Горько-светлый над сплетнями

«Горько-светлый над сплетнями»

Я слушал о себе чужие пересуды,
Как слушают дождя бессмысленный набат:
То шепот за спиной, то ядовитый ропот,
То смех, где каждый звук — непрошеный солдат.

Они меня судили с легкостью пророков,
Сидящих у окна на кухнях и в сетях;
Им проще объяснить чужую боль пороком,
Чем разглядеть огонь в обугленных костях.

Я наливал в бокал густой закат вечерний,
И город подо мной сиял, как древний трон;
Внизу кипела жизнь, спешили чьи-то тени,
А я стоял над ней, свободен и смешон.

Свободен — потому что больше не оправдываюсь,
Смешон — потому что верил в честный суд;
Но кто не шел со мной сквозь ночь и одиночество,
Тому не знать, за что меня теперь клянут.

Пусть говорят: я падал, пил, любил без меры,
Пусть сочиняют мне биографию из ран;
Но каждый слух о мне — лишь жалкая попытка
Поставить на цепь мой внутренний ураган.

Я видел лица тех, кто ласково улыбкой
Подносит яд, завернутый в совет;
Они зовут заботой собственную зависть,
А правдой называют плохо спрятанный бред.

И я пытался понять: они меня порочат
Или невольно строят пьедестал?
Ведь чем сильнее в спину мне бросали камни,
Тем выше я над их дворами вырастал.

Сплетни — это дым от слабого костра,
Который раздувают рты без кислорода;
А я — не дым, я пламя на ветру,
Я был рожден из внутренней свободы.

Я пил не для забвения — для вкуса высоты,
Для терпкости минут, что не купить на сдачу;
За тех, кто предавал, я поднимал бокал,
И становился крепче, а не падал в плач.

Мой город раскрывался золотыми крышами,
Как книга, где никто не дочитал меня;
И птицы в небе, черными запятыми,
Писали фразу: “Живи, пока горит заря”.

А те, кто снизу крикнет: “Он опять не с нами”,
Пускай запомнят мой спокойный силуэт:
Я не обязан помещаться в их карманы,
Я не обязан уменьшаться под их свет.

Я слишком долго слушал чужие приговоры,
Как будто в них был ключ от моего пути;
Но понял: если каждый пес лает у забора,
Не каждый должен в душу мне войти.

Теперь я выбираю тишину над шумом,
Вино над ложью, небо над толпой;
Не потому, что горд, а потому что выжил,
Не потому, что свят, а потому что свой.

Пускай меня рекламируют злые языки,
Пускай разносят имя, будто пепел по кварталам;
Я благодарен им: они кричат бесплатно
О том, что я живу не тускло и не мало.

Пускай в чужих рассказах я безумен, грешен, странен,
Пускай во мне найдут семь демонов и лед;
Но если человек им так необходим для сплетен,
Значит, он идет туда, где их не проведет.

Мне больше не нужна печать одобрения,
Ни чей-то тихий кивок, ни общий хор;
Мужчина становится мужчиной не от славы,
А от умения выдержать позор.

Я знаю цену взглядам, сжатым кулакам,
Знаю вес молчанья после клеветы;
Но я несу себя, как факел над мостами,
Чтобы самому не потеряться в темноте.

Да, я ошибался — и не прячу эти шрамы,
Они блестят под кожей, как священный металл;
Я падал на колени не перед людьми,
А перед Богом, когда силы собирал.

И если кто-то хочет снова мне придумать
Падение, интригу, грязь или роман —
Пусть пишет смело: жизнь моя большая сцена,
Где каждый враг — всего лишь пыльный реквизит и туман.

Я не святой на иконе, не герой без слабости,
Не каменный король с холодною душой;
Я просто человек, который выбрал ясность
И вышел из толпы с поднятой головой.

Моя свобода пахнет ветром и вином,
Соленым небом, камнем старой башни;
И каждый новый слух, летящий мне вослед,
Становится ступенью, а не страшной казнью.

Так пусть же говорят — им нужно чем-то жить,
Им надо чью-то искру превращать в пожары;
А я подниму бокал за всех своих врагов,
За их бессильный яд и жалкие удары.

Я выпью за себя — не гордо, а спокойно,
За сердце, что не стало рынком для толпы;
За то, что я умею в одиночестве смеяться,
Когда вокруг считают падшие столбы.

И если завтра снова город загудит,
Сложив мое имя в чужую легенду,
Я улыбнусь: пусть ветер носит сор —
Он не способен сдвинуть с места гору.

Я жив. Я наслаждаюсь. Я иду.
Я больше не прошу толпу быть справедливой.
Пусть сплетни лают где-то внизу —
А я стою над ними, горько-светлый и счастливый.