы потаённых разрешают…

 Узор кодирует хитросплетения чувств телесных, — проход наикратчайший открывает ко всем искусным удовлетворениям!

Вот — щиколотка Девы! Ах!.. Исчезла, там — кисть, здесь — плечико, тут — розовый сосок, там — силуэт прекрасный профиля и… губы, здесь — на просвет прожилки крыльев тонких!

Везде — мерцающий, счастливый смех девичий.

Он ринулся вслед за мельканьем бликов, теней,… и заплутал, впитавшись в белизну, подобно той волне прибрежной, что, нахлынув, промеж песочных гранул опадает … — пропал со вздохом средь сплетений и корней — меж рук и ног — меж чувственных ветвей телесных буквиц.

— Что за место здесь?! — Он измышляет,… и тотчас ответ, в себе  внимает звучно отовсюду. — Что за место?... Место… Место... Место...

— Я и сама не знаю!... Я не знаю!... Знаю!...— Аллария вторит в такт стократным звучным эхом. — Сюда аэриты попадают редко, редко, редко…
 Ни разу здесь я ни была!... Ни разу!...
Но о джунглях этих… Наслышана я от других счастливцев только,… лишь только,… только,… только,… только,… от других лишь…

…Заветное здесь можно распознать.

— Занятно,... может быть, здесь, Райский Сад тот самый,… тот самый,… самый… — добиблейский, допотопный, доизвечный, …, что нам известен из легенд персидских о Первочеловеке Гайомарте?

— Здесь — разве Змеи? Будут искушать к еде нас?!

— Нет-нет, не думаю, скорей, — Коровы… — В петлях ветвей запутались рогами… и будут искушать мир сладким мыком… —
— Василий наслаждался созерцанием Алларии голой, — розовой на белом.

— Ты замечтался, что-то, Архитектор. Приди скорей… приди в мои объятия! —  Аллария, ветвями тонких рук, Василия волокнистый торс обвила …  Корнями тонких ног прекрасных обогнула, и лепестками листьев белоснежных крыл с узорами из розовых прожилок... снаружи завершила ладный кокон.

Он — вновь младенец, найденный в капусте — татуирован капиллярами, — узорами исписан иероглифических напутствий древних предков!
Готов родится внове, помня жизни…

В диск лунный ложа страстный кокон пал и погрузился в световую бездну, кругами разбежался лунный лик, по краю расплескались кольца вихрей и… поднялись, и закрутились в столб, — в верчение прозрачного торнадо, в спиральное кольцо Змеиной Силы!...

В стволе витом звучали зеркал грани. В мерцании бликов кокон приподнялся, вновь опустился, снова подлетел… кружась, паря в любовном вихре танца!…

О чём Василий грезил, он не помнит.
Но подсознание выпьет миг чудесный!...

***