Другой город

1.

  Он умер в четверг, в три часа дня, от того, что врачи называют «острая сердечная недостаточность», а соседи — «ну, допился таки, Серега».

  Серега лежал на продавленном диване, смотрел в потолок и чувствовал себя полным идиотом. Не от боли. От нелепости. Он только что хотел встать, чтобы выключить чайник, который свистел на кухне, и вот — бац. Сердце. Чайник, кстати, так и не выключился. Серега подумал, что это символично. Всю жизнь что-то свистело, а он не мог встать и выключить.

  Потом было темно. Потом был свет. Не туннель, нет. Вся эта ерунда с белым светом в конце — для тех, кто верит в метафоры. Серега верил в крепкий чай и заначку под матрасом. Поэтому он просто открыл глаза.

  Он лежал на полу. В какой-то комнате. Комната была точь-в-точь его собственная, до последней трещины на обоях, но… как будто чужая. Чужая потому, что пропал запах. Запах старого табака, кислого пива и несвежих носков, который был его личным, родным «Олд Спайсом», исчез. Вместо него пахло озоном и сухой штукатуркой. Как в новостройке, где еще никто не жил, но уже завезли мебель.

2.

  Он сел. Тело слушалось. Даже лучше, чем раньше. Не ныла спина, не стреляло в колене. Он пошарил рукой под матрасом. Заначки не было.

— Твою мать, — сказал Серега. Голос звучал глухо, как из бочки.

  Он встал, прошел на кухню. Чайника не было. Вообще ничего не было. Ни грязных кружек, ни пустых бутылок, ни крошек на столе. Абсолютная стерильность. Это напомнило ему съемную квартиру, которую он снимал в двадцать лет: пусто, холодно и непонятно, где искать ложку.

  Серега подошел к окну. За окном был не его двор с гаражами-ракушками и пьяной бабой Нюрой на скамейке. Там был двор. Такой же советский, с качелями и тополями, но… с другим асфальтом. Более серым, что ли. И деревья стояли не так. Чуть левее.

— Приехали, — пробормотал он.

  Он понял. Это как переехать. Ты вроде бы в той же стране, в том же городе, даже район похож, но — нет. Магазин «Пятерочка» в пяти минутах ходьбы остался, но теперь называется «Продукты у дома», и продавщица там не Любка, а какая-то строгая тетка, которая не дает в долг до зарплаты. Автобус ходит, но на нем не доехать до его завода, потому что завода больше нет. Вообще.

3.

  Он вышел на лестничную площадку. Соседней двери не было. Вместо нее — гладкая серая стена. Словно квартира напротив всегда была частью стены, и дверь — это ошибка архитектора, которую исправили.

— Дима! — крикнул он, вспомнив соседа, с которым пил самогон по средам.

  Тишина. Только где-то внизу, этажом ниже, хлопнула дверь, и послышались шаги. Новые шаги. Чужие.

  Серега спустился. Двор был пуст. Качели скрипели сами по себе, от ветра. На скамейке лежала газета. Он поднял ее. Газета была его, местной, «Вечерка», но номер был странный — дата стояла такая, какой не было в календаре. 32 мая. Он усмехнулся.

4.

  Он решил идти к центру. Ноги сами несли по привычному маршруту. Он прошел мимо ларька, где брал пиво. Ларек стоял, но ржавый, закрытый, намертво заколоченный досками. «Как же я теперь без пива?» — панически подумал Серега. И тут же понял, что ему не хочется пить. Вообще. И не хочется курить. А ведь он курил с четырнадцати лет.

  Это было первое потрясение. Чувство такое, будто отняли что-то жизненно важное, но вместе с этим подарили какую-то странную свободу. Он прошел мимо парка. Там, где обычно гуляли мамаши с колясками, стояли понурые люди в одинаковых серых пальто. Они не разговаривали. Просто стояли и смотрели на фонтан. Фонтан не работал.

  Серега подошел к одному из них. Мужик был как мужик, лысый, с щетиной.

— Здорова, — сказал Серега.

  Мужик повернул голову. Взгляд у него был стеклянный, как у сома на прилавке.

— Здорова, — ответил мужик безжизненно.

— Где мы?

— В городе, — сказал мужик и отвернулся.

— В каком городе?

  Мужик пожал плечами:

— В том же. Только без приправ.

— Чего?

— Без приправ, — повторил мужик. — Ты пил, курил, баб любил. А тут нет баб. Нет пива. Нет даже нормальной злости. Чистое мясо. Без соли.

  Серега отошел. От этого разговора стало муторно. «Без приправ» — это же хуже, чем ад. Ад — это хоть эмоция. Там можно гореть, бояться, жалеть себя. А тут — серая тоска без возможности даже выпить, чтобы эту тоску заглушить.

5.

  Вечером он забрел в какое-то общежитие. Там жили такие же переехавшие. Точнее, не жили, а существовали. Сидели на койках, смотрели в стены. Кто-то пытался резать вены, но кровь не шла — все заживало на глазах. Кто-то молился, но потолок не разверзался.

  Серега сел на свободную койку. Рядом лежал мужик с нашивкой летчика.

— Ты чего здесь? — спросил Серега.

— Сбился с курса, — ответил летчик. — В сорок пятом.

— Давно, — хмыкнул Серега.

— Для них — давно, — кивнул летчик на потолок. — А для нас — день сурка. Я каждый день просыпаюсь в кабине, вижу землю, которая приближается, и думаю: «Ну, сейчас перезагружусь, и по-новой». Но не перезагружается. Просто… вот он я.

— Скучно? — спросил Серега.

— Скучно, — согласился летчик. — Но там, — он ткнул пальцем вверх, в сторону «старой жизни», — там было больно. А здесь — нет. Здесь спокойно. Как в анабиозе.

— И это лучше?

— Не знаю. Но назад не тянет. Представь, что ты уехал из родной деревни в Москву. Деревня сгорела. Туда не вернуться. Ты можешь целый день смотреть на карту, вспоминать, где стоял твой дом, но колодец зарос, яблони срубили. Даже воздуха того нет. А здесь — своя погода. Холодная, сырая, но своя.

6.

  Серега начал привыкать. Он обнаружил, что может есть — еда была пресной, но сытной. Похоже на больничную столовую. Можно было спать, но сны не снились. Можно было двигаться — ходить по этому странному городу, который походил на его родной, как близнец, но с другой родинкой.

  Он нашел свой старый завод. Завод стоял. Даже дымил, но дым был белый и не пах. Серега зашел в цех. Там работали люди. Те же лица, что он помнил: Васька-сварщик, дядя Коля из ОТК. Они выглядели моложе и спокойнее.

— Серега! — крикнул Васька. — А ты чего без пропуска?

— Какой пропуск? Я умер! — сказал Серега.

— Ну и что? — удивился Васька. — Мы все умерли. Ты тут работать будешь или как?

— А зарплата?

— Зачем тебе зарплата? Здесь нечего купить.

  И это была правда. Деньги были, бумажки, но ими нельзя было расплатиться в магазинах. Потому что магазины не работали как раньше. Там просто стояли витрины с муляжами.

— И зачем вы работаете? — спросил Серега.

— А чтобы время шло, — сказал Васька. — Если ничего не делать, время останавливается. Мы уже пробовали. Стояли месяц на месте. Скука смертная, — он осекся. — Ну, ты понял.

7.

  Серега устроился работать сторожем. Он сидел в будке, смотрел на пустой двор и думал. Думал о своей жизни. О том, как он прогулял школу, как бросил жену, которая, кажется, его любила, как не съездил к матери в больницу, когда она звонила и плакала.

  В «той» жизни он всегда находил оправдания: устал, деньги нужны, дела. Тут оправданий не было. Была только бесконечная череда часов, и каждую минуту он проживал заново свои косяки. Он видел их настолько отчетливо, будто смотрел кино в замедленной съемке. Вот он нажимает кнопку «отбой», когда мать звонит в пятый раз. Вот он швыряет тарелку в стену. Вот он говорит жене: «Пошла ты». И все это висит в воздухе, как тот забытый свистящий чайник.

  Но самое странное — он не чувствовал вины. Здесь это чувство атрофировалось. Он просто видел факты. «Я был козлом», — констатировал Серега. И ему было все равно. Как будто он смотрел чужую жизнь.

— Это защита, — сказал ему однажды местный философ, такой же померший алкоголик по имени Кеша. — Там ты переживал, потому что были гормоны. А тут — один чистый разум. Или подобие.

— А сердце?

— А сердце не болит, — улыбнулся Кеша. — Здесь нет сердец. Только память о сердце.

8.

  Через неделю (или через год — время текло по-другому, без солнца и луны) Серега понял главное. Это место не наказание и не награда. Это просто следующий пункт назначения.

  Как переезд. Ты можешь ныть, что в старом городе было лучше: пирожки пекли вкуснее, трамваи ходили чаще, люди были добрее. Но ты туда не вернешься. Потому что старый город — это прошлое. Даже если ты жил в нем скверно, свистел чайник, пил водку и бил посуду — это был ТВОЙ город. А теперь ты в другом районе. И тебе нужно учиться жить здесь.

  И самое удивительное — Серега начал замечать нюансы. Тот самый мужик у фонтана, лысый, стоял там не потому, что ему плохо. Он просто ждал. Ждал, когда появится его дочь, которая умерла в детстве. Он знал, что она появится. Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь. И он был спокоен. На той стороне он бы с ума сошел от ожидания. Здесь — он мог ждать вечность, и это было нормально.

  Серега вдруг подумал о своей бывшей жене, Ирке. Она, наверное, сейчас там, на «той стороне» (как он теперь называл старую жизнь), пьет чай и ругает его последними словами. А может, уже забыла. И Серега понял, что ему плевать. Не из-за цинизма, а потому что «там» — это уже сценарий, который закончился. Здесь — новый сценарий. Он даже не знал, что будет в следующей главе.

9.

  Однажды он наткнулся на старую женщину, которая сидела в сквере и перебирала листья. Она была седая, с добрым лицом. Серега сел рядом.

— Бабуль, ты давно здесь?

— Со дня смерти мужа, — сказала она. — Тыщу лет назад.

— Не скучно?

— Скучно, — вздохнула она. — Но я бы не вернулась. Там я боялась, что со мной случится инфаркт, что упаду, что некому будет воды подать. А здесь — ничего не боишься. Даже одиночества. Оно как фон. Как белый шум.

— Но это же хуже?

— Может быть. Но это ДРУГОЕ. Представь, что ты привык пить сладкий кофе. А тут тебе дают травяной чай. Сначала мерзко. Потом привыкаешь. А потом понимаешь, что в сладком кофе слишком много сахара, и ты был дурак, что пил его литрами. Хотя, если честно, — она подмигнула, — я бы и сейчас выпила чашку кофе. Но его нет.

  Серега засмеялся. Впервые за все время. Смех был сухой, каркающий, но это был смех.

10.

  Он побрел в сторону вокзала. Вокзал в этом городе был огромный, как музей. Поезда стояли на путях, но никогда не отправлялись. Проводницы сидели в вагонах, пили чай из алюминиевых кружек.

— Куда идет этот поезд? — спросил Серега проводницу.

— Вам надо? — спросила она.

— А что там?

— Там тоже город. Но другой.

— А этот куда?

— Это поезд для тех, кто застрял. Вы можете сесть и уехать. Но там, куда вы приедете, уже не будет даже этого — ни фонтана, ни заколоченных ларьков. Там вообще ничего не будет. Только вы и бесконечность.

Серега присвистнул.

— А кто туда ездит?

— Те, кого мы называем святыми, — сказала проводница равнодушно. — Или те, кто слишком много осознал. Им становится тесно даже здесь.

  Серега не сел в поезд. Он был простым слесарем-алкоголиком, он не был святым. Ему нужно было привыкнуть к этому городу, как привыкают к смене обстановки. Он пошел обратно в общежитие, лег на койку и закрыл глаза.

11.

  И тут случилось то, что он не мог предвидеть.

  Он открыл глаза и увидел потолок. Старый, с желтым пятном от протекшей крыши. Запах — родной, кислый, табачный. Чайник на кухне все еще свистел.

  Серега вскочил. Он был жив. Сердце билось, правда, с перебоями, но билось. Это был его диван, его комната, его заплесневелый хлеб на столе.

— Охренеть, — выдохнул он. — Это был сон? Я вернулся?

  Он подошел к кухне, выключил чайник. Руки тряслись. Он посмотрел в окно. Баба Нюра сидела на скамейке, пила пиво и материлась на прохожих. Гаражи-ракушки стояли на месте. Все было тем же. Он вернулся. Но почему? За что?

  Серега схватил телефон. На нем было четырнадцать пропущенных от Ирки. Он перезвонил. Она не взяла. Тогда он набрал старого дружка, с которым не разговаривал пять лет.

— Серега? Ты? — удивились на том конце. — Ты же… ты же умер! Говорили, что сердце!

— Не умер я, — сказал Серега. — Приснилось.

— Ну ты даешь, — хмыкнули. — Хорош пугать. В общем, ты это, я тут узнал, твоя Ирка замуж выходит. Слышал?

  Серега замер. Ирка замуж? Пока он тут лежал с «остановкой сердца»? Или пока его не было?

— Да она… она ж моя бывшая, — сказал Серега.

— Ну, вы же развелись. Она молодая, красивая. А ты — овощ.

  Серега бросил трубку. Он побежал к ней. Через полгорода, задыхаясь, с колотьем в груди. Он влетел в ее подъезд, постучал в дверь. Открыла Ирка. Красивая, накрашенная, чужая. За ее спиной стоял какой-то мужик в пиджаке, с серьезным лицом.

— Сережа, — сказала она спокойно. — Ты чего?

— Я… я там был, — выдохнул Серега. — Я вернулся. Я понял, что мне там не место… Я скучал…

  Она посмотрела на него с легким сожалением, как на забавного ребенка.

— Сереж, — сказала она. — Ты был в коме. Три дня. Врачи вытащили тебя буквально с того света. Но это ничего не меняет. Я все равно выхожу замуж. У нас с тобой — другая история. Она кончилась.

— Но я же вернулся! — закричал он.

— Вернулся, — кивнула она. — Только я уже уехала. Я переехала в другой город. Помнишь? Ты не хотел ехать.

12.

  Она закрыла дверь. Серега постоял в подъезде. В груди болело, но теперь это была настоящая боль, живая. Он пошел домой. Прошел мимо гаража, мимо бабы Нюры. Зашел в квартиру. Себе он показался чужим в этой старой обстановке.

  Он понял. Все то, что он видел «там» — это был не сон и не бред умирающего мозга. Это был настоящий «город» для тех, кто ушел. Но он — вернулся. Только вот возвращение ничего не дало. Его жена вышла замуж. Работу он потерял, пока лежал. Друзья привыкли считать его покойником.

  Он снова был в этом мире, но это был уже не ЕГО мир. Он стал здесь лишним. Как турист, который опоздал на самолет, и пока он летел обратно, все уехали без него.

13.

  Он пошел в магазин, купил бутылку. Пить не хотелось. Он просто держал ее в руках, как якорь старой жизни. Вспомнил, как там, «в городе», не было пива. И как это было тоскливо. Но там не было и этой ломки — от жалости к себе.

  Наутро он проснулся и понял: он не хочет быть здесь. Не потому, что в «том городе» было лучше — там было хуже, серо и пресно. Но в нем была логика. Смерть — это не точка. Это смена прописки.

14.

  Серега снял со стены старый провод от наушников. Он долго смотрел на него. Вспомнил летчика, который каждое утро разбивается. Вспомнил женщину у фонтана, которая ждет дочь. Им там не больно. Им только скучно. Но они ЭТОГО уже не помнят.

— Там нет вины, — прошептал он. — Там нет любви. Но там нет и этой грязной боли.

  Он положил провод обратно.

— Я хочу обратно, — сказал он в пустоту. — Не потому что там хорошо. А потому что там — теперь мое место. Как переехать. Ты привыкаешь к новому городу, даже если он отстой, и тебя тошнит от мысли возвращаться в старый. Потому что старого уже нет. Даже если оно стоит на месте.

15.

  Он лег на диван. Закрыл глаза. И стал ждать. Не врачей, не скорую. Он просто слушал свое сердце. Оно стучало ровно. Серега подумал: «Надо было выключить чайник». Это была его последняя мысль, касающаяся той жизни.

  Сердце остановилось. На этот раз тихо, без свиста.

16.

  Он открыл глаза. Лежал на полу в «том городе». Опять пахло палёной резиной и штукатуркой. Он сел. Время застыло.

  Рядом стоял тот самый лысый мужик из фонтана.

— Зачем вернулся? — спросил мужик.

— Хотел попрощаться, — сказал Серега.

— Попрощался?

— Ага. Теперь я здесь. Насовсем. Надеюсь.

  Мужик пожал плечами:

— Здесь нет «насовсем». Здесь просто «есть». Пойдем, что ли, чай попьем. Или чем это там называют.

  Серега встал, отряхнулся. На кухне в его новой/старой квартире стоял на плите чайник. Он свистел. Серега выключил его.

— Свистишь, — буркнул он чайнику. — Сколько можно.

17.

  Они сидели на кухне с лысым мужиком. Пили горячую воду без заварки, потому что чая здесь не было. Но она грела.

— Скучно, — сказал Серега.

— Зато понятно, — сказал мужик. — На той стороне — ад. Здесь — сублимация. Ты — кусок льда в стакане. Ты есть, ты виден, но ты просто таешь бесконечно.

— А что дальше?

— Дальше? — мужик посмотрел в окно. — Дальше будет другой город. Еще дальше. Мы здесь — как транзитный пункт. Вырастешь из этого — поедешь на том поезде.

— Я видел тот поезд.

— И не сел. Дурак. Потому что там — конец личного ада. Там нет даже «я». Но туда надо прийти, а не прыгнуть. Если прыгнешь — размажешься. А если придешь…

  Он замолчал. Серега хотел спросить: «А ты придешь?», но не спросил. Он просто понял, что у него есть еще куча времени, чтобы допить эту горячую воду без вкуса и решить, садиться ему в поезд или нет.

18.

  Через некоторое время (вечность) Серега снова пошел к вокзалу. Поезд стоял. Проводница пила чай.

— Передумал? — спросила она.

— Не знаю, — сказал Серега. — А что там, в конце концов?

— Ничего, — сказала она. — Абсолютно ничего. Никаких «там». Только ты и… ничто. Но это кайф. Знаешь, как когда выпил, упал лицом в подушку, и тебя вырубило. Вот так.

— Это лучше, чем здесь?

— Это не лучше и не хуже, — вздохнула проводница. — Это просто выход. Ты же ходишь в туалет? Не потому что там лучше, чем на диване, а потому что надо. Вот и это — потребность. Переход на новый уровень.

  Серега посмотрел на состав. Вагоны уходили в дымку, которой не было на горизонте.

19.

— Ну, пока, — сказал Серега лысому мужику, который пришел проводить его. — Ты как же?

— Я подожду дочку, — сказал мужик. — А когда она придет, мы сядем вместе.

— А если она не придет?

— Значит, не судьба. Я буду стоять у фонтана. Мне несложно.

  Серега пожал ему руку. Рука была теплая, живая. Он зашел в вагон. Внутри было пусто. Мягкие сиденья, как в электричке. Двери закрылись. Поезд дернулся и поехал.

20.

  Серега сидел у окна. За окном проплывал его «город»: серые дома, заколоченные ларьки, тот самый фонтан. Потом город исчез. Поезд ехал по пустоте.

  Серега закрыл глаза. Ждал покоя.

  Вдруг состав остановился. Двери открылись.

  Серега вышел. Он стоял посреди поля. Поле было зеленое, с одуванчиками. Солнце — настоящее, теплое, какого не было ни там, ни здесь.

  Он обернулся. Поезда не было.

  Вдалеке стоял дом. Деревянный, с резными наличниками. На крыльце сидела женщина. Серега пригляделся. Это была его мать. Та, которой он не дал дозвониться в больницу.

  Она улыбалась и махала ему рукой.

— Сынок, — крикнула она. — Я знала, что ты приедешь.

  Серега хотел заплакать, но слез не было. Только ком в горле. Он пошел к ней.

  И только подойдя к калитке, он услышал звук. Свист. Чайник свистел в доме. Мать засмеялась:

— Вечно я его забываю выключить. Заходи, я налью настоящего чая. С вареньем.

  Серега вошел во двор. Он ничего не понимал. Где «ничто», которое обещала проводница? Где «бесконечность» и "развоплощение"?

Он вошел в дом. Чайник кипел. На столе стоял пирог.

  Мать смотрела на него с любовью.

— Ты думал, — сказала она, — что это переход на новый уровень. Что там, за смертью — серость или пустота. А я тебе скажу: это просто другой город. Но иногда, когда приходит настоящий новый уровень, это настолько сильно отличается от старого, что тебе кажется — это третья стадия. На самом деле это просто возвращение домой.

— А как же… — заикнулся он. — Все эти законы? Проводница? Поезд?

— Это для тех, кто слишком привязан к "я", — сказала мать. — А ты смог простить себя. Поэтому пропуск действителен. Но запомни, Сережа: никогда не знаешь, что там, за следующим поворотом. Может, рай. Может, ад. А может — всего лишь кухня с горячим чаем.

— Я хочу остаться здесь, — сказал Серега.

— Здесь и оставайся, — кивнула мать. — Пока не захочешь опять переезжать.

  Он сел за стол. Чай был сладким. Варенье — малиновое. Окно открыто, ветер колышет занавески. Серега понял, что наконец-то выключил тот, самый первый чайник в своей голове. Теперь он был не просто переехавшим. Он был дома. Только дом этот был настолько далеким и близким одновременно, что он знал: назад, в "тот" мир, к бабе Нюре и пустым бутылкам — дороги больше нет. И это было самое правильное из всего, что с ним случилось.

  Но за окном, среди маминых цветов, он заметил на скамейке того самого лысого мужика. Мужик сидел и улыбался, а рядом с ним сидела маленькая девочка с бантиками.

— Ну и чудеса, — хмыкнул Серега, отпивая чай.

  А чайник на плите снова начинал тихонько посвистывать, напоминая, что в любом мире, даже самом идеальном, есть своя бытовуха.

  И это было хорошо…