Керен Певзнер беседа о Зое Космодемьянской

Дорогая Керен !
Я очень внимательно выслушал Ваш рассказ о Зое Космодемьянской и особенно внимательно отнёсся к последним словам Вашего выступления. И должен сказать: Вы затронули тему гораздо глубже, чем может показаться на первый взгляд и даже глубже чем об этом говорили некоторые православные. Вы говорите не только о Зое. Вы говорите о человеческой жертве, о том, как государство превращает жертву человека в символ, как создаётся культ героя и как подлинный смысл смерти может быть заменён удобной для государства идеологией. Это первая часть поскольку материал очень объемный! Уж простите уважаемая Керен!
И здесь православному человеку особенно важно не отмахиваться от Вашего вопроса, а посмотреть на него через Евангелие. Вы совершенно справедливо заметили сходство советского канона героической биографии с некоторыми внешними чертами жития мученика: страдание, допрос, молчание под пытками, отказ от предательства, смерть, последние слова перед казнью, а затем создание вокруг погибшего особого нравственного образа. Исторически образ Зои действительно очень быстро был превращён советской культурой в образец героического самопожертвования: очерк Петра Лидова «Таня» был опубликован в «Правде» 27 января 1942 года, позднее появилась поэма Маргариты Алигер «Зоя», получившая Сталинскую премию. Но здесь проходит важнейшая черта.
Мученик Христов умирает не потому, что государству нужен красивый пример. Он умирает за Христа и за истину. Его жертва не принадлежит государству. Она принадлежит Богу.
Поэтому я бы не стал называть Зою Космодемьянскую христианской мученицей. Церковь этого не утверждала, и оснований смешивать политический героизм и мученичество за Христа у нас нет.
Но это вовсе не означает, что православный человек должен презирать её мужество.
Господь Сам сказал: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. 15:13). Именно эти слова Вы, Керен, невольно вывели на первый план своим рассказом. Христос говорит не о том, насколько правильна государственная система, не о том, какой идеологии служит человек, а о любви, которая способна отдать себя ради другого.
И вот здесь возникает очень серьёзный вопрос: что именно человек приносит в жертву — ради чего и ради кого?
Можно отдать жизнь ради приказа.Можно отдать жизнь ради государства.
Можно отдать жизнь ради товарищей.
Можно умереть ради спасения совершенно незнакомых людей.
А можно отдать жизнь Христу.
Внешне смерть может выглядеть почти одинаково. Внутренний смысл может быть совершенно разным.
И именно здесь советский культ самопожертвования действительно мог использовать язык, очень похожий на христианский. Человеку говорили: умри ради Родины, не предавай своих, будь героем. И это могло воспитывать мужество, верность и способность переносить страдания. Но одновременно государство получало страшное право сказать человеку: твоя жизнь принадлежит нам.
А христианство говорит совершенно обратное.Твоя жизнь принадлежит Богу.
И потому государство не имеет права делать из человеческой жизни расходный материал.
Христос не сказал: «Отдавайте свою жизнь государству».
Христос сказал: «Люби ближнего твоего, как самого себя».
Это принципиально разные вещи.
Поэтому Ваше выражение о «советской святой без нимба, но с орденом Героя» чрезвычайно сильное как литературная формула. Однако православному человеку следует сделать ещё один шаг: святой образ нельзя создать газетой, школой, памятником или государственной наградой.
Святость вообще не производится пропагандой.
Святость рождается в тайне сердца перед Богом.
И здесь мне хочется сказать ещё одну вещь о самой Зое.
Мы не знаем всех тайн её души.
Мы знаем, что она была очень молодой девушкой, что она оказалась в страшной ситуации, что подверглась пыткам и погибла, не выдав своих товарищей. Существуют свидетельства её стойкости и мужества; существуют также документы о жестоком обращении с ней и об участии некоторых местных жителей в издевательствах над пленной девушкой.
Мы можем осуждать идеологию, которая позднее использовала её образ.
Мы можем критически относиться к советскому мифу.
Но мы не должны делать ещё одну ошибку — превращать разоблачение мифа в презрение к самому погибшему человеку.
Это было бы уже другой формой жестокости.
И здесь, Керен, я особенно внимательно отнёсся к Вашему последнему вопросу:
«А теперь ответьте мне на вопрос: имеет ли значение просьба оккупированного населения: “Распни его, если оккупанты уже решили распять?”»
Вот здесь начинается Евангелие. Да. Имеет значение.
Но не потому, что человеческая просьба обладала властью над Христом.
В этом и заключается страшная тайна Голгофы.
Толпа могла кричать: «Распни Его!»
Первосвященники могли требовать Его смерти.
Пилат мог вынести приговор.
Римские воины могли пригвоздить Его ко Кресту.
Но Христос говорит о Себе не так, как говорит об обычной жертве.
Он говорит: «Никто не отнимает её у Меня, но Я Сам отдаю её» (Ин. 10:18).
Вот где проходит пропасть между Христом и любой политической мифологией.
Христа не просто убили.Христос добровольно отдал Себя.

Поэтому слова «распни Его» страшны, но они не являются последним словом Голгофы.
Последнее слово принадлежит Самому Христу.
«Отче! прости им, ибо не знают, что делают».
Вот оно — христианское самопожертвование.
Не «вы должны умереть ради меня». Не «государство имеет право потребовать вашу жизнь». Не «толпа решила — значит, жертва законна».
А: «Я отдаю Себя ради вас». И это уже совершенно иной мир.
Поэтому Ваш вопрос о толпе перед Христом действительно очень важен.
Имело ли значение, что некоторые люди кричали: «Распни Его»?

Да, имело. Потому что каждый человеческий голос имеет нравственное значение.
Но ответственность толпы не превращает распятие в добровольное народное решение Бога. Пилат не становится невиновным потому, что кричала толпа.

Толпа не становится невиновной потому, что решение уже было принято властью.
А Христос не становится жертвой обстоятельств. Он Сам идёт на Крест.
И потому Крест нельзя сравнивать с государственным требованием жертвенности.
Крест — это не культ смерти. Крест — это победа добровольной любви над насилием.
Вот почему слова апостола Павла так важны: «Христос возлюбил нас и предал Себя за нас» (Еф. 5:2).
Заметьте: не «Его заставили». Не «толпа потребовала».
Не «государство приказало». А — «предал Себя».
Поэтому я бы сказал так.
История Зои Космодемьянской действительно была вписана советской культурой в своеобразный светский житийный канон: мучение, стойкость, смерть, героизация и последующее воспитание молодёжи через этот образ. Это очень точное наблюдение Керен. Но подобие внешней формы ещё не делает человека христианским мучеником.
И всё же человеческое мужество не перестаёт быть мужеством оттого, что его позднее присвоила идеология.
Мне хотелось бы надеяться, что Господь смотрел на Зою глубже, чем смотрела советская пропаганда. Господь видел не плакат. Не памятник. Не орден. Не газетную статью.
Господь видел человека.
А что было в сердце этого человека в последние минуты её жизни — знает только Бог.
И потому православному священнику здесь приличествует не произносить окончательный приговор о её душе, а помолиться.
Потому что наша вера учит нас одному чрезвычайно важному принципу: человек может использовать чужую смерть для своей идеологии, но Бог видит ту душу, которую человек превратил в символ. И ещё одно.
Вы сказали: «Самопожертвование».Вот здесь христианство произносит одновременно и «да», и «нет».Да — любовь может потребовать от человека величайшей жертвы.
Нет — человек не имеет права обожествлять саму смерть.
Христианство не учит нас искать смерти.
Христианство учит нас быть готовыми отдать себя ради любви, истины и ближнего, если это станет необходимым.
Вот почему слова Христа: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. 15:13) стоят рядом с Голгофой.
Но вершина этой любви — не человек, которого заставили умереть.
Вершина любви — Бог, Который Сам пошёл на смерть за человека.
И потому, дорогая Керен, мне кажется, Ваш последний вопрос приводит нас не к Зое Космодемьянской.
Он приводит нас ко Христу.
Не к советской «святой».Не к государственной иконе.Не к политическому мифу.А к Человеку на Кресте.
И там мы наконец понимаем разницу между двумя совершенно разными словами: «требовать жертвы» и «отдать себя».
Толпа требовала.Пилат уступил.
Воины распяли.А Христос — отдал Себя.
Вот почему Голгофа остаётся Голгофой.
И вот почему никакая власть, никакая партия, никакая империя и никакая идеология никогда не сможет присвоить себе Крест Христов.
Крест принадлежит не государству.
Крест принадлежит любви.
Слава Богу!

Это была первая часть будет и вторая часть

2 часть

Дорогая Керен!
Продолжая мой предыдущий ответ Вам, я хочу теперь обратиться непосредственно к поэме Маргариты Алигер «Зоя». Мне кажется, что без разговора об этой поэме наш разговор о Зое Космодемьянской останется незаконченным.
И здесь я снова скажу: я очень внимательно слушал Вас. Потому что Вы, как мне кажется, увидели в этой истории не только политическую пропаганду и не только литературный миф. Вы увидели механизм, который гораздо старше Советского Союза: человеку дают образ жертвы, затем превращают эту жертву в образец для подражания, а потом этот образ начинает воспитывать уже следующих людей.
И вот здесь начинается самое интересное.
Поэма Алигер была написана в 1942 году, вскоре после гибели Зои, а в 1943 году за неё поэтесса получила Сталинскую премию. Официальные культурные источники прямо связывают поэму с созданием героического образа Зои. К стати я сам когда то читал это произведение  кусочек на сцене в школе
Но когда православный человек читает эту поэму сегодня, спустя столько десятилетий, он должен читать её уже не глазами советского школьника.
Он должен читать её глазами христианина. А это совершенно другой способ чтения. Потому что Алигер создаёт не просто биографию девушки. Она создаёт образ.Образ девушки, которая идёт навстречу смерти. Образ, который должен пережить собственную смерть.
Образ, который должен стать примером для других.
И вот здесь действительно возникает сходство с житийной литературой.
В православном житии мученика мы тоже видим человека перед лицом смерти. Его пытают. От него требуют отречения. Он не отрекается. Он принимает страдание. Он идёт на смерть. А затем Церковь сохраняет память о нём, чтобы следующие поколения видели пример верности Христу.
Схема действительно внешне похожа.
Но самое главное слово здесь — «внешне».
Потому что между христианским мученичеством и советским героическим каноном существует одна пропасть, которую невозможно перейти.

Это вопрос: «Кому принадлежит твоя жизнь?» Мученик говорит:  «Христу». Советский идеологический канон говорил:
«Родине». А это уже не одно и то же. Христианская Церковь никогда не учила, что государство становится богом только потому, что оно называется Родиной.
Родину можно любить. Народ можно любить. Землю, на которой родился, можно любить.
Товарищей можно любить. И за всех них можно даже отдать жизнь.
Но поклоняться государству нельзя. Потому что «Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи» (Мф. 4:10).
И вот здесь я бы немного поспорил даже с самой формулой «святая Зоя», которую Вы так точно разобрали.
Для советского сознания это было почти естественно: если человек умер красиво, героически и не сломался, значит он должен стать образцом.
Но христианство осторожнее. Христианство спрашивает не только: «Как человек умер?»
Оно спрашивает: «Ради чего он жил? Во имя кого он жил? Что было в его сердце?»
И это принципиально. Потому что человек может умереть очень мужественно — и всё равно не быть мучеником Христовым. И наоборот: человек может прожить внешне совершенно незаметную жизнь, терпя болезнь, бедность, одиночество, заботясь о другом человеке, никому не известный, и в глазах Бога совершить подвиг гораздо больший, чем тот, который вошёл во все учебники.
Богу не нужна сцена. Богу не нужен плакат. Богу не нужна школьная линейка. Богу нужно сердце.
И вот здесь мне кажется чрезвычайно интересным финальный смысл поэмы Алигер.
В ней Зоя постепенно перестаёт быть просто конкретной девушкой.
Она становится символом. Она становится образом. Её личная судьба начинает работать уже не как судьба отдельного человека, а как нравственный пример для целой страны.
И сама Маргарита Алигер призывает сделать её символом мужества и силы. Это хорошо видно по сохранившимся публикациям фрагментов поэмы.
И вот здесь, дорогая Керен, Вы попали практически в десятку.
Потому что именно здесь начинается то, что я бы назвал «светской агиографией».
Не церковной. Светской. Вместо святого — герой. Вместо Евангелия — идеология. Вместо иконы — плакат. Вместо церковной памяти — государственная память.
Вместо мученического венца — медаль. Но внешняя форма действительно оказывается удивительно похожей.
И это, наверное, одна из самых интересных особенностей человеческой истории.
Если человеку дать пустоту, он начинает искать святость.
Если ему запретить Бога, он начинает создавать святых сам.
И вот тут советский человек оказался не исключением.
Он не перестал быть человеком. Ему по-прежнему были нужны герои. Ему по-прежнему были нужны святые. Ему по-прежнему были нужны примеры жертвенной любви.
Только место Бога заняла государственная идея.
И потому советская культура иногда удивительно напоминает христианство без Христа.
Там есть жертва. Есть мученичество. Есть подвиг. Есть смерть.
Есть память. Есть почти культ мощей — только вместо мощей памятник.
Есть торжественная процессия. Есть школьная литургия — только называется она линейкой.
Есть проповедь — только называется она политическим воспитанием.
И даже есть своё «житие». Но нет Христа.  И вот это отсутствие Христа меняет абсолютно всё.
Потому что христианство не поклоняется мучению.
Христианство не поклоняется смерти. Христианство поклоняется Распятому и Воскресшему Христу.
Это совершенно разные вещи. И здесь мы снова возвращаемся к Вашему последнему вопросу о Голгофе.
Мне кажется, Керен, что именно здесь Вы поставили вопрос, который гораздо шире истории Зои.
Вы спросили: имеет ли значение просьба оккупированного населения: «Распни Его», если оккупанты уже решили распять?
Я отвечу как православный священник:  Да. Имеет. Потому что человеческое слово имеет нравственный вес.
Но здесь нельзя остановиться на исторической ситуации.
Нужно идти дальше. Потому что если мы остановимся только на вопросе: «Кто виноват в смерти Христа?», то мы никогда не поймём самого Креста. Христос пришёл не для того, чтобы стать случайной жертвой политических обстоятельств.
Он Сам говорит: «Я есмь пастырь добрый: пастырь добрый полагает жизнь свою за овец» (Ин. 10:11).И ещё страшнее и прекраснее: «Никто не отнимает её у Меня, но Я Сам отдаю её» (Ин. 10:18).Вот это «Сам» — одно из самых великих слов христианства.
Толпа кричала. Пилат  боялся. Первосвященники требовали.Воины исполняли приказ. Но Христос — Сам отдаёт Себя.
И вот здесь Голгофа становится совершенно непохожей на любой государственный культ самопожертвования. Государство говорит «Ты должен».Христос говорит: «Я отдаю».
Государство может потребовать смерть другого.
Христос принимает смерть на Себя.Государство может сделать человека расходным материалом. Христос делает Себя жертвой ради человека. Это не просто различие. Это бездна.
Поэтому я бы очень осторожно относился ко всякому культу самопожертвования.
Потому что одно дело — человек добровольно отдаёт себя ради спасения другого.
И совершенно другое дело — власть учит человека, что его жизнь принадлежит ей.
Первое называется любовью. Второе может называться пропагандой. И вот почему слова Господа:
«Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. 15:13)
нельзя превращать в государственную лицензию на человеческие жертвы.
Христос не дал государству права распоряжаться душой человека.
И тем более Христос никогда не сказал: «Умри за государство — и станешь святым»
Таких слов в Евангелии нет. А теперь я хочу вернуться к Зое. Мне кажется очень важным отделить саму девушку от того образа, который вокруг неё был создан.
Зоя была человеком. Молодой женщиной. У неё был страх. Была мать. Были близкие. Была жизнь, которая могла продолжаться. И вдруг всё это оборвалось. А после её смерти появился огромный механизм памяти.
Поэма. Газета. Школы. Пионерские дружины. Улицы. Памятники. Фильмы. Постоянное повторение имени. И здесь происходит удивительная вещь.  Человек умирает один раз.
А государство может заставить его умирать тысячи раз в сознании следующих поколений — каждый раз уже в том виде, в каком ему удобно.
Вот это, Керен, и является одной из самых опасных вещей в политической мифологии.
Человек превращается в инструмент.
И потому я бы хотел защитить Зою даже от тех, кто слишком громко её прославлял.
Не отнять у неё мужество.Не отнять у неё человеческое достоинство.
А вернуть ей право быть человеком.
Не плакатом.Не символом.Не инструментом.Не советской «иконой».
Просто человеком, который оказался в страшной истории.
И которого Бог видел таким, каким не видел ни один газетный редактор.
И вот здесь мне кажется очень важным ещё одно.
Мы не знаем, что происходило в глубине её души. Мы не можем поставить ей нимб.
Но и не имеем права отнять у Бога возможность милосердно судить её.
Мы можем сказать:
Господи, Ты один знаешь её сердце.
Ты один знаешь её последние мысли. Ты один знаешь, чего она боялась и во что верила в последний миг. И потому я предпочитаю не присваивать себе Божий суд.
Пускай Зоя останется в руках Божиих.
Это честнее. И человечнее.  А теперь вернёмся к поэме.
Мне кажется, самое интересное в ней — не то, что она «советская».
Самое интересное — то, что она показывает, насколько сильно человек нуждается в образе жертвы.
И тут мы неожиданно приходим к христианству.
Потому что христианство тоже говорит о жертве.
Только христианская жертва принципиально иная.
На Голгофе Бог не требует от человека принести Ему чужую кровь.
На Голгофе Бог Сам отдаёт Себя человеку.
Вот почему Крест — не просто знак мученичества.
Крест — это откровение о Боге.
О Боге, Который любит человека настолько, что входит в человеческое страдание и принимает его на Себя.
И здесь, дорогая Керен, я думаю, Вы почувствуете особенно важную разницу между советской «агиографией» и Евангелием.
Советский миф говорил: «Посмотрите, как умер герой — станьте такими же».
Евангелие говорит: «Посмотрите, как Бог возлюбил человека». Это не одно и то же. В одном центре находится герой. В другом — Христос. В одном центре — смерть.
В другом — любовь, проходящая через смерть и выходящая к Воскресению.
Поэтому я бы закончил наш разговор о поэме Алигер не осуждением самой Алигер и не насмешкой над теми, кто когда-то плакал на школьной линейке.
Я тоже понимаю, почему люди плакали. Потому что смерть молодой девушки страшна. Потому что мужество перед смертью трогает сердце.
Потому что человек по самой природе своей способен преклониться перед жертвенной любовью. И если советская школа воспользовалась этим человеческим чувством для воспитания своего гражданина — это ещё не означает, что само человеческое чувство было ложным.
Ложью может быть идеологическая интерпретация.
Но слёзы ребёнка над страдающим человеком могут быть совершенно настоящими.
И вот тут мне хочется сказать Вам, Керен:
может быть, именно поэтому Вы и помните ту школьную линейку спустя столько лет.
Не потому, что советская пропаганда победила.
А потому, что человеческое сердце однажды увидело страдание другого человека.
Ребёнок ещё не знает политической философии.
Он просто видит смерть.
И плачет.
А это уже язык, который понимают и иудейская традиция, и христианство, и просто человеческая совесть.
Поэтому я бы не стал спорить с Вашей памятью.
Я бы сказал Вам: Вы плакали тогда не зря.
Только теперь, став взрослее, мы имеем право задать следующий вопрос:
что именно заставило нас плакать?
И вот здесь мы уже можем отделить человека от мифа, мужество от пропаганды, жертву от политического культа и, наконец, подойти к Голгофе.
Потому что Голгофа задаёт нам самый трудный вопрос:не «кто должен умереть?»
А:«Кто готов отдать себя ради любви?»
И ответ христианства мы знаем.
Это Христос.
Не государство. Не империя. Не партия. Не толпа. Не идеология. Христос.
И поэтому после всего сказанного Вами о Зое Космодемьянской я ещё сильнее убеждаюсь: Ваш последний вопрос был самым главным.
Вы начали с Зои. Вы пришли к толпе. А толпа привела нас к Пилату. Пилат привёл нас к Голгофе. А Голгофа привела нас ко Христу.
И, наверное, именно там и заканчивается советская история о герое и начинается вечная история о Спасителе. Потому что герой умирает. А Христос умирает — и воскресает Герой становится символом. Христос становится Жизнью.
И перед лицом этой тайны каждый человек, каким бы мудрым он ни был, остаётся маленьким. Мы можем анализировать документы. Можем спорить о газетах. Можем исследовать поэму Алигер. Можем разоблачать политические мифы.
Но перед Крестом нам остаётся только одно: смотреть.
И спрашивать себя: А способен ли я сам любить настолько, чтобы отдать жизнь за другого?
Вот этот вопрос уже нельзя переложить ни на Советский Союз, ни на современную Россию, ни на Украину, ни на Америку, ни на любую другую власть.
Он обращён лично ко мне. И лично к Вам. И именно поэтому Керен, я благодарен Вам за этот разговор.
Вы начали с Зои Космодемьянской. А заставили меня снова посмотреть на Крест.
А это, пожалуй, один из самых серьёзных комплиментов, который может получить человек, задающий вопросы.

Слава Богу!

Автор Широков А.А. 23,08,2026 г Киев Украина.