Тётя Лера

Тётя Лера — лучшая мамина подруга, была женщиной в высшей степени интеллигентной и умной. Будучи технарём по образованию и профессии, она постоянно читала художественную литературу. В ящике рабочего стола в конструкторском бюро у неё всегда лежали свежие номера «Иностранной литературы», «Нового мира», «Москвы», а про «Литературку» — «Литературную газету» — и говорить не приходится.
Она не только читала абсолютно всё, но и живо обсуждала прочитанное с сослуживцами и друзьями.
Более того — она была одновременно и нашим литературным критиком, и хозяйкой салона, где собирались интеллектуалы со всего города.
Поразительно, как небольшая комната в хрущёвке вмещала иногда по тридцать и даже пятьдесят человек, и при этом никто из присутствующих не чувствовал тесноты. Все были заняты другим: живо обсуждали события в стране и в мире, новые фильмы и особенно понравившиеся книги.
— История на первый взгляд простая, — делилась тётя Лера своими впечатлениями от очередной прочитанной повести в толстом журнале. — О том, как человек прожил свою жизнь: тяжело и честно.
Она делала паузу и добавляла задумчиво:
— «Шрамы». Это, пожалуй, самое подходящее название для этой повести. Читаешь — вроде ничего особенного. А потом, после прочтения, остаётся необычное послевкусие. Как после грузинского вина.
Она взглядом указывала на бутылку в центре стола, и Газай — неизменный участник салона и виночерпий — тянулся к бутылке и наливал вино дамам. Мужчины пили водку и коньяк.
А потом, вдруг, как гром среди ясного неба, на нас обрушилась новость: тётя Лера уезжает. В Израиль.
Я не поверил и помчался к ней через весь город.
Тётя Лера ничего не сказала в ответ на мой вопросительный взгляд. Молча впустила в комнату.
— Я дам тебе адрес, — сказала она. — Вы с матерью тоже собирайтесь.
— Зачем нам собираться? И куда вы едете? Вы хоть представляете себе?
— Нет, не представляю. Но я очень хорошо представляю, что нас ждёт здесь.
Дочь тёти Леры страдала аутизмом. Но раньше это как-то не ощущалось. У всех свои проблемы и болезни в том числе. Мы принимали Чару такой, какая она есть.
— Вы из-за мыла решили уехать? Из-за этих дурацких талонов?
Она посмотрела на меня, как на ребёнка.
— Ты ещё ничего не понял?
— А что я должен понимать? Сейчас самое время зарабатывать деньги. Все именно этим теперь и заняты — открывают магазины, кооперативы, возят товар из-за границы. А вы, вместо того чтобы что-нибудь делать, собрались непонятно куда. Скоро будет хорошо…
— Неужели ты ещё не понял, что здесь уже никогда ничего не будет?! — как-то даже с надрывом воскликнула она. — Тебе мало Чернобыля?! Мало резни в Андижане и в Сумгаите? Ты не догадываешься, кто будет следующий? Не хочу бежать под пулями! Один раз мы уже так бежали с матерью. А главное — ты на рожи эти посмотри, по телевизору. Ты от них ждёшь чего-то хорошего?!
Я тогда не стал с ней спорить.
— Вольному — воля, — сухо сказал я.
Хотя для всех нас её отъезд означал катастрофу. Мы все — Газай, подруги и друзья тёти Леры — это очень хорошо ощущали. Ведь наверняка без неё мы уже так никогда не соберёмся. Хотя, может, и соберёмся, и даже в гораздо более просторной квартире или доме. Но без тёти Леры это будет уже совсем не то, какими бы умными и начитанными мы ни были.
— У нас тут, слава богу, не Баку и не Сумгаит, вот мы и решили с друзьями открыть свой кооператив.
— Будь очень осторожен, — она с тревогой взглянула на меня.
— Да что там, я своих друзей знаю чуть ли не с детского сада.
— Ты ещё не знаешь, как предают в последний момент, — горько усмехнулась она.
Тётя Лера уехала зимой, сразу после Нового года, прямо в войну. Целый месяц на них с Чарой и другими обитателями Тель-Авива падали иракские ракеты, а мы в это время делали деньги. Кто поумней, на заработанное покупали доллары.
Весна в том году была чудесная — воздух был наполнен благоуханием цветущих деревьев, солнце яркое, но не жгучее. Всё, как обычно. И тут, вместе с природой, проснулась тьма паразитов, которым нужно было за всё платить.
Прошло ещё несколько месяцев, и мы тоже начали оформлять отъезд.
Всё это время мы получали от тёти Леры письма — бодрые и немного наигранные. Она с гордостью писала о том, что теперь у них с Чарой есть своя война и что апельсины в Израиле стоят чуть ли не шекель за пять килограммов. Она хвасталась, что они с дочкой много ездят по стране и что везде очень красиво.
В доказательство вместе с письмами она присылала и фотографии, на которых была тётя Лера, её новые друзья по курсам иврита и местные, о которых мы понятия не имели.
Глаза у тёти Леры были грустные. Единственной, у кого выражение лица и глаз не изменилось, была Чара — дочь тёти Леры.
— Она всегда была слишком умная, — задумчиво сказала мама, увидев фотографии своей подруги. — Мы поэтому все к ней и тянулись. Потому что она умная и отзывчивая. Как это она тогда всё сразу поняла? А мы-то на что-то надеялись…
В Израиль я летел по особой студенческой программе, но пока мне оформляли документы, нужно было где-то перекантоваться. Неделю, а может, и две. Тётя Лера без разговоров согласилась меня принять.
Со времени её отъезда прошло чуть больше года. Но, боже, как же она изменилась за это время, наша тётя Лера!
Она работала на вилле у богатых евреев — убирала, мыла, готовила, сидела с детьми. Хлеб был нелёгким, но тётя Лера была очень довольна.
— Я с ними уже четыре раза в Эйлате была. Сейчас они собираются за границу, и меня тоже берут, — с гордостью говорила она. — На каждый праздник мне дарят новые дорогие вещи и чеки.
Её лицо сделалось совершенно счастливым.
В её съёмной израильской квартире из прежней нашей жизни остались только полки с книгами.
Я помню, как бережно мы паковали эти книги. Из новых были одна-две, не больше. Похоже, к ним давно не притрагивались.
Она без слов поняла мой вопрос.
— Как-то не до них, — сказала она. — Это там, у нас, не было ничего другого, вот и читали всё подряд. А здесь и кроме книг всё есть, чего только душа пожелает. Любые вещи, о которых там мы только мечтали: хоть одежда, хоть телевизор или машина — всё можно себе позволить! За границу поехать — пожалуйста!
Я вспомнил наши посиделки, наши споры о книгах, о политике, о будущем…
Почему тогда нам хватало книг и той миниатюрной квартиры тёти Леры, а теперь…
Но я сдержался и ничего не сказал.
Вечером, за чаем, мы с тётей Лерой разговорились. Я заметил, что она как-то странно смотрит на меня, когда я ел бутерброды с колбасой. Смотрит, как будто считает.
— Давайте я вам заплачу за проживание, — предложил я.
— Ни в коем случае! — запротестовала она. — Здесь такой обычай: нас приняли, теперь мы принимаем.
Но я уже понял, что прежней тёти Леры нет, а значит, нужно что-то решать с жильём.
— У меня здесь друзья в Тель-Авиве, — соврал я. — Хочу их навестить. У них, наверное, и переночую.
— Как хочешь, — сказала она.
Она проводила меня до автобусной остановки.
— Будем на связи, — сказал я дежурную фразу.
Она кивнула.
В тот вечер я арендовал комнату в хостеле и прожил там неделю, пока меня не направили в кибуц, где я учил иврит.
В дальнейшем мы несколько раз виделись с тётей Лерой. Она по-прежнему работала у своих старых хозяев, побывала с ними в Европе, потом — в Америке и загорелась желанием переехать в Штаты. Там ей нравилось всё. Особенно то, как жили её приятели, эмигрировавшие ещё в семидесятые.
Постепенно она изменилась.
Раньше она чем-то была похожа на придворную даму, которая рассыпается в реверансах перед королём и его свитой и свысока смотрит на простолюдинов за пределами дворца.
На своего хозяина — богатого еврея из США,  она смотрела с каким-то почти собачьим восторгом.
Мне довелось однажды встретить всё семейство с прислугой в аэропорту. Они тогда направлялись куда-то в Скандинавию. Я посмотрел на тётю Леру, и мне почему-то стало стыдно, как будто это было связано и со мной.
Зато в банке или в общественном транспорте она смотрела на окружающих с чувством превосходства, словно с высоты своего воображаемого положения.
Превосходство выражал только её взгляд, но комментировать что-либо тётя Лера избегала.
Из Штатов она вернулась совершенно подавленной и поначалу все, кто её знали, терялись в догадках о причинах её состояния. Но всё выяснилось довольно таки быстро.
Мы как раз в тот год купили квартиру, и она была у нас на новоселье.
Стоило мне взять в руки какую-либо вещь, даже обычную авторучку, как она тут же спрашивала:
— Сколько ты за это заплатил?
Получив мой ответ, она говорила:
— В Америке это в четыре раза дешевле.
— В Америке всё гораздо дешевле, — не выдержал присутствовавший при этом Рувен, в прошлом — завсегдатай Лериного салона.
Нервный, очень ранимый, он в то далёкое время жил книгами. У него даже прозвище было на работе: «Книжник». В Израиле он нашёл главную свою книгу и теперь читал её с утра до ночи. Казалось, все книги до этого он читал лишь для того, чтобы найти именно эту.
Сейчас он готовился к экзаменам на даяна — судью раввинского суда.
— Да, в Америке всё дешевле, — повторил он. — Всё, кроме изучения Торы. В Штатах изучение Торы стоит огромных денег. А здесь — это бесплатно.
Он улыбнулся.
Тётя Лера посмотрела на него как на идиота или сумасшедшего.
— Провинция, — презрительно бросила она.
Рувен усмехнулся и отошёл в сторону. Я тоже не стал с ней спорить.
В тот вечер мы больше ели и пили, нежели разговаривали.
Несколько лет мы перезванивались по праздникам, а потом она-таки уехала со своей дочкой в Штаты. Там ей дали старую квартиру — социальное жильё в центре Нью-Джерси, и она прожила там до самой смерти.
Обычная эмигрантская жизнь.
Вот только её перерождения я объяснить никак не могу.