Паутинная сказка муха и шмель

В одной из губерний, коих по империи числилось великое множество (и где количество циркуляров считалось верным признаком благополучия не меньшим, нежели урожай), жил-был Закон. Не какой-нибудь простой, а государственный, строгий, с приложением, примечаниями и циркулярами, кои рассылались еженедельно в трёх экземплярах: один — для исполнения, второй — для отчёта, третий — для архива, дабы никто не сомневался в существовании первых двух.

Издан Закон был торжественно: с обедом у губернатора, с речами о пользе порядка, с обязательным пунктом в протоколе: «Принято единогласно, возражений не поступало» (а если кто и хотел возразить, то благоразумно промолчал, памятуя о циркуляре «О недопустимости преждевременных сомнений»). И был у Закона один особенный вид: он походил на паутину — тонкую, липкую, вездесущую. А в приложении к нему значилось: «Всяк, кто коснётся Закона, да прилипнет и ответит по всей строгости, с составлением акта в двух экземплярах, один из коих вручить нарушителю, а второй — подшить в дело».

Народ сперва обрадовался: думали, теперь-то справедливость восторжествует, и всякий, кто обижает слабого, получит по заслугам. Но вскоре выяснилось, что торжественность торжественностью, а порядок порядком, и между ними — большая разница, как между высочайшим одобрением и будничным исполнением.

Первым попался в Закон Мух Петрович, мещанин небогатый, торговавший семечками у базарных ворот. Случилось так, что он нечаянно уронил шелуху на тротуар, который как раз накануне выкрасили к приезду ревизора — и выкрасили столь старательно, что краска ещё не успела просохнуть, зато успела обрести статус объекта государственного внимания. Шелуха прилипла к свежей краске, а Мух Петрович — к Закону.

Тотчас набежали стражники, составили протокол осмотра тротуара с фиксацией шелухи в количестве трёх граммов, выписали штраф, а потом ещё и велели, чтобы Мух Петрович сам соскрёб следы своего преступления так, чтобы ни пятнышка не осталось. Мух Петрович скреб, скреб — а только краску содрал. Тут уж его и вовсе обвинили в порче государственного имущества, и дело его пошло по инстанциям с особой скоростью, какая бывает лишь тогда, когда виновный беден и не имеет протекции.

Сидит Мух Петрович в участке, голову руками обхватил и вздыхает:

— Да как же так? Я ведь не злодей, не бунтарь, я просто семечко грыз!

А надзиратель ему отвечает строго, водя пером по бумаге и оставляя кляксу, которую тут же прикрывает резолюцией:

— Неважно, что ты грыз. Важно, что акт составлен. Акт — он выше чувств. Чувства, милостивый государь, не подлежат регистрации.

А в это самое время по той же улице пролетал Шмельян Семёнович, купец первой гильдии, владелец лавок, складов и парохода. Он ехал в карете, запряжённой четвёркой лошадей, и, не глядя по сторонам, велел кучеру свернуть прямо через свежевыкрашенный тротуар. Карета проехала, колёса оставили глубокие следы, а краска облупилась.

Стражники было бросились к нему:

— Господин купец, да вы же тротуар испортили! Сейчас составим протокол!

Но Шмельян Семёнович только усмехнулся, достал из кармана конверт с печатью и говорит:

— Вот вам, господа, благодарность от меня лично. А заодно и прошение на высочайшее имя, где сказано, что тротуар этот был и без того в ветхом состоянии, а я, напротив, своими колёсами выявил его негодность, дабы власти могли принять меры.

Конверт взяли, козырнули, дверцу кареты придержали, и даже один из стражников услужливо подмёл метлой следы колёс, будто бы их и не было вовсе.

В народе пошли пересуды, столь же тихие, сколь и неизбежные: ведь когда паутина ловит только мух, шмели сами догадываются, что им бояться нечего. И пошла поговорка: «Закон, что паутина: муха увязнет, а шмель проскочит».

Дошло это и до ушей губернатора. Он нахмурился, велел созвать совет и спрашивает:

— Как же так, господа? Ведь мы Закон издавали для справедливости, а выходит — для несправедливости?

Чиновники переглянулись, кашлянули и отвечают:

— Ваше превосходительство, справедливость без надлежащего оформления — это беспорядок. А у нас всё оформлено. Более того, имеется особое мнение, секретная часть и выписка из журнала заседаний, подтверждающая, что порядок соблюдён в полной мере.

Губернатор подумал, подумал да и сказал:

— Ну, коли порядок такой, пусть будет так. А чтобы народ не роптал, издадим ещё один циркуляр: «О недопустимости ропота на установленный порядок». И пусть он тоже будет разослан в трёх экземплярах.

И издали.

Мух Петрович тем временем сидел в участке и всё думал, как же это так — Закон вроде бы для всех, а выходит, что не для всех. И вдруг видит: ползёт по стене маленький паучок. Ползёт тихо, деловито, ни на кого не глядя, и плетёт свою паутинку.

Подозвал Мух Петрович паучка и спрашивает:

— Скажи, дружок, а можно паутину сплести так, чтобы прилипали только те, кто нарочно вредит, а кто по ошибке — тот пусть идёт себе спокойно?

Паучок пошевелил лапками и отвечает:

— Не могу. У меня инструкция: плести одинаково для всех. А кто прилипнет — не мне решать.

Паучок доплетал свою ниточку, и едва он закончил, как надзиратель, заметив это, тут же подцепил паутинку пинцетом, аккуратно уложил в конверт и подшил к делу Муха Петровича. На конверте появилась резолюция: «Хранить вечно».

С тех пор в той губернии так и повелось: Закон стоял, паутина висела, мухи прилипали, шмели пролетали, а чиновники сидели и писали отчёты о том, как успешно исполняется Закон. И показатели по исполнению росли, и отчётность была в порядке, и циркуляры расходились исправно — а значит, всё шло как надо.

И только иногда, в тихие вечера, кто-нибудь из простых людей тихо скажет, глядя на эту картину:

— Эх, Закон, что паутина…

И больше ничего не добавит — потому что и так всё ясно.

С места событий, тов. Патраков.