Deus, Americam Servet

Есть страны, которые возникают в силу исторических обстоятельств. А есть страны, которые возникают из мечты о лучшем.
Америка принадлежит к редким историческим явлениям, которые невозможно объяснить только лишь географией, экономикой или устройством политических институтов. За её историей с самого начала стояла идея: человек может начать сначала.
Можно покинуть старый мир и отправиться туда, где ещё не всё определено прошлым. Можно освободиться от сословия, происхождения и места рождения. Можно самому выбрать общину, законы, занятие и образ жизни. Это был не столько эксперимент капитализма, сколько эксперимент свободы.
Но всякий великий исторический эксперимент рано или поздно сталкивается с вопросом: что происходит с идеей, когда она становится государством, системой, экономикой и огромной политической силой?
Именно здесь для меня особенно интересна метаисторическая картина мира Даниила Андреева.
Что Андреев называл метаисторией?
Для Андреева видимая история — войны, революции, государства, экономика, деятельность политиков и судьбы народов — являются лишь внешним слоем происходящего. За ней существует невидимая духовная история. Её он и называл метаисторией.
Это не историческая наука в современном понимании и не теория, которую можно проверить научными методами. Это религиозно-философское представление Андреева о том, что за развитием человеческих цивилизаций стоят духовные силы.
В этой системе особое место занимают несколько понятий.
Эгрегор — духовное образование, связанное с коллективной жизнью народа, государства или другого большого сообщества. Он формируется из многовековых мыслей, чувств, верований, стремлений и поступков людей.
Демиург — высшее духовное начало народа или культуры, связанное с её творческой миссией и движением к свету.
А уицраор здесь является противоположной, демонической стороной государственности. Это сила, которая стремится не к духовному преображению человека, а к власти, господству, расширению и самоутверждению государства.
Поэтому государство в понимании Андреева не является однозначно ни добром, ни злом.
В нём могут одновременно действовать две тенденции: творческий импульс — к развитию и свободе, и демонический — к власти и господству.
Именно поэтому история народа не тождественна истории его государства.
Народ может иметь одну духовную миссию, а государственная машина постепенно двигаться в совершенно ином направлении.
Для понимания Америки это различие чрезвычайно важно.
Америка как «молодая культура»
Андреев писал о Соединённых Штатах как о «восходящей, одарённой огромными потенциями молодой культуре». Он называл её культуру передовой, предприимчивой и, что особенно важно, демократической.
Для Андреева демократия — не просто процедура подсчёта голосов. В ней он видел проявление более глубокой энергии человеческой самостоятельности.
Именно эта энергия и сделала американский эксперимент столь значимым. Америка обещала человеку не готовый рай, она обещала "возможность".
Возможность начать жизнь заново и возможность самому стать автором собственной судьбы.
Поэтому американская мечта оказалась значительно шире понятия самой Америки.
Она стала одним из самых сильных культурных мифов современности.
Но здесь начинается противоречие. Америка была построена на идее свободы, однако расширение нового государства сопровождалось уничтожением свободы других.
Континент не был пустым. Здесь существовали многочисленные коренные народы со своими культурами, политическими системами и духовными традициями. Были войны, вытеснение и разрушение их мира. Было рабство и расовое неравенство. Были гражданская война, насилие и огромная цена территориального расширения.
Поэтому американский эксперимент с самого начала несёт в себе трагический парадокс: страна, провозгласившая свободу, сама не смогла сделать свободу универсальной.
И это уже не только американская проблема, это проблема всякой великой идеи.

Демиург и уицраор
В данном контексте понятие уицраора становится особенно важным. Если демиург связан с высшим творческим предназначением народа, то уицраор представляет собой силу, которая стремится превратить коллективную энергию в инструмент власти. В метаисторической модели Андреева государство может постепенно начать жить ради собственного усиления. Ему уже недостаточно защищать народ и оно хочет любым способом расширяться. Начинает требовать подчинения.
Ему уже недостаточно быть инструментом общества. Оно начинает воспринимать общество как инструмент самого себя.
Поэтому уицраор — это не просто «злой дух государства». Это образ самостоятельно развивающейся воли к власти, которая способна овладеть государственными структурами.
По мысли Андреева у Соединённых Штатов есть собственный уицраор. Его имя — Стэббинг.
Стэббинг занимает особое место в американской метаистории Андреева. В его описании он связан с развитием экономической мощи, монополий, расширением влияния и превращением экономического господства в политическое.
Можно обосновать это примерно так.
Сначала капитал является инструментом человеческой свободы. Предприниматель свободен создавать, а человек свободен владеть. Общество свободно обмениваться.
Но затем накопленная экономическая сила может приобрести собственную логику.
Крупная система начинает стремиться не просто к существованию, а к расширению.
Экономическое влияние превращается в политическое. Политическое — в геополитическое.
И постепенно возникает то, что Андреев описывал как экономическое порабощение и высасывание, за которым может следовать политическое подчинение.
В этом смысле образ Стэбинга приобретает особую выразительность. Он становится метаисторическим образом американской силы, которая забыла, ради чего она была изначально создана.
Но важно не сделать упрощение.
Стэббинг — не вся Америка, так же как государство — не весь народ.
И так же как американская внешняя политика — не вся американская культура.
Андреев описывает борьбу этих сил.
Америка способна одновременно нести в себе огромный творческий потенциал и мощную тенденцию к господству.

Как свобода превращается в систему
Это противоречие можно увидеть и без метаистории.
Сначала человек говорит:
«Я свободен построить собственную жизнь».
Потом система говорит:
«Ты свободен выбирать, что купить».
Это не одно и то же, хоть и звучит похоже.
В первом случае свобода — это способность свободно создавать. Во втором — возможность выбирать внутри уже существующей системы.
Сначала человек создаёт рынок, впоследствии рынок начинает создавать человека.
Сначала предприниматель создаёт предприятие, а после корпорация становится настолько большой, что начинает определять пространство жизни, в котором действуют миллионы людей.
И здесь американская история становится зеркалом всей современной цивилизации.
Потому что почти любая освобождающая идея способна однажды превратиться в институт. А любой институт способен забыть, ради чего он был создан.

История Америки напоминает один из общих законов цивилизаций.
Новая энергия разрушает старый порядок. Затем создаёт новый. А новый порядок постепенно начинает защищать уже не первоначальную идею, а самого себя.
Когда-то Америка была страной людей, которые хотели вырваться из старого мира.
Но со временем она сама обрела свои элиты, корпорации, бюрократию, политические интересы и страх перед переменами.
Энергия нового стала энергией сохранения. И это, возможно, одна из главных причин нынешнего американского кризиса.
Это не просто борьба демократов и республиканцев, конфликт между левыми и правыми, кризис политических институтов.
В более глубоком смысле это может быть кризис самой американской идеи.

Америка должна ответить на вопрос: она существует для сохранения достигнутой силы или сила служит для сохранения свободы?

Кеннеди и другая Америка
Поэтому  здесь уместно вспомнить слова Джона Кеннеди.
В 1961 году он сказал:
«Ask not what your country can do for you — ask what you can do for your country».
«Не спрашивайте, что ваша страна может сделать для вас, — спросите, что вы можете сделать для своей страны».
Но ещё важнее другая часть его речи:
«Ask not what America will do for you, but what together we can do for the freedom of man».
«Не спрашивайте, что Америка сделает для вас, — спросите, что вместе мы можем сделать для свободы человека».
Здесь американская идея выходит за рамки национального успеха. Америка перестаёт быть самоцелью, а становится инструментом свободы человека вообще.
И это принципиально отличается от современной трактовки:
«Америка превыше всего», хотя этот лозунг придуман президентом В. Вильсоном ещё в 1916.
Сила сама по себе ничего не говорит о духовном направлении цивилизации.
Можно быть сильным и свободным, а можно быть сильным и превратиться в империю, зависимую от своего величия. Можно обладать огромным богатством, но при этом потерять сам смысл своего развития. Можно победить всех внешних врагов, но в итоге проиграть самому себе.
Именно здесь проходит граница между демиургической и уицраорической логикой Андреева.
Первая спрашивает:
«Что мы можем создать?»
Вторая:
«Насколько далеко мы можем распространить свою власть?»

Но у Андреева есть важная мысль, которую легко не заметить, если рассматривать его только как критика государств.
Он видел в культурах не только их недостатки. Он видел их потенции.
Поэтому его характеристика Америки как «молодой культуры» с «огромными потенциями» звучит сегодня особенно важно.
Потенциал — это ещё не результат, это возможность для результата.
Америка могла не реализовать полностью собственное духовное предназначение, но из этого не следует, что сейчас оно исчезло.
Возможно, наоборот. Кризис возникает тогда, когда старая форма уже перестаёт соответствовать первоначальной энергии.
Появляется необходимость нового рождения. Но не возвращения в прошлое, а переход на совершенно другой уровень.

Может ли Америка "начать сначала"?
Возможно, старый принцип «начать сначала» должен однажды примениться к самой Америке.
Не уничтожить её прошлое или  отказаться от её достижений. А освободиться от представления, что достигнутая форма существования является окончательной.
Начать сначала — значит снова и снова задвать себе вопрос: для чего нужна свобода?
Если только для потребления, она превращается в рынок.
Если только для накопления, она превращается в власть капитала.
Если только для индивидуального успеха, однажды она может превратиться в одиночество.
А если только для национального превосходства, то она становится империализмом.
Но если свобода означает возможность человека творить, объединяться, брать ответственность и вместе строить общее будущее, то она снова становится созидательной силой. И тогда американский эксперимент может получить второе дыхание. Не как проект мирового господства, а как поиск новой формы свободного общества.

Что тогда делать со Стэббингом?
В метаисторической логике Андреева уицраор не является вечной судьбой народа.
Культура способна искать другой путь. И тогда задача не в том, чтобы уничтожить Америку, а в том, чтобы разделить Америку и её тень.
Сохранить свободу, творчество, демократию, предпринимательство, инициативу и способность начинать новое, но избежать стремления к господству.
И здесь "американская мечта" оказывается гораздо важнее самой Америки.
Потому что вопрос стоит уже не о судьбе одной страны. Он стоит о судьбе всей цивилизации, построенной на идеях свободы, рынка, индивидуальности и технологической мощи.

Deus, Americam Servet
Поэтому слова «Боже, храни Америку» можно понимать совсем иначе. Не как молитву о сохранении любой её существующей формы. Не как просьбу о победе над другими народами или молитву о бесконечном росте могущества.
Но как молитву о том, чтобы не погибла сама идея свободы. Чтобы человек не превратился в единицу рынка и чтобы  капитал не стал выше человека. Чтобы само государство не стало выше общества и чтобы демократия не превратилась в одну лишь процедуру.
И чтобы тот самый первоначальный американский импульс — способность человека начать сначала, не оказался окончательно погребён под слоями созданной им системы.
Андреев видел в Америке молодую культуру с огромными потенциями. Кеннеди говорил о том, что главным вопросом должна быть не выгода Америки, а то, что вместе можно сделать для свободы человека во всем мире.
Между этими двумя голосами, русского метаисторического мыслителя и американского президента, существует удивительное пространство для диалога.
Они оба, каждый на своём языке, оставляют место для будущего и потому, возможно, вопрос сегодня звучит не так:
«Станет ли Америка снова великой?»
А гораздо сложнее:
«Сможет ли Америка снова стать свободной?»
Если да, то это будет не возвращение в прошлое. Это будет новое начало.
Не Америка как империя, рынок или сверхдержава, а Америка как продолжающийся эксперимент человечества с одной из самых трудных идей: может ли свободный человек научиться строить свободный мир?

Сэмюэль Дженнингс написал свою картину в далёком 1792 году. В ней нет иронии над американской свободой — напротив, это голос той Америки, которая верила, что свобода должна быть расширена на человека, а не принадлежать только части общества. Свобода здесь соседствует с искусством, знанием и освобождением от рабства.
И спустя более двух столетий мы можем снова посмотреть на эту картину и спросить: что произошло с этой мечтой? Что произошло с той энергией свободы, которая когда-то заставляла людей верить, что новый мир может быть устроен иначе?
Исчезла ли она или просто оказалась погребена под созданной ею самой системой?

И тогда:
Deus, Americam Servet.
Боже, храни Америку.
Но прежде всего — храни ту свободу, ради которой она когда-то появилась.


Иллюстрация:
Samuel Jennings, "Liberty Displaying the Arts and Sciences, or The Genius of America Encouraging the Emancipation of the Blacks" (1792)