Моя ладья уходит в шторм

Не всем дано узреть в простом — бездонность,
И не у всех язык, чтоб говорить с огнём.
Ты им дарил свою святую искренность,
А в ответ — лишь плевок, приправленный враньём.
Они твердили: «Вкус — есть мера совершенства»,
Но их уста жевали суету.
Им не понять ни бедствия, ни благостного шепотка,
Им не осилить сердца высоту.
Запомни: тот, кто мерит всех по шкале мнимой,
Кто в зеркале не видит ничего,
Всегда найдет изъян в картине неделимой,
Чтоб оправдать ничтожество своё.
Но это цветики, что вянут у порога,
Когда врывается в жилище злая стужа...
Есть рана горше, глубже, злей — от Бога:
Тот, кто был другом, стал твоей же пулей.

Ты помнишь? Помнишь эти клятвы у костра?
Где угли тлели, как и наши души?
«Мы вместе, брат, до самого утра,
Пока последний лучик не потухнет.
Мы выпьем море, если ты захочешь пить,
Мы разделим на части даже солнце.
Никто не сможет нас разъединить,
Пока нам светит месяц за оконцем».
Их голоса звенели, как хрусталь,
Они смотрели с верой прямо в очи.
Они плели из нитей сталь,
Клянясь, что не наступит ночи.
Казалось, мир — лишь крохотный причал,
Где верность — якорь, а любовь — ветрило.
Я верил им. Я яростно молчал,
Когда внутри меня все ныло и горило.

А теперь — пустота.
Не та, что лечит тишиной,
А та, что давит свинцом в висках.
Та, что выела глаза песчаной мглой,
Где вместо крика — только синий страх.
Они ушли. Бесшумно, как вода,
Сквозь пальцы, в никуда, в чужие дали.
И в доме, где звенели голоса,
Лишь эхо повторяет «врали, врали».
Где вы сейчас, цепные псы души?
С кем вы пьете теперь за братство и свободу?
В чужих краях, на чужбине глуши,
Вы предаете новую природу.
А я стою над пропастью своей,
Смотрю в глаза пустой, холодной вечности.
И понимаю — нет уж новостей
От тех, кто клялся в вечной человечности.

Ты думал, боль уходит в молоко?
Нет, боль — она, как ржавчина, въедается.
Но в этом одиночестве глубоком
Душа, она, поверь, перерождается.
Сначала — вой. Собачий, дикий, злой,
Когда мечешься по клетке безвыходной.
Потом — озноб, что скованный плитой,
И кажется, что мир стал преисподней.
Но если ты смотрел в глаза ночи,
Ты знаешь: там, за полосой затменья,
Горят такие яркие лучи,
Что не понятно им без наважденья.
И эта ярость — не огонь, а лёд,
Что закаляет в камень сердцевину.
Она ведет сквозь тысячу невзгод,
Давая сил разбить эту личину.

И пусть сейчас в груди лишь глухота
И слышен стук вины чужой, как поступь,
Я распускаю руки у креста,
Чтоб не нести ни горечи, ни злости.
Я не прощу. Нет, это не прощать,
Когда в спину вонзают клятву брата.
Но я смогу по-новому дышать
И жить без этого проклятого кафтана.
Ты был мне другом? Был. Ты стал ничем.
Лишь силуэт в тумане уходящий.
И я останусь здесь, в краю родимом, нем,
Зато своей дорогой настоящей.

Не бойся тишины. Она — твой щит.
Она не лжет, не молит и не стелет.
Она тебя, как мать, оберегает вид
И шепчет: «Ты один, но ты у цели».
И в этой пустоте, что выжгла всё внутри,
Рождается не горечь, но свобода.
Никто не ждет на этом берегу зари,
Никто не предаст у ворот брода.
Теперь ты сам — и меч, и постамент,
И тишина — твой верный союзник.
Пусть не у всех хороший вкус, момент,
Но ты прошел сквозь этот круговертный ужасник.

Я знаю, как болит от предательства вкус,
Как хочется кричать, крушить и биться.
Но вытри пыль с лица и не печалься, друг.
Пусть воронье кружит — нам не разбиться.
Мы не для всех. Мы для себя — одни.
Но это сила, а не приговор.
И в этой долгой, ледяной тени
Мы плавим из металла свой укор.
Прощай, двуличный мир чужих услад,
Пустых речей и сломанных подмёток.
Я принимаю этот белый ад
И ухожу, не обернувшись, в слот
Своей судьбы. Где нет ни слез, ни фальши,
Где каждый шаг — мой собственный итог.
Я пережил. Я стал собой. Я дальше
Пройду по тонкой кромке этих строк.
Пусть не у всех хороший вкус.
Пусть пустота — но в ней я слышу струны.
Я подниму свой кубок, полный уст,
За тишину, что лечит наши раны.
За то, что мы умеем пережить
Любую боль, любой обман и смуту.
И никому вовек не угодить.
Но мы идем, не сворачивая к худу.
И если друг стал призраком былых лет,
Мы скажем тихо: «Ветер вам в дорогу».
Я не закрою на замок свой свет,
Я не пойду по проторенным многим.
Я выжгу в памяти ваш лживый след
И выпью до глотка свою тревогу.

А после — встану. И пойду один,
По звёздным картам собственного тела.
Я — храм, я — жрец, я — воин и господин
Той пустоты, что петь нас научила смело.
Ладно. Переживу. И это не конец,
А только начало новой песни.
Где буду петь не я, а мой венец,
Оставленный на совести, но не на лезвии.
И пусть не всем дано понять аккорд,
Что рвется из разбитой груди эхом,
Я знаю цену этому стиху:
Он — клятва быть, не показавшись вехом.

Ладно. Спасибо за ад и за рай,
Что вытканы из ваших же улыбок.
Я закрываю дверь. Не забывай,
Что даже пепел не бывает зыбок.
Я пережил. И я иду на свет,
Что теплится внутри, назло обману.
Не всем нам нравиться — не страшно, нет.
Страшней — проснуться утром и не встать у стану.
Но я стою. И я дышу. И я —
Вселенная, что не нуждается в зрителе.
Прощайте, лжедрузья. Моя ладья
Уходит в шторм. Я буду жить, поверьте ли.
Я пережил. И это — мой триумф.
Не в шуме битв, а в тишине мгновенной.
И пусть у вкуса вашего — дурной уклон,
Мой горизонт — безбрежный и священный.