Сокол у портала -11. Э. Питерс

Элизабет Питерс.


                СОКОЛ У ПОРТАЛА

ГЛАВА 11
 
Англичанин, который «приживается» среди туземцев, предаёт всех остальных англичан, пребывающих на Востоке. Чтобы не стать жертвой обмана, нужно хоть немного выучить местный язык; носить местную одежду иногда удобно и комфортно; но принятие порочных моральных устоев арабов подрывает наш престиж. Так, например, женщины...
 
 
ИЗ РУКОПИСИ Н:
Эмерсон разбудил их на рассвете, хотя заснули они поздно. Сам он спокойно мог не спать несколько дней, и рассчитывал, что его коллеги не отстанут от него. Рамзес скорее упал бы замертво, чем признался бы, что изнемог, но сочетание физической усталости и душевного смятения взяло своё, и к концу дня он искренне обрадовался, когда матушка объявила, что они заканчивают пораньше. Ещё одной хорошей новостью стало заявление матушки о том, что в течение нескольких дней никто не будет принимать никаких приглашений на светские мероприятия — кроме, конечно, встреч между членами семьи. По её словам, им нужно многое наверстать.
На самом же деле под этим подразумевалось, что матушка хотела на время оставить Джеффри и Нефрет наедине с собой, чтобы проникнуть в чувства последней и загнать первого под каблук. Где у него найдётся множество товарищей по несчастью.
Когда Лия попросила Рамзеса поужинать с ними на «Амелии» — только с ней и Давидом — добавив, что, если они заболтаются допоздна, ему придётся остаться на ночь, Рамзес почувствовал, будто кто-то протянул ему руку, чтобы вытащить из раскалённой печи. Ибо не мог справиться с собой так хорошо, как надеялся. После возвращения с фантазии, он покинул дом — якобы для того, чтобы прогуляться, лишь бы не пришлось смотреть, как Нефрет с мужем идут по коридору в свои комнаты. Вернулся он поздно, и выспаться ему не удалось.
В любом случае он хотел обсудить с Давидом несколько вопросов, и при первой возможности перешёл к самому важному. Они сидели на верхней палубе. Это было любимое место его матушки, и оно почти не изменилось – поношенные удобные плетёные диваны и низкие пуфы с выцветшими ситцевыми покрывалами, развевающийся навес над головой, чайные принадлежности, расставленные на низком столике. Лия настояла на том, чтобы Рамзес снял куртку и поднял ноги на пуф. Он и не подозревал, что его усталость во многом вызвана исключительно нервным перенапряжением, пока она не начала отступать.
– Ты такая милая малышка,– улыбнулся он.
Она показала ему язык.
– И ты сам довольно милый. Для мужчины, – добавила она тоном его матушки.
Давид в ответ одарил обоих сияющей улыбкой.
– Хорошо и вернуться, и работать. Однако ты был прав, Рамзес; это чертовски скучное место! Мне казалось, что я снова и снова фотографирую одну и ту же могилу – несколько костей, несколько сломанных горшков, несколько обрывков дерева или камня. Профессор – единственный, кто настаивает на том, чтобы описывать такой мусор.
– Джеффри мне сегодня очень помог, – сказала Лия. – Его арабский не очень хорош, но он сам — первоклассный раскопщик, даже по стандартам профессора. Медленный и дотошный. Рамзес – что ты намерен делать с его идеей поменяться местами?
– Вот по этому поводу я и хотел посоветоваться с вами обоими. – Она протянула ему чашку чая, которую Рамзес принял с благодарным кивком. – Это было достаточно возмутительное предложение, и совсем не в характере Джеффри. Не столько само по себе, сколько то, что он высказал его, даже не удосужившись спросить отца и мистера Рейснера — или меня, если уж на то пошло.
– Да, но именно так и нужно относиться к профессору, – сверкнули глаза Давида. – Он — один из самых устрашающих людей, которых я когда-либо встречал. Тот, кто не противостоит ему с самого начала, обречён на вечное молчание и рабство.
– Как ты, – нежно взглянула на него жена.
– Ну, это потребовало времени, – согласился Давид. – Довольно долгого. Я согласен, Рамзес, что Джеффри, возможно, был немного не в духе, но его предложение вполне логично. Нельзя винить Джеффри за то, что он хочет быть вместе с Нефрет.
– Или хочет убрать меня с дороги?
Он надеялся, что объяснять не придётся. Если они тоже этого не увидят, ему придётся признаться — хотя бы самому себе — что он потерял чувство меры. Перед тем, как Лия заговорила, в комнате повисло долгое, напряжённое молчание.
– Он всё ещё подозреваемый, так? Это не изменилось. И — да — если это он, и если он не отказался от своей вендетты, то ему представится больше возможностей, если тебя не будет рядом. С тобой нужно считаться!
– Только с одним из нескольких. Но чем меньше — тем лучше с точки зрения потенциального врага.
– От ваших слов у меня мороз по коже! – воскликнул Давид. – В следующий раз ты примешься подозревать Нефрет! Послушай, разве у Джеффри не было алиби хотя бы в одном случае? По словам тёти Амелии, когда стреляли, он был рядом с ней.
– Это правда, – кивнул Рамзес. – Я просто рассматриваю наихудший вариант развития событий, как учила моя дорогая матушка. Мистер Рейснер не вернётся из Судана до конца месяца, но Фишер скоро приступит к работе. Думаю, я завтра заеду в Гарвардский лагерь и спрошу, не захочет ли он меня взять.
– Почему я был уверен, что ты так и поступишь? – поинтересовался Давид, проводя рукой по волосам. – И зачем спрашивал наше мнение, если уже принял решение?
– Я против, – решительно вмешалась Лия. – Это означает, что ты будешь работать с Джеком Рейнольдсом. Ради Бога, Рамзес, он угрожал застрелить тебя!
– Это одна из причин, – ответил Рамзес и засмеялся при виде её возмущения. – Не потому, что он угрожал меня застрелить, дорогая – он был тогда очень пьян, а сейчас вроде бы остепенился. Но потому, что он остаётся под подозрением, и если я буду работать с ним, то смогу сыграть Шерлока Холмса на свой знаменитый вкрадчивый и умный манер. В Гизе трудится и другой человек, который является ещё более логичным подозреваемым. Карл фон Борк.
– Да, тётя Амелия упоминала его, – промолвил Давид. – Но помимо того факта, что его жена – художница…
– Это всего лишь одно из предубеждений матушки, – перебил Рамзес. – Я не могу представить, чтобы он вовлёк Мэри в свои дела. Однако аргументы против него веские. Он находился в Египте долгое время – не постоянно, но достаточно часто, чтобы завязать знакомство с фальсификаторами. Он хороший филолог. Он беден и предан своей обширной семье. Он немец. Наш самозванец продавал предметы нескольким египетским торговцам и при этом говорил на немецком языке. Фон Борк знает нас, и знал Абдуллу. Самым скверным фактом из всех является тот, что из-за денег однажды Карл предал матушку и отца (286). Его жена была опасно больна, и он не осознавал, насколько серьёзно обстояли дела, но это показывает, как далеко он может зайти, если посчитает, что его семья в нужде.
Лиа глубоко вздохнула.
– Скверно, согласна. Я бы оценила его как подозреваемого номер один.
– Что в художественном произведении доказало бы его невиновность. – Рамзес улыбнулся. – Однако мы не уделяли ему достаточно внимания, и пришло время исправить ошибку.
Последний за день пароход издал серию предупредительных гудков, и Лия зажала уши руками.
– Я собираюсь поговорить с Каримой об ужине, а затем немного отдохну. Это даст вам двоим возможность поболтать. – Лёгкое платье развивалось вокруг изящной маленькой фигуры, когда Лия направилась к лестнице, где задержалась ровно настолько, чтобы успеть сказать: – Я прикажу Кариме застелить кровать в твоей старой комнате, Рамзес. Она твоя, когда бы ты ни появился у нас, и до тех пор, пока ты сам этого хочешь.
Светлая головка исчезла внизу. Рамзес враждебно посмотрел на своего друга. Давид покачал головой.
– Нет, брат мой, я не предавал твоего доверия. Но... ну... ты знаешь женщин.
– Не думаю, что знаю.
– Они очень романтичны, – объяснил Давид с видом умудрённого житейским опытом человека, что при иных обстоятельствах немало позабавило бы Рамзеса. – Заядлые свахи. Мы были так близки, все четверо, и вы двое казались идеально подходящими друг другу во всех отношениях... Лия говорила об этом, вот и всё. Просто как то, чего она хотела бы.
– Этого не произошло. Мы можем сменить тему?
– Ещё одно. – Давид наклонился вперёд. Его мягкие карие глаза светились любовью и заботой. – Я никогда больше не буду упоминать эту тему, пока ты сам не захочешь этого – но, ради Всевышнего, не переусердствуй. У тебя имеется такая дурная привычка. Думаешь, я не вижу? Приходи к нам, если захочешь — в любой момент. Поработай на Рейснера, чтобы тебе день за днём не приходилось проводить с ними каждую минуту. А когда будешь готов, поговори со мной.

 
 
Я полагала, что Рамзес отказался от поисков Рашиды, пока однажды днём он не спросил, не пойду ли я с ним в клинику Нефрет.
Я была польщена, что он спросил меня, и открыто в этом призналась:
– Я хотела посетить её, но твой отец поднял такой шум, что я решила не настаивать на этом. Он заявил: как бы ему ни претили визиты Нефрет, у неё была уважительная причина, но праздное любопытство не может служить оправданием. А тебе известно, Рамзес...
– Что тебя никогда не вдохновляет праздное любопытство, – серьёзно завершил сын. – В данном случае твоё присутствие необходимо. Доктор София знает меня, но я уверен, что ей будет удобнее принять меня, если я приду с тобой. Боюсь, это безнадёжная затея, но я чувствую, что должен попытаться. Если позволишь, я затем угощу тебя чаем в «Шепарде».
– Не говори больше ничего! – воскликнула я. – Я иду! Вернее, пойду, только надену шляпу и найду зонтик.
Я побывала во множестве самых отвратительных районов Каира, но не на Эль-Васе, хотя она находится удручающе близко к «Шепарду». Однако слышала о ней. Улица далеко превзошла мои наихудшие представления (а Эмерсон часто отмечал, что они сами по себе достаточно жуткие). С приближением вечера дома готовились к началу работы. Я рада сообщить, что моё присутствие оказало отрезвляющее влияние – как на женщин, так и на их потенциальных клиентов. Те, кто замечал меня, поспешно удалялись за занавески или за углы домов, и хриплые пошлости, выкрикиваемые обеими сторонами, внезапно прекратились.
– Может, мне стоит приходить сюда каждый вечер и гулять, – бросила я, скрывая ужас и отвращение под маской легкомыслия.
– Я всё время забываю, насколько здесь мерзко, – пробормотал Рамзес. – Отец убьёт меня, когда узнает, что я привёл тебя сюда.
– Тогда мы, безусловно, не должны ему рассказывать.
Рамзес заранее послал записку, так что нас ждали. На меня произвели огромное впечатление светлое, весёлое убранство дома и восхитительная чистота. Врач был сирийским христианином; женщины в тех местах имеют больше свободы, чем их египетские сверстницы, и берут на себя ведущую роль в женском движении.
София провела нас к себе в кабинет, и Рамзес сразу же изложил причину своего приезда. Он, должно быть, заранее спланировал эту речь, потому что привёл только необходимые факты, не вдаваясь в такие подробности, как поразительное сходство ребёнка со мной и имя предполагаемого отца.
– Это была попытка вымогательства, – закончил он. – И она не удалась. Мы пытались найти девушку, поскольку я уверен, что она участвовала в случившемся не по своей воле, и вероятно, Калаан мог обрушить на неё свой гнев. В таком случае она могла бы прийти сюда.
Хотя София проявила достаточную вежливость, чтобы притвориться, будто ей ничего не известно, мне было ясно, что она уже слышала какую-то версию этих событий – скорее всего, самую злобную и оскорбительную. А также я поняла, почему Рамзес попросил меня сопровождать его. С нами она вела себя довольно строго и официально; я считала это её обычным поведением, пока строгое лицо вдруг не расслабилось. Моё присутствие подтвердило его объяснение, которое София, возможно, в ином случае не приняла бы.
– Понятно. Но не могу припомнить никого с таким описанием. Я немедленно сообщу вам, если она появится здесь, но боюсь, что это маловероятно. Мы способны помочь очень немногим.
Мы ещё немного поболтали. Она слышала о замужестве Нефрет и попросила меня передать ей добрые пожелания, добавив, улыбнувшись и подмигнув, что они понимают, почему Нефрет не могла проводить много времени в клинике. Я выразила своё восхищение работой доктора Софии, но она лишь печально покачала головой.
– Моя медицинская подготовка ограничивается гинекологией, миссис Эмерсон. Нам нужен хирург, но где его взять? Даже если бы мы нашли человека, готового оказать свои услуги бесплатно, это могло бы создать нам проблемы с религиозными властями. Очень мало женщин обучаются этой специальности.
Мы собирались уйти, и тут она сказала:
– Возможно, мне не следует спрашивать, но вы сказали, что отец девочки – англичанин. Сможет ли он помочь вам найти молодую женщину?
– Он был туристом, – покачала я головой. – Эти отношения явно не продлились долго.
– Ваша хорошо известная ирония, миссис Эмерсон. Так они и поступают, безответственные создания.
– Да нет, это вы сейчас иронизируете, – ответила я. – «Безответственные» – это, конечно, преуменьшение. Помимо моральных проблем, они рискуют подхватить какие-то исключительно неприятные болезни.
– А сколько мужчин – и женщин – руководствуются в своих действиях соображениями безопасности и здравого смысла? – последовал встречный вопрос. – Более опытные принимают обычные меры предосторожности. – Она заколебалась, её приятное лицо омрачилось, а затем добавила: – Самые искушённые берут только девушек, которые... которые остались нетронутыми…
Когда мы вышли из дома, Рамзес взял меня за руку.
– Матушка, мне очень жаль. Я думал, ты знаешь.
– Я знаю, что такое бывает. Я видела, что она очень молода... – Я не смогла продолжать.
– Я не должен был брать тебя туда. Прости меня.
Я слегка встряхнулась.
– Это ты должен простить меня. По-моему, я не часто поддаюсь слабости. Но одно дело – абстрактно допустить такой отвратительный поступок, и совсем другое – думать, что его совершил человек, которого ты знаешь, человек, которого ты держал за руку.
– Да, – кивнул Рамзес. – Я понимаю.
Терраса «Шепарда» была переполнена, как всегда во время чаепития, но у меня никогда не возникало трудностей с поиском места. Мистер Бэлер (287) нынче владел отелем, и его преемник на посту управляющего был не менее услужлив. Я ушла освежиться. К моему возвращению Фредди уже ждал, чтобы показать мне выбранный им столик у перил. Рамзес не спешил присоединиться ко мне. Я предположила, что он встретил знакомого, поэтому развлекалась, наблюдая за проходящей толпой. Один из этой толпы, как я вскоре обнаружила, тоже наблюдал за мной.
Перси был не в мундире, поэтому я не заметила его, пока он не оказался почти рядом. Захваченная врасплох, я не могла скрыть шока и отвращения, которые испытала – даже если предположить, что собиралась их скрывать. Увидев выражение моего лица, он поспешил заговорить:
– Тётя Амелия! На прошлой неделе я приходил в «Шепард» в надежде увидеть вас. Могу ли я предложить вам чаю?
– Нет. Тебе лучше убраться прочь, прежде чем я выскажу своё мнение о тебе достаточно громко, чтобы его услышали все на террасе.
– Ах! – На его лице появилось выражение тихого страдания. – Значит, слухи, которые я дошли до меня…
– Я не знаю, что до тебя дошло. Те, кто обвиняют моего сына в одном из самых отвратительных преступлений, которые может совершить человек, лгут. Если бы ты не утратил всякую видимость приличия, то оправдал бы Рамзеса и постарался бы избегать общества тех, кому известна правда.
– Но это то, что я и хочу сделать! – страстно воскликнул Перси. – Во всяком случае, чтобы очиститься в ваших глазах. Неужели вы не выслушаете меня? Вы никогда не были несправедливы.
Я демонстративно взглянула на свои нагрудные часы.
– У тебя шестьдесят секунд.
Он остался стоять, не решаясь сесть, но положил обе руки на спинку стула и наклонился вперёд, понизив голос:
– Девочка может быть моей. Я не отрицаю такую возможность. Нет, умоляю, дайте мне закончить! Я ничего об этом не знал, клянусь! Когда я последний раз приехал в Каир, то был молод, глуп, и легко поддавался чужому влиянию, но… поступок, который привёл к нынешним затруднениям, был единственным заблуждением, и я глубоко стыжусь его. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы исправить положение. Деньги – любую сумму, которую вы сочтёте подходящей…
Он прервался, будто задохнувшись, и выпрямился, глядя на кого-то через моё плечо. Я, конечно, знала, на кого – ещё до того, как повернула голову.
– Столы очень близко друг к другу, Рамзес, – заметила я. – Если ты ударишь его, он упадёт и ушибёт нескольких невинных людей. Перси, я предупреждала, что у тебя всего минута. Тебе следовало прислушаться к моему совету.
Кулаки Рамзеса разжались, но я подумала, что на всякий случай мне лучше взять его за руку. Перси отступил, насколько мог – всего на шаг или два – но, очевидно, решил, что может рискнуть ещё несколькими словами.
– Я имел в виду то, что и говорил, тётя Амелия. Вы верите, что я сказал правду?
– Меня не волнует, правду ты сказал или нет, – ответила я. – То, что ты сделал, невозможно оправдать, и твои попытки извиниться только усугубляют ситуацию. Я не думаю, что смогу слишком долго удерживать Рамзеса, Перси, и вовсе не уверена, что мне следует его удерживать. Убирайся вон и больше не смей показываться мне на глаза.
– Ладно. – Он поклонился и отступил ещё на несколько шагов, оглядываясь назад, чтобы не столкнуться с туристом. – Я собирался зайти к Нефрет, чтобы поздравить её, но...
Я чуть не упустила Рамзеса. Перси поспешно удалился, прокладывая путь среди тесно расставленных столов с ловкостью, рождённой сильным чувством самосохранения.
– Сядь, – сказала я. – Сцена на публике только разожжёт сплетни. Я помню, однажды ты попросил у меня разрешения отколотить Перси. Мне жаль, что я не позволила тебе.
– Я не должен был выдавать себя, – пробормотал Рамзес. – Раньше он только подозревал. Теперь знает.
– О, я уверена, что он уже давно знает, как сильно ты его ненавидишь.
– Что он сказал перед тем, как я появился? – Гневный румянец начал покидать щёки Рамзеса.
– Он признал, что может быть отцом Сеннии. Единственный раз, когда он сбился с пути, поскольку был молод и легко поддавался чужому влиянию.
– Он хорош, – выдохнул Рамзес со сдержанным восхищением. – Он признаёт правду только тогда, когда его загоняют в угол, а затем извлекает из этого максимальную пользу.
– Что ж, милый, мы можем быть уверены, что в будущем он будет нас избегать. Кажется, я ясно выразила свои чувства. Можем сделать заказ? Я бы не отказалась от чашки хорошего горячего чая.

 

Два дня спустя в камышах на берегу реки прямо над плотиной нашли тело молодой женщины. Мы, вероятно, не услышали бы об этом, если бы настойчивые поиски Рамзеса не дали понять полиции Каира о нашей заинтересованности в любом подобном открытии. Мистер Расселл, помощник комиссара, известил нас – точнее, Рамзеса, который ни словом нам не обмолвился, пока не увидел останки. Достоверное опознание было невозможно, так как тело находилось в воде в течение нескольких дней, но общее описание соответствовало описанию Рашиды, и вокруг шеи была обёрнута нитка дешёвых бус – таких же, какие носила она. Женщину несколько раз ударили ножом. Полиция приписала убийство человеку, накурившемуся гашиша, поскольку подобные случаи были известны; чрезмерное употребление наркотика любого может превратить в одержимого убийцу.
Нам не удалось найти никаких следов Калаана. Эмерсон считал, что тот покинул Каир и залёг на дно. Рамзес, похоже, потерял к нему интерес.
– Слишком много таких, как он, – пожал он плечами.
Следующие несколько недель прошли без происшествий. Это меня искренне встревожило. Эмерсон высмеивал меня, когда я выражала свои предчувствия (он всегда насмехается над моими предчувствиями), но я указала ему, что враг, уже совершивший несколько жестоких нападений и убийство, вряд ли изменит свою натуру. Это вызвало очередное грубое замечание Эмерсона по поводу смешанных метафор, но я знала, что хочу высказать – и он тоже.
Когда я говорю, что всё было спокойно, то не имею в виду, что вообще ничего не происходило. Мы ужинали с Вандергельтами, они – с нами. Я устроила серию тихих, но элегантных званых ужинов, чтобы поприветствовать Давида и Лию, а также в честь другой пары молодожёнов. Все четверо, не говоря уже об Эмерсоне, возражали против моей первоначальной идеи о большом приёме в каком-нибудь отеле, поэтому пришлось уступить. Мне и самой не нравятся такие масштабные светские мероприятия, но я хотела переубедить сплетников. В общем, в тот сезон мы подарили узкому мирку каирского общества немало сплетен, и я была уверена, что «они» теперь строят злонамеренные предположения о внезапности замужества Нефрет. Когда я сообщила об этом Эмерсону, он бросил на меня один из самых холодных взглядов, какие я когда-либо получала с его стороны.
– Какие предположения? – процедил он.
– Сам знаешь, Эмерсон. Они будут считать дни.
– До чего?
– Не смотри на меня так сердито и не делай вид, будто не понимаешь.
– Да понимаю, – прорычал Эмерсон. – Чёрт побери, Пибоди, неужели все женщины настолько похотливы и склонны к осуждению ближних?
– Да, думаю, так. Они, как говорится, рады поверить в «худшее» о бедной Мод Рейнольдс, и в их убогих умишках существует лишь одна причина, по которой молодая женщина отказалась бы от пышного венчания в церкви со всей сопутствующей суетой и надлежащими церемониями. Ты знаешь, что я не верю этому, Эмерсон, я только хотела…
– Знаю. – Его строгое лицо смягчилось. – Ты хотела показать свою любовь, поддержать Нефрет и заявить сплетникам, чтобы они отправлялись ко всем чертям. Выбрось из головы, Пибоди. Ей наплевать на мнения подобных типов, да и нам тоже.
Так что я разослала приглашения, и в последующие дни мы принимали практически всех археологов, трудившихся в окрестностях Каира, а также некоторых из более отдалённых мест. Петри среди них не было. Дело в том, что я не ладила с миссис Петри, и ничуть не меньше, чем Эмерсон – с её мужем. Поскольку женщины более вежливы, чем мужчины (или более лицемерны – согласно источнику, который мне не стоит называть), мы с Хильдой Петри выражали свою антипатию тем, что сохраняли холодную вежливость, когда нас заставляли встречаться, и придумывали благовидные предлоги, чтобы видеться как можно реже. Но я пригласила её, и она написала в ответ, что у неё лёгкий катар, или небольшое растяжение связок, или ей нечего надеть. Таким образом приличия были соблюдены – ко всеобщему благу.
Месье Масперо также отклонил моё приглашение. И я знала, почему он избегает нас. Из-за стыда, чистого и незамысловатого! Зрелище того, как выдающиеся таланты Эмерсона растрачиваются впустую в таком унылом месте, как Завиет, и одновременно пирамиды и кладбища Дахшура эгоистично сохраняются для людей меньшего калибра, могло бы поколебать даже непревзойдённое французское хладнокровие Масперо.
Что ещё хуже, вопрос о работе на огромном кладбище в Гизе продолжал обсуждаться. Первоначально территорию разбили на три части, которые выделили немцам, итальянцам и мистеру Рейснеру, но несколько лет спустя синьор Скиапарелли (288) из Туринского музея отказался от итальянской концессии. Теоретически эту часть разделили между оставшимися, но они до сих пор без устали спорили о том, кто что получил. Очевидное решение – передать хотя бы часть итальянской территории самому выдающемуся археологу этого или любого другого века (я считаю, что мне не нужно называть имён) – было проигнорировано всеми заинтересованными сторонами. Эмерсон категорически отказался даже говорить об этом Масперо и пригрозил мне разводом, если я попытаюсь. Что, конечно, было всего лишь очередной его шуточкой. Однако я решила не беседовать с месье Масперо.
Временная потеря сына не улучшила настроение Эмерсона. Последние две недели Рамзес работал в Гизе вместо Джеффри. Он очень корректно объявил о своих намерениях Эмерсону, чья благородная натура не позволила ему возразить. Возможно, в этом присутствовала и доля низменной гордости: не в характере Эмерсона было бы признаться, что ему будет не хватать не только профессиональных навыков Рамзеса, но и самого Рамзеса. Втайне Эмерсон надеялся, что мистер Фишер, руководивший Гизой до возвращения мистера Рейснера, откажется поддержать это несколько неортодоксальное соглашение, не посоветовавшись со своим начальником. К сожалению, Фишер знал, что Рейснер высокого мнения о моём сыне, и с бессовестным энтузиазмом ухватился за этот план. Он сразу же написал Рейснеру, шлявшемуся по Среднему Египту, и в конце концов получил одобрение, но только после того, как Рамзес пробыл в Гизе уже больше недели.
Эмерсона не утешило даже известие о том, что Гарвард-Бостонская экспедиция работает в районе, где уже обнаружили удивительные вещи. Вскоре после того, как Рамзес приступил к работе, американцы наткнулись на новую гробницу, содержащую красиво раскрашенные и резные изображения, прекрасную статую из известняка и другие интересные предметы. Более чем достаточно, чтобы у Эмерсона слюнки текли, особенно когда сам он каждое утро возвращался к разбросанным костям и разбитым горшкам. Он знал, что мотивы Рамзеса, заставившие его бросить нас, не были эгоистичными; знал, но всё равно завидовал ему.
Одним из полезных результатов этой ситуации стало восстановление отношений с Джеком Рейнольдсом. Хотя он и привёл себя в порядок (с небольшой помощью с моей стороны), но предпочитал избегать нас. Трудно работать в непосредственной близости с человеком, обвинившим тебя в убийстве своей сестры. Я не опасалась за безопасность Рамзеса, так как знала, что он вполне способен позаботиться о себе, но воспользовалась первой же возможностью, чтобы спросить, как они с Джеком уживаются. Он заверил меня, что Джек исключительно вежлив и любезен. Поэтому я пригласила Джека на один из наших званых ужинов, чтобы убедиться в этом лично.
Джек появился вовремя, одетый соответствующим образом и явно трезвый. Он принёс два больших букета, по одному для каждой из новобрачных, которые и преподнёс с соответствующими цветистыми речами. Как обычно, мужчин оказалось больше, чем женщин. Среди присутствовавших были Говард Картер и молодой мистер Лоуренс, который работал с мистером Петри и громко рассыпался в похвалах ему. Надо сказать, что тактичность не являлась сильной стороной мистера Лоуренса. Чрезмерная похвала главному сопернику своего хозяина не вызывает симпатии к упомянутому хозяину, и Лоуренс к тому же совершил ещё одну оплошность, оскорбив египетских рабочих, вместе с которыми трудился. Я услышала несколько слов: «…ужасно уродливые, непонятливые, малодушные, сквернословящие и заискивающие…», прежде чем Рамзес прервал его вежливым вопросом о здоровье мистера Петри.
Джек, которого я посадила напротив себя, чтобы иметь возможность наблюдать за ним, тоже всё услышал.
– Это определённо не относится к нашим людям, – заявил он. – Возможно, это как-то связано с позицией руководителя. Мистер Рейснер всегда находился в лучших отношениях со своими рабочими.
Я одобрительно улыбнулась ему.
– Совершенно верно. И не было никаких проблем с воровством древностей, правда?
– Проблемы с воровством возникают всегда, – проворчал Эмерсон. – Особенно с учётом того, что Масперо отказывается прислушиваться к обвинениям в адрес своих фаворитов. Этот позорный бизнес в Саккаре…
Я не могла слегка пнуть Эмерсона, так как он находился на другом конце стола, поэтому повысила голос до особенно пронзительного тона и вернула разговор в надлежащее русло – признаюсь, вызвав некоторое потрясение.
– Полагаю, вы все также слышали о продаже прошлым летом древностей, якобы происходивших из коллекции нашего покойного реиса Абдуллы? Некоторые из вас могут не знать, что эти предметы являются подделками и что они были проданы человеком, который выдавал себя за Давида.
В первый раз, когда я объявила об этом на званом ужине, Эмерсон подавился куском еды, и мне пришлось быстро обогнуть стол и стукнуть мужа по спине. Впоследствии Эмерсон пожаловался, что мне следовало его предупредить, и я ответила, что так и поступила бы, если бы знала заранее, что собираюсь сделать. На самом деле эта идея пришла мне в голову внезапно, как часто бывает с умными идеями, и я, так сказать, воспользовалась моментом.
Решение Давида предать вопрос о подделках всеобщей гласности разрубило гордиев узел: как продолжать наши расследования, не признавая того, о чём мы спрашиваем. Пройдёт некоторое время, прежде чем он сможет рассчитывать на получение ответов на написанные им письма, но теперь у нас не оставалось причин сохранять сдержанность с нашими коллегами. Кто-нибудь из них, возможно, сообщит нам полезные сведения; а кто-то другой, застигнутый врасплох моей неожиданной откровенностью, может выдать себя удивлением или виноватым взглядом.
Но пока ни одна рыбка не клюнула. Многие изумились – но ничего такого, что можно было бы расценить как чувство вины. Удивление было частично вызвано моим утверждением, что Абдулла не собирал древности. По правде говоря, некоторые археологи сожалели, что он не занимался этим. Множество наших знакомых искренне увлекались коллекционированием; кто-то собирал экспонаты для себя, кто-то – для различных учреждений. Теоретически они соглашались с тем, что незаконные раскопки следует прекратить, но шансы на это оценивали пессимистично.
Мистер Лоуренс, продолжая демонстрировать бестактность, первым высказал вслух мнение, которого придерживались многие:
– Этот парень не мог быть англичанином! Он, безусловно, египтянин, получивший образование за границей и, возможно, обладающий поверхностными знаниями в области антиквариата. Подобных людей не так много. Так что распознать его достаточно легко!
– Конечно – если бы ваши предположения были правильными, – ответила я. – А они в корне неверны. Вам следует научиться не торопиться с выводами, мистер Лоуренс, если хотите преуспеть в своей профессии.
 

Работы на наших кладбищах продолжались. Гробницы были маленькими, со скудными погребальными принадлежностями, но всё равно их ограбили, а кости обитателей разбросали по земле. Было очень скучно. Сайрус тоже заскучал; в конце концов он объявил, что, поскольку в течение некоторого времени ничего страшного не происходило, они с Кэтрин подумали, что могут рискнуть оставить нас на достаточно долгое время, чтобы успеть съездить в Луксор. Эмерсон поощрил это решение, поскольку не верил, что каким-либо образом нуждается в защите Сайруса. Так что мы проводили их, а затем вернулись к своим мусорным кучам.
Однажды днём, когда мы упаковывали обломки для переправки в дом, я позволила себе выразить растущее разочарование:
– Эмерсон, если мне придётся собрать ещё один раннединастический кувшин для пива, я закричу. Почему мы не можем исследовать основание пирамиды?
Джеффри оторвался от коробки, в которую упаковывал черепки. Светлые волосы были мокрыми от пота. Заправив их обратно под свой пробковый шлем, он улыбнулся:
– Ваша склонность к внутренностям пирамид хорошо известна, миссис Эмерсон, но изучение именно этой, безусловно, стало бы пустой тратой времени.
– Я сам определяю, что является пустой тратой времени, – проворчал Эмерсон. Он сел на камень и достал трубку. Как всегда, он потерял шляпу, и солнце палило его обнажённую черноволосую голову.
– Вернись в убежище и выпей что-нибудь, – сказала я. – Да и всем остальным лучше последовать его примеру; вы определённо перегрелись.
Мы удалились в тень, предоставив Селиму закончить упаковку предметов, и я заставила всех выпить по стакану чая.
Нефрет сняла шляпу и вытерла мокрый лоб.
– Я согласна, – заявила она.
– С чем? – Мысли Эмерсона уже явно были заняты чем-то другим.
– Что нам следует переехать в другое место. Разве вы не учили нас, что следует оставить что-то для раскопок будущим археологам, которые, возможно, разработают более совершенные методы? Мы уже достаточно потрудились для того, чтобы понять: это кладбище относится исключительно к раннединастическому периоду. В другом месте найдутся более поздние могилы; они могут дать нам ключ к разгадке личности строителя пирамиды.
– Мы уже знаем его, дорогая, – ответил Джеффри. – Вазы в мастабе, которые мы нашли в прошлом году, украшены именем царя Хабы (289).
– Кем бы ни был этот строитель, – снисходительно отозвалась Нефрет, – он не упоминается ни в одном из списков королей. В любом случае нельзя приписать пирамиду конкретному королю с помощью предметов, найденных в соседней гробнице.
– Иногда это единственный признак, любимая, – мягко произнёс Джеффри. – Пирамиды Третьей и Четвёртой династий не имеют надписей. А эта, вероятно, ещё старше их. Мистер Рейснер считает…
– Но вы раскопали только одну мастабу. На северной стороне есть и другие.
Джеффри сел и обхватил согнутые колени руками. Несколько недель работы с Эмерсоном закалили парня; обнажённые предплечья равномерно загорели, а мокрая рубашка обрисовала хорошо очерченные плечи.
– Твоя точка зрения вполне ясна, милая. Лишь бы не повторились несчастные случаи, подобные тому, который едва не стоил жизни Рамзесу. Когда я думаю, что там, внизу, могла быть ты, у меня кровь застывает в жилах.
Губы Нефрет сжались. Беспокойство Джеффри было естественным для молодожёна, но ему следовало понимать, что она не потерпит, когда с ней обращаются, как с хрупким цветком. Я увидела назревающую ссору и поэтому вмешалась:
– Уверяю вас, Джеффри, что Эмерсон не рискует понапрасну и не позволяет своим людям так поступать. Происшедшее – лишь несчастный случай. Я по-прежнему не могу его объяснить.
Эмерсон отмахнулся от попытки увести разговор в сторону.
– Я хотел бы раз и навсегда решить вопрос о принадлежности гробницы, – признался он. – И, возможно, получить хоть какую-то подсказку, почему в пирамиде нет следов захоронения. Они определённо где-то похоронили этого негодяя; но если не в пирамиде, то где? И почему не в пирамиде?
– Ну, сэр... – начал Джеффри.
Эмерсон пристально посмотрел на него суровыми синими глазами, и юноша закрыл рот. Все остальные знали, что вопросы были чисто риторическими. Эмерсон собирался читать лекцию. И не желает, чтобы его перебивали во время чтения.
– Другая так называемая пирамида здесь, в Завиет-эль-Ариане, также была пуста. По общему признанию, она так и не была закончена; нет никаких признаков клятой надстройки. Однако там находилась погребальная камера с саркофагом на дне ямы, тщательно заполненной огромными каменными блоками. Крышка саркофага осталась на месте, и внутри не было ни единого обломка. Что возвращает нас к тому же самому вопросу: куда подевалась мумия убл... э-э... царя?
– И какова твоя теория, дорогой? – спросила я, зная, что он всё равно нам расскажет.
– У меня нет теории, – с раздражением фыркнул Эмерсон. – Но хочу тебе кое-что сказать, Пибоди: я ещё не закончил с этой пирамидой.
– О, Эмерсон! – воскликнула я, прижав руки к груди. – Ты полагаешь, что погребальная камера может быть обманкой, и существуют другие необнаруженные проходы и камеры?
– Держи себя в руках, Пибоди, – заявил мой любящий муж. – Ты вечно надеешься на открытие неизвестных проходов и комнат; чтение сенсационных романов не проходит бесследно. В реальной жизни подобных тайников катастрофически не хватает. – Он повернулся к испуганно вздрогнувшему Джеффри. – Вы спускались внутрь в прошлом году?
– Я бегло взглянул. Как и другие. Однако я отвечал за кладбище. Пирамиду исследовали мистер Рейснер и Джек.
– Хм-мм, – промычал Эмерсон. – Мы продолжим раскопки личных гробниц. Я также хочу поближе присмотреться к внешнему виду структуры. Не могу поверить, что там не было чего-то вроде обшивки, хотя вы говорите, что не нашли следов, указывающих на это. На поверхности седьмого слоя имеется небольшой нависающий участок...
Молодые люди с явным интересом слушали, как Эмерсон продолжает излагать свои мысли о строительных технологиях. Голубые глаза Лии были устремлены на Давида с той нежностью, которую так приятно видеть на лице новобрачной. Нефрет не смотрела ни на кого. Наклонив голову и нахмурившись, она уставилась на носки своих изношенных маленьких ботинок. Я призадумалась: не вспоминает ли она о других маленьких ботинках и о девушке, которая их носила? Хотя Эмерсон никогда бы этого не признал, поскольку не выносит мыслей о том, что его посчитают сентиментальным, я понимала, что одной из причин, по которой он отложил возвращение внутрь пирамиды, было его нежелание вернуться к месту, хранившему болезненные воспоминания. Насколько сложно пришлось бы Нефрет?
Я напомнила себе, что нужно спросить Эмерсона, все ли доказательства трагедии убраны. Рамзес сказал, что крови было немного. Но не упоминал о других деталях.

 

ИЗ РУКОПИСИ Н:
Рамзес поведал Давиду о своих встречах с Вардани. Давиду это чертовски не понравилось.
Во время разговора они сидели на верхней палубе «Амелии». Было ещё не поздно, но Лия уже легла спать, а последние туристы давно уехали. Тьму нарушали только звёзды, тонкий полумесяц и багровое свечение трубки Давида.
– Я предоставил тебе право на определённый интерес к моим делам, – промолвил Давид, когда остыл. – Но мне не нужно, чтобы ты присматривал за мной, Рамзес. Во всяком случае, не в этой области.
– Я знаю, что тебе не нужно, чтобы я присматривал за тобой, но не мог бы ты рассмотреть возможность поддержки какой-нибудь из более умеренных организаций? У тебя есть жена…
– Не втягивай её. Разве ты позволишь женщине или мужчине удержать тебя от того, что ты считаешь своим долгом?
Рамзес вздохнул.
– Давид, я знаю, что ты чувствуешь
– Нет, не знаешь. Пытаешься, но знать не можешь! Тебе никогда не угрожала опасность быть брошенным в тюрьму или избитым до полусмерти из-за того, что ты высказываешь непопулярные мнения. Ты неприкосновенен из-за своей национальности и своего класса. Ты когда-нибудь видел, чтобы человека пороли, как это было в Деншавае?
– Однажды.
Молчание неприятно затянулось.
– Если тебе интересно, почему я не остановил это, – продолжил Рамзес, с трудом выдавливая слова, – то просто потому, что был привязан к столбу, ожидая своей очереди.
Давид не совершил ошибки, бросившись извиняться.
– Ты никогда не рассказывал мне об этом. Что случилось?
Рамзес вынул сигарету и закурил.
– О, появился отец, метавший гром и молнии. Как и всегда. – Даже в темноте он чувствовал страдания Давида. И продолжил более мягко: – Тем летом ты находился в Париже. Дело замяли. Как говорят дипломаты, это был довольно деликатный вопрос.
– А ты был в Палестине. Так вот почему…
– Нет, в прошлом году я заболел вовсе не из-за этого. Я же объяснил, что отец появился ещё до того, как они взялись за меня всерьёз. Однако этот инцидент несколько уменьшил мою терпимость к Османской империи. Вардани мягко относится к туркам. Это понятно – единоверцы и всё такое – но из деятельности младотурок следует извлечь ужасный урок (290). Они тоже начинали как реформаторы и революционеры. А теперь, когда уже какое-то время находятся у власти, то становятся такими же коррумпированными, как старый режим, и пенитенциарная система в провинциях не изменилась. Всё тот же курбаш (291), и те же казни без суда, и та же абсолютная власть местных магистратов (292), причём некоторые из них имеют крайне мерзкие привычки. Я не позволю случиться этому здесь, Давид, если в моих силах что-то предотвратить. Британии есть за что ответить, но не так много, как султану.
Это событие научило его ещё одному, но он не мог признаться в этом даже Давиду. Наблюдать за тем, как человека забивают до смерти профессионалы, выполнявшие свою работу с хладнокровным мастерством, стало новым опытом. Процедура заняла довольно много времени, и они позаботились о том, чтобы Рамзес видел каждый взмах курбаша и слышал каждый крик. К тому времени, когда палачи убрали окровавленные останки и привязали его на месте предыдущей жертвы, он был готов вопить и умолять о пощаде, и так бы и случилось, если бы не появился отец. Сказать, что курбаш был единственным, чего он боялся, было бы ложью; он боялся многого. Но порка была единственным, чего он боялся больше, чем смерти.
Давид начал:
– Нет никакой опасности…
– Что Египет снова становится османской провинцией? Видишь ли, с юридической точки зрения он ей и остался. Как ты думаешь, почему они называют его Скрытым протекторатом? Британия никогда официально не аннексировала страну; Кромер имел титулы консульского агента и полномочного министра, хотя и был высшей властью в Египте в течение тридцати лет. Теперь Китченер находится в том же положении. Он намерен сокрушить националистов, и ему это чертовски хорошо удаётся. Вардани – единственный лидер, находящийся не в тюрьме или в ссылке, и больше он не сумеет скрываться от властей. Если он поддастся искушению убить кого-то, то не попадёт в тюрьму, а будет казнён. И то же самое может случиться с тобой, если станет известно, что ты – один из его ближайших помощников.
Его голос повысился, дыхание прерывалось. Рамзес замолк, пытаясь овладеть собой.
– Я раньше и не думал об этом, – произнёс Давид своим тихим, мягким голосом. – Я знаю, что именно твоя забота обо мне побудила тебя искать Вардани…
– Не совсем. Мы надеемся использовать друг друга в своекорыстных целях. – Рамзес цинично улыбнулся. – С подделками он, правда, помочь не смог, разве что в отрицательном смысле – но даже это хоть какой-то результат.
Он знал, какой вопрос последует, и положил конец разговору, зевнув и поднявшись на ноги.
– Лия не поблагодарит меня за то, что я тебя задерживаю, и мне ещё нужно написать кое-что перед сном. Спокойной ночи.
В ту ночь Рамзес не написал ни слова. У него были другие дела, и уже почти наступило утро, когда он вернулся в свою комнату через окно, которое заблаговременно оставил открытым.
Он занимался этим больше недели, прежде чем его настигла Немезида в образе Вардани. Вернувшись в тот же день из Гизы, он обнаружил милую записочку от Лии с приглашением на ужин. «Давид передаёт: если ты не придёшь, он собственной персоной отправится, чтобы доставить тебя».
Он надеялся, что сможет выспаться несколько часов перед очередным уходом, но знал, что лучше не отказываться от приглашения. Записка была абсолютно недвусмысленной. Единственное, чего он не знал – какую именно плохую новость Давид хотел обсудить с ним.
Давид недолго оставил его в неведении. Рамзес попросил кофе вместо чая, надеясь, что это не даст ему заснуть, и Лия спустилась вниз, чтобы отдать распоряжение Кариме, оставив мужчин в одиночестве на верхней палубе. Солнце низко стояло на западе, а силуэты пирамид Гизы были обрамлены золотом.
– Я получил сообщение от моего друга, – промолвил Давид. – Мы встретимся с ним в одиннадцать в кафе «Ориенталь».
– Мы?
– Он сказал, что я должен привести тебя.
– Это похоже на него.
– Ты пойдёшь?
– Я полагаю, что должен. Что ты сказал Лие?
– То, что знаю, а это не так уж и много. Он не сообщил, почему хочет нас видеть – только то, что это важно. Ей это не понравилась, но она ответила, что будет меньше беспокоиться, если ты со мной.
– Доверчивая маленькая душа, – вздохнул Рамзес. – Разве она не знает, что причина бо;льшей части неприятностей, в которые ты попадал – как раз я?
Лия поднялась по лестнице как раз вовремя, чтобы услышать его слова.
– Давид ничуть не лучше тебя, – улыбнулась она. – Но сегодня вечером не будет никаких неприятностей, правда?
Она выглядела настолько милой и обеспокоенной, что Рамзес пожелал оказаться настоящим братом сразу нескольким демонам, чтобы иметь возможность наложить заклинание, которое отправит Вардани в Тимбукту (293) и превратит Давида в оседлого учёного, фанатично увлечённого своей работой.
– Ни в коем случае, – твёрдо сказал Рамзес. – Боже мой, Лия, этот парень не убийца, он… э-э… наш друг. Кафе «Ориенталь» вполне респектабельно. Нам не придётся идти по тёмным улочкам и переулкам, чтобы добраться туда.
Во всяком случае, последние два предложения были точными. Кафе располагалось на Муски, в Европейском квартале. Им было велено устроиться во внутренней комнате, выбрав как можно более тёмный угол. Да и сама комната была не менее тёмной, освещённой лишь несколькими висячими лампами, а воздух – спёртый, горячий и туманный от табачного дыма. Они ждали почти час; бесчисленные чашки кофе, выпитые Рамзесом, уже не работали; его голова казалась оторванной от тела, а в животе бурлило. Ему следовало знать, что этот ублюдок заставит их ждать.
К ним подошёл человек в форме сержанта египетской армии. Он носил его с чванливостью, тарбуш красовался на макушке, сапоги блестели.
– Похоже, ты перестарался, верно? – спросил Рамзес.
– Излишнее щегольство? – Вардани опустился на стул. – Если вы присмотритесь к знакам отличия, то заметите, что я далеко от моего полка. И конечно, нахожусь в отпуске. – Он протянул руки Давиду. – Прими мои поздравления и приветствия, брат мой. Если бы всё зависело от твоего друга, мы бы, возможно, больше никогда не встретились.
– Он сказал мне, – отозвался Давид.
– Вот как? – Вардани казался удивлённым, и Рамзес улыбнулся про себя.
– Мы тоже братья, – заявил Давид.
– Тогда тебе будет приятно узнать, что я вызвал тебя сюда ради твоего брата. – Он щёлкнул пальцами и заказал кофе официанту.
Рамзес промолчал. Вопрос задал Давид:
– Что ты имеешь в виду?
Вардани подождал, пока официант тщательно расставил три стакана воды и три маленькие чашки турецкого кофе. Затем посмотрел прямо на Рамзеса.
– Тебя недавно видели с Томасом Расселлом.
– Несомненно, ты уже собрал расстрельную команду, – фыркнул Рамзес, пытаясь скрыть досаду. В тот день он не заметил, что за ним следят. – Почему бы мне не встречаться с ним? Он друг семьи.
– Едва знакомый, – поправил Вардани. – И полицейский.
– Но Расселл находится в Александрии, – заметил Давид.
– Его перевели в Каир – помощником комиссара.
– И тебе стоит возблагодарить Бога за это, – завершил Рамзес. Затем глотнул кофе и сразу же пожалел об этом. – Он честный человек и хороший полицейский, в отличие от своего нынешнего начальника. Харви-паша (294) – напыщенный дурак. Я знал, что бесполезно обращаться к нему с историей, которую ты поведал мне. Он глумливо высмеял бы саму мысль о том, что в распространении наркотиков замешан сахиб. Расселл не глумился. Матушка сказала, что он предложил мне работу. Подумала, что он пошутил. И ошиблась. Приятно быть настолько востребованным. Все хотят меня. Рейснер, Фишер, отец, Расселл... Практически все.
Давид положил руку Рамзесу на плечо и встряхнул его.
– Возьми себя в руки. Ты хочешь сказать, что работаешь на Расселла – полицейским шпиком?
– Называй это, как хочешь. Я сделаю все возможное, чтобы найти мерзавца и остановить его. – Рука Давида странно отвердела. Рамзес глубоко вздохнул и попытался сосредоточиться на узком тёмном лице под тарбушем. – Если ты знаешь, что я виделся с Расселлом, то знаешь, и почему. Если я достигну успеха, ты об этом узнаешь. Какого дьявола ты затащил меня сюда сегодня вечером, когда я мог бы заняться чем-нибудь более полезным?
– Ну, думаю, что это и есть причина, – спокойно ответил Вардани. – Но у кое-кого из моих людей возникли определённые сомнения. Будь осторожен, Рамзес. Думаю, я убедил своих друзей, что ты не хочешь причинить нам вреда, но у некоторых ребят горячие головы, да и в Каире найдутся те, кто не прочь убрать тебя с дороги.
– Ты меня поразил, – сказал Рамзес. – Теперь мы можем идти домой?
– Нет! – Давид понизил голос. – Нет, пока я не узнаю больше. Кто найдётся?
– Человек, которого он ищет – лишь один из многих. – Вардани закурил очередную сигарету. – Он – эффенди и член вашей собственной высшей касты. Он может быть кем-то, кого ты знаешь. Если это так, он тоже знает тебя, Рамзес. Я предполагаю, что ты пытаешься проникнуть в одну из банд под тем или иным видом. Всё, что я говорю – у тебя должна быть чертовски хорошая маскировка.
– Кто найдётся? – непреклонно повторил Давид.
– Человек, убивший эту девушку – или, может быть, следует сказать: те, кто убил этих девушек. – Вардани неприятно усмехнулся. – Даже упоминание о них в одном контексте оскорбило бы многих, не так ли? Шлюху мог убить сутенёр или один из клиентов, но американка не прыгнула в шахту по собственному желанию. Если ты не...
– Достаточно, – перебил Давид.
– Дружище, милый мой, я только пытаюсь помочь! – Вардани широко открыл глаза. – Но мне лучше удалиться. Скоро ты снова получишь от меня известия, Давид. Мои почтительные приветствия твоей жене. И очаровательной мисс Форт – впрочем, кажется, она больше не мисс? Её мужу крупно повезло.
Рука Давида сжала плечо Рамзеса.
– Мы передадим твои добрые пожелания.
– О, безусловно, – согласился Рамзес.
– Но не достопочтенному  мистеру Годвину,(295) – добавил Вардани. Он выглядел очень довольным собой, как ученик, давший правильный ответ вопреки всем ожиданиям учителя. – Он своего рода сахиб, не так ли? И будет шокирован, узнав, что вы знакомы с таким негодяем, как я. – Он встал и тщательно отряхнул мундир. – Мы не должны уходить вместе. Останься здесь ещё на полчаса; выпей кофе.
– Если я выпью ещё кофе, меня стошнит, – пробормотал Рамзес, когда стройная, прямая фигура медленно направилась к двери. – К чёрту этого парня, его инсинуации, его высокомерие и его…
– Тогда выпей чаю или возьми наргиле (296). – Давид щёлкнул пальцами.
– Или немного гашиша. Это довольно вкусно, если подсластить. Просто берёшь немного мёда…
– Прекрати! – Голос Давида остался мягким, но слово прозвучало, будто удар кнута. – Почему ты мне не сказал?
– О чём? Вардани коснулся множества тем за удивительно короткий промежуток времени. Обычно он более многословен. Меня сейчас стошнит, – добавил он и опустил голову на скрещённые руки.
– Выпей чаю, – произнёс Давид. – Тогда я отвезу тебя домой к Лии, и мы уложим тебя в постель.
– Да, хорошо, – неопределённо буркнул Рамзес. Чья-то рука скользнула ему под лоб и подняла голову.
– Ты не пьян, – протянул Давид, рассматривая его. – И не страдаешь от лихорадки. Ты смертельно устал, вот и всё. И что в этом удивительного, если ты весь день работаешь и всю ночь бродишь по улицам – или это были причалы или пустынные дороги? Болтать о высокомерии! И как долго, по-твоему, ты способен продолжать в том же духе? Вот, выпей.
Чай был настолько горячим, что Рамзес почувствовал, как на языке вздуваются волдыри, но всё-таки проглотил часть содержимого чашки.
– Так лучше, – пробормотал он с лёгким удивлением.
– Давай выбираться отсюда. – Давид взял его под руку и поднял на ноги. – Пожалуй, то, что тебе нужно – это выпить. Мы зайдём в «Шепард», и там же возьмём экипаж. И по дороге на «Амелию» ты подробно расскажешь мне, что сделал, и тогда мы сумеем решить, что предпримем дальше.
Ночная жизнь Каира продолжалась допоздна, а улицы европейской части были яркими и людными. В тёмных рощах садов Эзбекие мерцали огни.
– Я не хочу пить, – сказал Рамзес. – Пошли домой.
– Отлично. – Давид окликнул одну из открытых колясок, и они уселись. – Ну?
– Что – ну?
Давид ударил его по лицу – достаточно сильно, чтобы стало больно.
– Очнись! Я пока ещё не сержусь, Рамзес, но скоро разозлюсь, если ты продолжишь скрывать от меня какие-то факты. Почему ты согласился работать на Рассела? Прикончили девушку, на твою мать напали, семья может быть в опасности, а ты убиваешь себя, пытаясь выследить человека, который не имеет никакого отношения к... О Господи Всемилостивый! Он имеет, да? Мне следовало знать. Да говори же со мной, чёрт тебя побери!
– Не бей меня больше, – пробормотал Рамзес. – Я расскажу. Я собирался, но ты продолжал кричать на меня. Да. Я имею в виду – да, имеет. Это тот же человек, Давид. Сахиб тоже использует твоё имя.


ПРИМЕЧАНИЯ.
286. См. седьмой роман – «Змея, крокодил и собака».
287. В 1896 году тогдашние владельцы «Шепарда» продали отель «Egyptian Hotels Ltd.», британской компании, которая впоследствии сдала его в аренду «Compagnie Internationale des Grands H;tels». Эта компания, в свою очередь, была приобретена швейцарским гостиничным магнатом Карлом (Шарлем) Бэлером. Ш. Бэлер — швейцарский отельер, сделавший блестящую карьеру за пределами родины. В молодости, полный амбиций, он отправился в Египет, где сначала отточил свои управленческие навыки, а затем начал сдавать в аренду или приобретать всё больше уже существующих, удачно расположенных отелей, стремясь превратить их в прибыльные инвестиции. Со временем он стал управляющим крупнейшей гостиничной сети к югу от Средиземноморья, заслужив титул «некоронованного короля египетских отелей». При поисках дат его жизни обнаружилось странное противоречие: согласно генеалогическому сайту https://www.geni.com, родился он в 1868 году, а умер в 1939. Однако сайт https://www.nytimes.com публикует фотографию статьи с сообщением о смерти Бэлера в «Нью-Йорк Таймс», вышедшей в свет 28 сентября 1937 года. Более того, в статье указывается, что ему было 66 лет, т.е. родился он в 1870 – 1871 гг. И речь явно не об однофамильцах.
288. Эрнесто Скиапарелли (1856  —1928 гг.) — итальянский египтолог, известный открытием гробницы Нефертари Меренмут (QV66) в Долине Цариц и значительным вкладом в коллекцию Туринского Египетского музея, что сделало его вторым по величине египетским музеем мира.
289. Хаба — фараон Древнего царства Древнего Египта, предположительно принадлежавший к III династии. Его правление и личность остаются предметом дискуссий среди исследователей.
290. См. примечание 213. Младотурки — политическое и националистическое движение в Османской империи, которое возникло в конце XIX — начале XX века. Его участники стремились провести либеральные реформы, создать конституционное государственное устройство, и выступали против режима султана Абдул-Хамида II.
291. Курбаш (Курбаш или Курбадж) – дословно «плеть» (тур.), представляет собой плеть или ремень длиной около ярда (91 см), сделанный из шкуры гиппопотама или носорога. Это орудие наказания и пыток, которое использовалось в Османской империи, особенно в Египте. Этот инструмент широко использовался чиновниками для различных государственных целей, в том числе для получения признаний от преступников, сбора налогов и принуждения населения к подневольному труду (барщине).
292. Магистрат – здесь: судебный чиновник.
293. Фразеологизм «отправить в Тимбукту» означает отправку в очень отдалённое, изолированное место.  Тимбукту (Томбукту) — реально существующий город на севере центральной части Мали, расположенный в 13 км к северу от реки Нигер. В средние века он был важным торговым центром на пересечении караванных путей, а позже — интеллектуальным и исламским духовным центром. Существует версия, что в XIX веке европейцы пытались попасть в Тимбукту из-за легенд о его сказочных богатствах. Путь в этот город оставался непростым, и он стал символом отдалённого, труднодоступного места.
294. Харви-паша – полковник Джордж Сэмюэл Аберкромби Харви (1854 – 1930 гг.), тогдашний комендант полиции Каира. В 1911 г. он был награждён орденом Святых Михаила и Георгия.
295. Достопочтенный (Honourable) – титул учтивости, который носят дети пэров, как наследственных, так и пожизненных.
296. «Наргиле» — курительный прибор, распространённый в странах Ближнего Востока и Магриба. Это устройство для курения табака, пропускающее дым через воду. Он похож на кальян, но отличается от него длинным рукавом вместо трубки.