Рождённый поневоле глава третья

 
 
Пришла долгожданная весна. Особенно любимое детьми - сиротами время года. Время, когда стирались в их безгрешных душах все преграды. А в чистых сердцах с новой силой зарождалась надежда возвратиться в дом, с которым были связаны их самые желанные мечты.
По узкому жёлтому коридору, мимо нарисованной на стене божьей коровки и кузнечика бежал мальчик лет шести. На его невинном личике крепко, накрепко держалась напряжённая гримаса. Мальчик хотел как можно скорее рассказать воспитательнице о произошедшем событии, свидетелем которого он стал.
- Нина Ивановна, - повторял мальчик, одёргивая за халат черноволосую, с сердитыми серыми глазами воспитательницу.
- Что тебе? - спросила женщина уставшим голосом, ожидая услышать от ребёнка очередную детскую просьбу или вопрос.
- Уродец заговорил.
- Уродец! И что сказал?
- Мама.
- Мама! - воскликнула воспитательница. - Какая ещё мама! Кого он называет мамой!
Нина Ивановна поспешно вернулась в игровую, где оставила детей до завтрака. В углу комнаты она увидела трёхлетнего уродца, которому девочка из старшей группы расчёсывала спутавшиеся за ночь волосы. 
- Ты что же это, паразитка, делаешь! – закричала воспитательница, подойдя поближе. 
- Я только хотела помочь Коле, - заплакала Оля, закрыв лицо тоненькими ручками. – Он сам не умеет. А волосы ему мешают. Глазки щиплют.
- Помочь она хотела! - продолжила кричать Нина Ивановна, схватив девочку за руку и сопроводив её на кухню, в соседнюю комнату. – А то я сама без тебя не справлюсь. Волосы не расчешу. Ишь ты, помощница выискалась. Только попробуй мне ещё. Я тебе. А в наказание, чтоб неповадно было, вымоешь полы на кухне.  И к Коле чтобы больше не приближалась. Поняла? 
- Поняла, - ответила Оля и, опустив низко голову, послушно принялась за уборку.
Из всех детей детского дома Нина Ивановна боялась и холодна была только с уродцем, потому как верила, что он был послан ей в качестве наказания за грех, совершённый ею, ещё будучи студенткой, по отношению к своему собственному ребёнку.
И поступок этот, недостойный матери и женщины, теперь, спустя много лет, всё громче отдавался эхом в её раненой душе. И как бы ни хотела Нина Ивановна забыть содеянного, но не могла.
Не могла несовершеннолетняя Ниночка взять ответственность за воспитание родившегося у неё сына с синдромом Х-хромосомы. Не могла. Ведь помочь ей и дать совет было некому. Отец ребёнка бросил их. А родители Ниночки, будучи убеждёнными в том, что знали о диагнозе внука ещё до его зачатия, не захотели иметь ничего общего с ребёнком дочери. Работы в посёлке, где она тогда жила, не было. Вот и пришлось Ниночке сдать сына в детский дом.   
Нет. Она не забывала о нём. Навещала по выходным. Возила гостинцы. И даже обещала забрать. Обязательно забрать домой, как только жизнь её наладится. Как только устроится.
Но шли недели, месяцы, за ними годы. Жизнь Ниночки наладилась и стала другой. В ней вдруг не оказалось места для больного сына. Она вышла замуж за хорошего парня из соседнего посёлка и мечтала о рождении здоровой дочери. А Вася, так звали её больного сына, не достигнув и пятилетнего возраста, умер в детском доме от пневмонии.
Вскоре после известия о смерти сына Нину бросил муж. Он побоялся строить семью с женщиной, у которой родятся больные дети. И она, оставшись в полном одиночестве, решила посвятить себя воспитанию чужих детей. Переехала в город и устроилась на работу воспитателем в тот самый детский дом.
Узнав, что уродец назвал девочку из старшей группы мамой, Нина Ивановна ощутила в груди сильнейшее чувство ревности. Она вдруг осознала, что все эти четыре года, которые Коля воспитывался в детском доме, в ней таилась материнская любовь к нему. Теперь призывающая её самой начать заботится о ребёнке, более остальных нуждающегося в заботе.
Но все многочисленные попытки добиться от Коли ответного чувства или простой заинтересованности ею были тщетными. Уродец продолжал молчать и точно в пустоту смотреть своим пугающим, отрешённым взглядом. Он был не только физически не похожим на других детей, но и отличался нелюдимостью. Не рисовал красками, не играл в игрушки, как сверстники, а забирался на подоконник и подолгу смотрел в окно.
«На что он смотрит?» - спросила себя Нина Ивановна, в очередной раз увидев уродца, сидящем на подоконнике.
Не сумев найти ответа, она вернулась к окну во время тихого часа. И, заняв ровно тоже место, что и Коля, с вниманием осмотрела стоявшее за забором ветхое строение бывшего магазина и поросшую сорняком дорогу, ведущую к пустырю. «Ну что его может здесь интересовать. Не понимаю». -говорила она себе.
Так проходили дни. Коля взбирался на подоконник и смотрел в окно. А Нина Ивановна стояла у окна в минуты тихого часа. И лишь к концу недели ей посчастливилось увидеть чёрненького, с белыми ушками щеночка, выбравшегося из-под пола бывшего магазина на заросшую дорогу. «Ах вон оно что!» - воскликнула женщина, догадавшись по вышедшим на дорогу двум другим щенкам, таким же чёрненьким с белыми пятнами, что где-то там ощенилась бродячая собака.
Перед ужином Нина Ивановна подошла к уродцу, как и прежде, сидевшему в одиночестве на подоконнике, и, приветливо улыбнувшись, сказала:
- А я сегодня из этого окна щенков видела.
- Щенки! – воскликнул Коля и с таким интересом посмотрел на воспитательницу, что та подивилась тому, с какой лёгкостью ей удалось расположить к себе ребёнка.
- Да-да, - проговорила Нина Ивановна и, желая развить начавшуюся дружбу, указала рукой на дорогу и перешла на шепот. – Вон там.
- Маленькие? – спросил Коля также шепотом, сложив губы трубочкой.
- Вот такие, - ответила воспитатель, показав руками размер щенков. 
Коля отвернулся к окну. И казалось, что, вновь погрузившись в себя, предпочтёт остаться в одиночестве. Что дружбе Нины Ивановны, похоронившей собственного ребёнка и лишившегося родителей уродца, не суждено было начаться.
- Там их мама, - нарушив молчание, прошептал Коля.
- Ты видел её? – спросила Нина Ивановна, обрадовавшись тому, что ещё не всё потеряно.
- Она залезла под дом.
- Хочешь, я завтра отведу тебя посмотреть на щенков? - спросила женщина, погладив мальчика по спинке.
- Хочу, - ответил Коля, подарив Нине Ивановне первую улыбку.
Ничто так не укрепляет человека на жизненном пути, как обретение им цели его существования. Нина Ивановна впервые за долгие годы проснулась с осознанием того, что тяжесть деяния, совершённого ею в молодости по отношению к собственному сыну, можно облегчить и вновь попытаться полюбить себя.
И, позволив себе задержаться на стареньком диване, вспоминала счастливую улыбку уродца, предвкушающего встречу с щенками и их матерью. А услышав тяжёлые шаги злой старухи, у которой ей приходилось арендовать комнату, поспешила к своей новой жизни, незамеченной выскользнув на пустынную улицу.
В это согретое весенним солнцем утро Нина Ивановна вдруг полюбила свою работу. Полюбила детей. И даже невыносимые ею запахи мочи и табака, которые скапливались за ночь в коридорах детского дома, более не ожесточали её сердце, а, напротив, отыскали в нём желание помочь воспитанникам излечиться от энуреза, а курильщиков окатить холодной водой. 
- Опять накурено, - сказала Нина Ивановна, огорчённо остановившись у дремавшей за столом ночной дежурной.
- Курят, - проговорила пятидесятилетняя, располневшая от одиночества дежурная, подняв заспанные глаза. - Разве уследишь. 
- Если бы ты не спала на дежурстве, а следила за сорванцами, то, может, и не курили бы они.
- Скажешь тоже. Может. Не курили бы. С человеческой глупостью даже профессора справиться не могут. Куда уж нам. Обыкновенным детдомовским воспитателям. Да и разве выспишься тут, когда твой хроменький ночью опять кричал.
- Его кошмары мучают.
- Не знаю, кошмары или что. Но все они у тебя какие-то дёрганные. Один орёт. Другой во сне ходит. Третий с кровати падает. А этот уродец вообще ненормальный. Спит в одежде. Что ты его раздеваться, что ли, не научишь.
- Коля всегда в одежде спит. Ты не трогай его, пожалуйста.
- Нужен он мне больно. Трогать его, - проговорила ночная дежурная, начав собираться. - Ты вот что, побольше о них думай. Спасибо всё одно не скажут. Ночью, к примеру, Ванька рыжий пьяный вернулся. Я ему сказала: Не пущу пьяного. Где пил, там и ночуй! Он сперва просил, а потом как заорёт: да пошла ты, старая. Вот где вся их благодарность. Вот она. Чуть что не по их, то сразу наружу гадость лезет.
- И что, так и не пустила?
- Ещё чего! Пьяного! Чтоб разбудил всех! А мне потом мучиться, укладывать.
- Где же ночевал он?
- А пусть где хочет, там и ночует. Не моё дело.
- Понятно, - проговорила Нина Ивановна, не желая больше разговаривать с ночной дежурной. - Пойду поднимать ребят. 
- Так это же я должна.
- Ничего. Я сама подниму. А ты пойди, отоспись. Вон и лица на тебе нет.
Что-то бормоча себе под нос, ночная дежурная не спеша направилась к входной двери. А Нина Ивановна, постояв немного тихонечко, заглянула в спальню и с любовью обвела взглядом всех спящих крепким сном детей. Ей отчего-то не хотелось будить их и лишать ярких сновидений.
- Подъём! - по детскому дому разлетелся пронзительный голос ночной дежурной, всё же решившей самостоятельно поднять воспитанников. 
Нина Ивановна видела, с какой неохотой дети поднимались со своих согретых за ночь кроватей. Как неловко они ступали босыми ногами по полу. Как нехотя шли к умывальнику.
- Доброе утро, мам, - проговорила пятилетняя девочка, уткнувшись тёплым носом в ногу Нины Ивановны.
- Доброе утро, Леночка. Как тебе спалось?
- Хорошо, мам. Мне снился кораблик.
- Это потому, что вчера вы в ручейках кораблики пускали. Ступай, умойся и готовься к завтраку.
- А сегодня мы пойдём кораблики пускать? - спросила девочка, не желая отпускать ногу Нины Ивановны, пока та не пообещает ей повторение вчерашней прогулки. - Я из бумаги и конфетных фантиков склеила непромокаемый кораблик.
- Конечно, пойдём! Ты только хорошо умойся и на завтраке обязательно съешь всю кашу.
Довольная собой девочка быстро убежала, оставив воспитателя с подошедшим к ней уродцем.
- А ведь и в самом деле тебе волосы мешают, - сказала Нина Ивановна, погладив Колю по головке. - Нужно обязательно состричь их, чтоб не лезли в глазки.
- Мы пойдём смотлеть щенков? - спросил уродец, запрокинув назад голову и улыбнувшись.
- Обязательно пойдём, а сейчас скорее умываться.
Нина Ивановна, подняв Колю на руки, направилась к умывальнику. А детский дом заполнился шумом и гомоном, которые уже не стихнут до позднего вечера.
Сразу после прогулки с Колей к магазину, где они обнаружили пятерых щенков, Нина Ивановна решила усыновить уродца и, забрав его к себе домой, попытаться подарить ему счастливое детство. Потому что среди детдомовских детей становление личности с такими физическими отклонениями, по её мнению, было невозможно. Над Колей рано или поздно начнут посмеиваться ровесники и издеваться старшие дети. Он будет вынужден терпеть оскорбления. Будет вынужден привыкнуть к ним. И смириться со своей незавидной участью. А Нина Ивановна хотела подарить ему время. Ведь она знала, что те или иные недостатки в ребёнке с лихвой можно перекрыть достоинствами.
Но прежде чем сообщить Коле о своём желании, прежде чем обнадёжить его, она решила поговорить с директором детского дома. Потому как понимала, что одинокой женщине, да ещё и не имеющей собственной жилплощади, будет сложно получить опекунство даже над тем ребёнком, у которого из-за уродства не может быть и шанса на усыновление.
В кабинете директора, как и всегда, царил идеальный порядок. Мария Фёдоровна, будучи дочерью военного человека, была убеждена в том, что именно с её рабочего стола начинается и заканчивается порядок во всём детском доме.
- Войдите, - сказала она, поправив выбившуюся прядь чёрных волос.
В кабинет вошла Нина Ивановна и, рассчитывая на помощь, с надеждой заглянула в глаза директора.
- Я хочу усыновить Колю, – с порога заявила воспитательница.
- Усыновить. Колю. Какого Колю?
- У которого ручки.
Марии Фёдоровной не в первый раз уже доводилось встречаться с жертвенностью работников детского дома, готовых отдать всё ради полюбившегося воспитанника. Но то были здоровые, красивые детки. А не уродец.
- Присядь, - сказала директор, указав воспитательнице на стул. – Ты же понимаешь, что эта процедура сложная. Потребуется собрать не мало документов. И иметь подходящие для воспитания ребёнка жилищные условия. А у тебя с этим, насколько мне известно, большие проблемы.
- Я живу в просторной комнатке. Хозяйка не должна быть против.
- Ты её спрашивала?
- Нет. Но ещё я стою в очереди на улучшение жилищных условий.
- В очереди, - повторила Мария Фёдоровна, обведя подчинённую сочувственным взглядом. – Ты понимаешь, что ребёнок этот навсегда останется инвалидом.
- Потому я и хочу помочь Коле.
- Неужели ему плохо живётся в нашем детском доме?
- Ещё нет, - сказала Нина Ивановна. – Над ним только-только начинают посмеиваться старшие дети. Но очень скоро Коля подрастёт, и тогда уже сверстники станут издеваться над ним. Вы же знаете, какими жестокими бывают дети.
Мария Федоровна подошла к окну и, приметив у забора сторожа, собирающего граблями прошлогодние листья, с сочувствием проследила за тяжёлыми, почти немощными движениями старика, которого она знала ещё сильным и атлетичным мужчиной.
- Но усыновив его, - сказала она, обернувшись, - Ты навсегда изменишь свою жизнь.
- Пусть так. Я к этому готова. 
- Пойми же ты, что сейчас такое время, когда ничем не обременённой свободной женщине тяжело встретить достойного мужчину. А с ребёнком, тем более с уродцем, тебе будет куда сложнее создать семью и родить своих детей.
- Своих, - прошептала Нина Ивановна дрогнувшим голосом, точно это простое слово уже давно не давало ей покоя. – А разве могут быть чужими дети?
- Нам с тобой хорошо известно, что да, - сказала Мария Фёдоровна твёрдо и посмотрела в недвижимые глаза воспитательницы. - И не смотри на меня так. Я делаю всё возможное, чтобы каждый ребёнок, попавший в наш детский дом, не чувствовал себя брошенным и одиноким. Я забочусь о них. Слежу за их здоровьем, за питанием. Утверждаю учебные планы и готовлю их к будущей самостоятельной жизни. Но люблю и любить буду только свою дочь, потому что она моя плоть от плоти. Моё продолжение.
- А я не любила своего ребёнка, - проговорила Нина Ивановна, поднявшись со стула и прошедши в угол кабинета, где к стене было прибито квадратное постаревшее зеркало.
- Не любила? - с удивлением спросила Мария Фёдоровна.
- Я ненавидела его за то, каким он родился и что сделал с моей жизнью.
- Каким родился? Что с твоим ребёнком? Где он?
- Умер.
- О Господи! Сожалею.
- Умер в этом самом детском доме уже восемь лет назад, - стала рассказывать Нина Ивановна, смотря на себя в зеркало и впервые открываясь постороннему человеку. - Я была тогда ещё совсем юной. Забеременела от любимого человека. Но ребёнок родился умственно отсталым. Его отец меня бросил. Родители возненавидели. Вот и пришлось мне сдать Васю в детский дом.
- Я не знала.
- Но вы не подумайте, - продолжила Нина Ивановна, – Я себя не оправдываю. Я должна была позаботиться о нём. Обязана. И может, он был бы жив. Но я предала и его, и себя. За то несу крест. И нести буду до самой смерти. А Коля - он как знак мне. Понимаете. Как надежда на искупление вины.
Мария Фёдоровна не нашлась, чем ответить. Ей хотелось бы и вовсе не слышать этого. Не знать.
- Помогите мне, прошу вас, - прошептала Нина Ивановна, вернувшись к столу. – Помогите усыновить Колю.
- Хорошо, - сказала Мария Фёдоровна после продолжительной паузы. – Я сделаю всё возможное. Но только на усыновление с такими жилищными условиями, как у тебя, рассчитывать не приходится. В исполкоме всё одно не пропустят. А вот опеку над ребёнком оформить, может, и получится. Но ничего обещать не буду. А сейчас ступай. Возвращайся к детям.
Стоило только воспитательнице покинуть кабинет как в ту же секунду Мария Фёдоровна из сильной женщины превратилась в ранимое и нежное существо. Чьё сердце будто кто-то безжалостный теперь держал своими сильными пальцами и не отпускал. И не давал вздохнуть.
По прошествии трёх месяцев неудачных попыток усыновления уродца, ей всё же хотелось усыновить Колю, в лёгком Нины Ивановны обнаружили раковую опухоль. Приговор она восприняла мужественно. И на все уговоры докторов немедленно начать лечение отказалась, понимая, что в погоне за собственной жизнью потеряет то важное, что может облегчить её душу. И потому, скрыв страшный диагноз от коллег, продолжила вести привычный образ жизни.
А Коля успел привязаться к воспитательнице. И каждое утро, сидя у окна, ждал, когда Нина Ивановна войдёт в калитку и, как всегда, посмотрит на окна второго этажа и, улыбнувшись, помашет ему в ответ.
- Твой уродец опять всё утро у окна просидел, - сказала ночная дежурная вошедшей на этаж воспитательнице.
- Прошу тебя, не называй его уродцем.
- Хорошо, не буду, если просишь. Только это всё одно его от уродства не избавит.
- Дети с нас пример берут. Ты его уродцем назовешь, и они скажут. А вот если ты его по имени, так и они тоже.
Услышав голос Нины Ивановны, в коридор вышел Коля и, обняв женщину за ногу, прошептал:
- Мама.
- Ну что же ты не спишь, - проговорила Нина Ивановна, сдерживая слёзы счастья. Она не решалась даже подумать о том, что после всего ею содеянного, невинное дитя назовёт её мамой. 
- Я боюсь плопустить тебя.
- Глупенький. Да как же ты меня пропустишь, когда я каждое утро иду только к тебе.
- Я пойду, - сказала ночная дежурная, с отвращением взглянув на тонкие уродливые ручки ребёнка, обнимавшие ноги воспитательницы. – Ты уж тогда сама своих поднимай.
На прогулке Коля не отходил от Нины Ивановны. И когда остальные дети были заняты игрой на детской площадке, он посмотрел ей в глаза и сказал:
- Мне больно.
- Как! Где! – воскликнула Нина Ивановна, ощупывая Колю. – Голова? Ручки?
- Нет.
- А что же?
- Вот здесь, - сказал уродец, прикоснувшись рукой к груди.
- Сердце! У тебя болит сердце?
Нина Ивановна прислонилась ухом к груди ребёнка и прислушалась.
- У меня болит душа, - сказал Коля.
- Душа, - повторила воспитательница, роняя слёзы. – Ты разве знаешь, как болит душа?
- Знаю.
Нина Ивановна крепко-накрепко обняла Колю, уткнулась носом в его кудрявые светлые волосы и прошептала:
- Я люблю тебя, сынок.
В январе, сразу после новогодних праздников, Нину Ивановну похоронили на старом кладбище. А уродец был вынужден принять жизнь в детском доме таковой, какой не желала ему его любимая воспитательница.