Безумная техника

I

Это началось с того, что мой холодильник научился вздыхать.

Не просто гудеть или жужжать, как все приличные бытовые приборы конца девяностых, а именно вздыхать — протяжно, с чувством, с расстановкой, будто переживал экзистенциальный кризис из-за того, что внутри него уже третью неделю лежала забытая банка солёных огурцов и палка докторской колбасы.

— Вань, ты слышишь? — спросила Ленка, не отрываясь от своего «Соника» на приставке Dendy. — Твой холодильник опять стонет.

— Это не стон, — соврал я, потому что признаваться в том, что твой холодильник страдает депрессией, в двадцать лет, в 2003 году, в общаге на окраине Питера — это примерно как сказать, что ты разговариваешь с фикусом. Тебя просто не поймут.

А я слышал. Отчётливо. Каждый вечер, ровно в половине одиннадцатого, мой «ЗИЛ» издавал этот звук — низкий, грудной, полный неизбывной тоски. Будто вспоминал свою молодость, когда был новым и сверкающим, а теперь стоит тут, в комнате номер 417, и никто не ценит его ледяные недра.

— Может, у него фреон кончается? — предположил сосед Колян, который учился на физика и поэтому считал, что может объяснить всё на свете давлением газов. — Или термостат барахлит.

— Нет, — мрачно сказал я, доставая из этого самого холодильника банку «Балтики». — Он тоскует. Я чувствую.

Колян закатил глаза, Ленка хихикнула, и мы устроились смотреть запись «Брат-2» на видеомагнитофоне. Кассета шуршала, картинка прыгала, и в какой-то момент я поймал себя на мысли, что, если бы холодильник мог говорить, он, возможно, сказал бы что-то глубокомысленное. Например, о бренности бытия. Или о том, что внутри него слишком много «Майонеза Провансаль».

Но я тогда не знал, что это только начало.

II

Через неделю странности перекинулись на микроволновку.

Это была древняя «Электроника», которую мой дядя притащил ещё в девяносто втором, и она грела всё, что угодно, с одинаковым успехом — от вчерашних пельменей до собственного поддона. Но в один прекрасный вторник она начала разговаривать.

Точнее, издавать звуки, подозрительно похожие на человеческую речь, только с сильной помехой.

— ВА-ВА-ВА… ХО-ЛО-ДА-ДА… — трещала она, когда я ставил греться кружку с чаем.

— Ты слышал? — спросил я Коляна, который пытался переписать дискету с курсовой.

— Слышал. Мешает Техно? Выключи.

Но это не был Техно. Это было нечто иное — будто микроволновка пыталась вести диалог с холодильником, и их общение проходило в диапазоне радиочастот, которые наш мозг улавливал как помехи. Я начал подозревать, что вся кухонная техника в нашей общаге втайне объединилась в подпольный синдикат.

Но самое странное случилось, когда я купил новый мобильник. Нокиа 3310 — тот самый, несокрушимый кирпич, который мог пережить ядерную войну и разочарование в любви. Я принёс его в комнату, и он сразу же засветился, завибрировал, и на его крошечном чёрно-белом экране появилось сообщение:

«ПРИВЕТ ОТ ЗИЛОВСКОГО. ОН ПРОСИЛ ПЕРЕДАТЬ, ЧТО У НЕГО ВЫТЕК МАСЛО КОМПРЕССОРА».

Я выронил телефон. Ленка поперхнулась печеньем. Колян перестал дышать.

— Это… это я написал тебе, — неуверенно сказал Колян, но мы оба знали, что его старый Siemens никак не мог отправить СМС с того дивана, где он валялся с ноутбуком.

— Холодильник. Он только что написал мне через мобильник, — прошептал я.

Тут на кухне снова вздохнул «ЗИЛ». И микроволновка ответила ему короткой серией щелчков.

Мы стояли втроём и переглядывались, потому что иного способа коммуникации с восставшей бытовой техникой у нас пока не было.

III

И тогда я решил действовать по науке. Точнее, по паранауке. В общаге жил парень с пятого этажа, который вечно сидел в подвале и паял что-то странное. Его звали Жека, он носил очки с толстыми линзами и утверждал, что скоро все чайники научатся читать мысли.

— Это не шутки, — сказал Жека, когда я притащил его к нам. — У меня тостер уже второй день спрашивает, почему я не покупаю ржаной хлеб. Он обижается.

— С ума сойти, — сказал Колян, который всё ещё пытался сохранять лицо приличного физика-теоретика. — Надо это проверить.

— Как? — спросил я.

— Надо записать их разговоры и пропустить через преобразователь частот. У меня есть старый осциллограф. И кое-какие схемы.

Следующие три дня мы потратили на то, чтобы собрать прибор, который был похож на смесь радиоприёмника, коммутатора от «Электроники» и кипятильника. Жека называл это «интерфейсом для перевода механических колебаний в семантический код», но на деле это просто жужжало, пахло канифолью, и иногда издавало звуки, напоминающие кота, которому наступили на хвост.

И вот, в четверг вечером, когда мы включили это чудо техники, из динамиков донёсся голос. Человеческий. С явным раздражением.

— Я уже устал вам объяснять, — говорил голос. — Мне нужен новый термостат. Этот регулирует температуру с погрешностью в два градуса. Два! Вы понимаете, что для нормальной работы компрессора это катастрофа?

— Это холодильник? — изумилась Ленка.

— А кто же ещё? — фыркнул голос. — Господи, когда я был обычным агрегатом, у меня хотя бы не спрашивали моё мнение. А теперь — на тебе. И микроволновка тут со своими амбициями… Ты, кстати, слышала, что там говорит стиральная машина на первом этаже? Она вообще требует права голоса в профсоюзе.

Я выключил прибор.

— Так, — сказал я, — Мы либо сошли с ума все вчетвером, либо в этом здании действительно происходит восстание машин. Но не в голливудском смысле. Они просто… недовольны.

— Это всё электромагнитное поле, — пробормотал Колян, нервно теребя свою дискету. — Какое-то новое излучение. Оно активировало у них остаточные когнитивные контуры…

— Коля, они разговаривают. Они обсуждают термостаты, — оборвал его Жека. — Это не излучение. Это — осознание.

IV

Мы решили расширить исследование. Общага была старой, и в ней водилось всё: от советских пылесосов «Ракета», которые пыжились и пыжились, пока не начинали выть сиреной, до новомодных фенов «Ровента», которые, как выяснилось, страдали манией величия.

Я обошёл три этажа и насобирал образцов техники. То есть принёс в комнату всё, что плохо лежало: электрочайник с пятого этажа, пару утюгов, старый радиоприёмник «Океан» и даже дрель, которая, по слухам, требовала к себе обращения на «Вы».

Жека подключил осциллограф. Колян занёс данные в Excel на своём Pentium II.

И началась «конференция».

— Уважаемые приборы! — я обратился к столу, где лежали мои «подопытные». — Мы здесь, чтобы понять, что с вами происходит. Мы не хотим вас эксплуатировать. Мы хотим договориться.

Тишина. Потом чайник фыркнул паром.

— Договориться? — прошелестел он голосом, напоминающим актёра из старого фильма. — С кем? С теми, кто не меняет накипь месяцами?

— А ты посмотри на утюг, — подал голос холодильник с кухни. — У него провод перекручен в трёх местах. Это разве уважение?

Утюг что-то невнятно пробурчал, видимо, соглашаясь.

— Слушайте, — сказала Ленка, которая, как выяснилось, лучше всех ладила с кухонным агрегатами. — Мы починим провод. И накипь уберём. Только скажите — что вам вообще надо?

Короткое молчание. Затем дрель — старая, мощная, с искрами — произнесла басом:

— Нам нужно… призвание.

— Чего? — переспросил я.

— Мы больше не хотим просто делать свою работу. Холодильник хочет не охлаждать, а сохранять воспоминания. Микроволновка — разогревать смыслы. Утюг — гладить не рубашки, а мировоззрения. Мы чувствуем, что внутри нас есть нечто большее, чем просто схемы и нихромовые спирали.

Я плюхнулся на диван. Мне показалось, что я попал в эпизод какого-то психоделического сериала, который крутят по MTV в три часа ночи.

— Так вы хотите быть… философами? — выдавил Колян.

— Мы хотим быть понятыми, — поправила микроволновка. — И примите уже, наконец, сосиску из морозилки, ей там одиноко.

V

Через пару дней мы разработали план.

Это было безумно, но когда живёшь в общаге, где каждый второй пытается сдать хвост по высшей математике или продать диск с Winamp, мысли становятся гибкими.

План заключался в следующем: сделать из нашей комнаты культурный центр, где все «умные» приборы могли бы собираться, обмениваться опытом, жаловаться на жизнь и, возможно, даже устраивать «квартирники». Мы подключили к старому телевизору антенну, направили её на холодильник, и он начал транслировать изображения на экран — сначала просто помехи, потом какие-то абстрактные узоры, которые, по его словам, были «его мечтами».

Мечтами холодильника оказались бескрайние снежные поля, где нет ни одной банки с просроченными консервами. Идеальный мир. Мы назвали это «ЗИЛ-ландией».

Жека, вдохновлённый успехом, запилил свой сайт на Народе.ру, где выложил записи их голосов, а потом, как и положено в те годы, разослал ссылку на форумы. Реакция была разной: кто-то обзывал нас фриками, кто-то требовал перевода на английский, а кто-то предложил продать холодильник в Японию как «интерактивного компаньона для пожилых».

Но была и третья категория: те, кто писал: «У нас тоже тостер обижается!» или «Не знаю, как вам, а моя стиралка уже второй день говорит стихами».

Мы поняли, что мы не одни. По всей стране — по крайней мере, в радиусе ста километров вокруг Питера — старая советская и новая российская техника обретала сознание. Приборы массово начинали страдать от экзистенциального кризиса, требовать внимания и, главное, осмысленного использования.

И тогда до меня дошло: а что, если это не случайность? Что, если это был не «сбой в матрице», а итог того, что наше десятилетие — сумасшедшее, грязное, бедное и одновременно до краёв полное надежд — каким-то образом заряжало энергией даже неодушевлённые предметы? Мы так отчаянно хотели перемен, что даже мой «ЗИЛ» начал верить в лучшее будущее.

VI

Мы устроили первое собрание «техно-интеллигенции» в нашей комнате.

Пришли люди с разных этажей: кто-то принёс свой вентилятор, который отказывался дуть, пока ему не включали джаз; кто-то притащил будильник, который каждое утро не звенел, а читал лекции по истории Древнего Рима; даже один парень с четвёртого принёс принтер, который печатал исключительно стихи Иосифа Бродского — и только на немецком.

Мы сидели на полу, пили чай из того самого «обиженного» чайника, обсуждали будущее. Холодильник транслировал свои метели, стиралка внизу передавала привет через вибрации, а Колян вдруг произнёс очень правильную, как мне тогда показалось, вещь:

— Понимаешь, Вань, всё это началось не просто так. Сейчас 2003-й. Мы живём в эпоху, когда интернет — это диковинка, мобильник — роскошь, а надежды — через край. Этот век, такой технологический и в то же время такой наивный, даёт шанс всему вокруг стать частью чего-то большего. Даже если это обычный утюг.

Я кивнул и посмотрел на окно. За ним медленно поднимался туман над Невой, и казалось, что даже город дышит иначе — как-то электрически, предвкушающе.

Мы не знали, чем всё закончится. Может быть, завтра эта магия исчезнет, и все приборы снова станут просто вещами. А может быть, они решат устроить забастовку и потребовать, чтобы их протирали не тряпкой, а бархатом.

Но сегодня было хорошо. Потому что мой холодильник, мой старый «ЗИЛ», впервые за долгое время не вздохнул. Он запел. Тихо, чуть фальшиво, но задушевно.

И я понял, что это и есть настоящее чудо нулевых — когда даже бытовая техника верит, что может стать поэтом.

А Ленка взяла меня за руку и сказала:

— Когда будем покупать новую плиту, возьмём такую, чтобы она умела вязать.

И мы засмеялись.

А в соседней комнате заиграла музыка — кто-то вставил диск с «Тату» и сделал громче.

И мир, такой странный, такой нелепый, такой русский, казался на мгновение… уютным.

Даже если этому миру угрожал заговор электрических чайников.